Пой. История Тома Фрая

      «Это сексуально рабство?»       Том не успел сосредоточиться на этой мысли, как Дилан углубил поцелуй. Прошло около двух недель, а в квартире не осталось ни одной поверхности, где Дилан бы не нападал на Тома с поцелуями. Святым местом оставалась ванная. В ней нельзя было мусорить, путать баночки, зубные щётки, оставлять брызги на стекле и разбрасывать вещи, которые не относились к ванным принадлежностям. Поэтому привычка Тома есть чипсы в ванной, читая книгу или слушая музыку, испарилась в ту же секунду, как из рук Дилана от удивления выпала зубная нить. Парни медленно но верно притирались друг к другу, с лёгкостью избегая острых углов. Никто из них не стремился искать работу, стараясь по привычке больше отдыхать летом. Благо общий бюджет на аренду квартиры позволял ещё немного времени потратить на такую ерунду, как долгие французике поцелуи. Единственной омрачающей мелочью было положение пятой точки Тома на электрической плите. Стоит Дилану сейчас случайно задеть выключатель, и заказанную курицу под соусом барбекю можно будет отменить. Он постарался отстраниться, но чужая рука нагло вцепилась в волосы, оттягивая голову в сторону, а губы спустились на шею. Ситуация начинала накаляться.       «Меня прямо здесь и сейчас отжарят!» — Ну что ты, как уж на сковородке? — Дилан отстранился и недовольно зыркнул на парня. — Не собираюсь я лишать тебя девственности на плите, успокойся. В конце концов у нас есть кровать и кухонный стол.       «Очень смешно!» — Ладно, ладно, вот твой блокнот, покажи мне, насколько ты возмущен! — Дилан улыбнулся и поцеловал Тома в лоб, пока тот строчил на листе, как ненормальный. Они переместились от пожароопасного места на диван. — Ты чего там решил мне книгу жалоб заполнить? Ну, подумаешь, поставил парочку засосов на шее, переживешь. Я хотя бы не царапаюсь! — возмущался без причины Дилан. Том же остановился, но через секунду продолжил писать с утроенной силой. — Дать второй блокнот? — Нет! — Том отдал ему листок. — Мы целыми днями только и делаем, что целуемся, готовим, едим, смотрим глупые сериалы и фильмы,едим, потом опять целуемся, чистим зубы и идем в кровать и там снова целуемся! — он махал этой бумажкой перед Диланом, пока тот не вырвал её и не прочитал нормально. — Мне скучно. Нужно придумать, чем заняться. — Сексом? — попытал счастье Дилан. — Говорят, весело. Я не проверял, мне мальчишки рассказывали, — Том залился краской от наглых намеков и ткнул в лицо возмутителя спокойствия бумажку. — Я говорил о долгосрочной перспективе! — выдохнул парень, показывая листок. Том на секунду задумался. Дилан время от времени шутил про секс и необходимость переходить на следующий этап отношений, однако ещё ни разу не распускал руки. Слова явно расходились с делом. И это скорее настораживало, чем успокаивало. Том-то не против. — А ты думал, мы займемся им один раз? — Дилан возмущенно вскинул брови. — Дурачок? Или да? — он закатил глаза на очередное письмо Тома. Парень хмыкнул. Их диалоги иногда напоминали самую отвратительную актёрскою игру. После каждой фразы Дилана была пауза, пока Том искал на какой поверхности выразить своё возмущение. Чаще они не могли найти ручку. — Нет! Я про совместные занятия! Пока я не могу… — Дилан присмотрелся, в конце предложения было зачёркнуто слово «петь». — Мы должны чем-то заниматься. Как думаешь, может нам начать бегать по утрам? Или ходить в тренажерный зал? Пицца рано или поздно скажется на наших животах. — он протянул бумажку. — А может на какие-нибудь курсы или плаванье? — Дилан сидел с веером предложений от Тома. — Ну что? — Всё на самом деле неплохо, детка, — он свел брови на переносице. — Вот только, думаю, до тех пор, пока ты зачёркиваешь вот это слово, — Дилан показал Тому бумажку. — Заниматься там, где много народа или придется общаться с людьми, сейчас не самая хорошая идея. Не находишь? — он постарался сказать это помягче.       Том взял блокнот, но Дилан видел, как исчезли запал и игривость. Он понимал какой мысленный ход совершил парень: он вспомнил, почему перестал петь на какое-то время. Наблюдая за ним, казалось, найти выход из этого замкнутого круга невозможно. И несмотря на другие переживания, Дилан понимал, что говорит правду. Даже странная манера выражать свои мысли через песни необходима, вечно обходиться блокнотом и ручкой не выйдет. Он отвёл взгляд, натыкаясь на единственную не разобранную коробку. Там лежали некоторые вещи Ванессы, оставленные Томом на память, и его доска. Дойти до вещей он так и не смог. Парни лишь аккуратно поставили её около стены, чтобы ничего не побить. И всё равно она, как падающая звезда, притягивала внимание при первой возможности. Срочно нужно было подумать или поговорить о чем-то позитивном, сменить тему разговора.Том коснулся колена Дилана, в его руках была ещё одна бумажка с короткой фразой. — В любом случае мы не можем просто сидеть в квартире, пока не кончатся деньги, — Том отвернулся в сторону. — Ты совершенно прав, — он усмехнулся. — Мы всегда можем заняться чем-то по-настоящему полезным. Рано или поздно придётся найти работу. И с превеликой вероятностью, она будет связана с музыкой. Почти все вещи разложены по местам, да тут идеальный порядок! — парень обвел рукой всё помещение. — Давай съездим в ближайший музыкальный магазин и узнаем, чем обшить вторую комнату? — Том наклонил голову. — Это займет какое-то время. Конечно же, можно посмотреть в интернете… Что думаешь? — Прекрасная идея! — Том написал огромный восклицательный знак и начал улыбаться. Он повернул голову к телевизору, и Дилану в лицо тут же прилетел ещё один листок. — Только мы досмотрим ещё одну серию. Мне интересно, останется ли Миндси со своим мужем и будет ли в итоге делать пластику. А ещё тот белобрысый придурок опять разрисовал отцовскую машину. У этих богатеев свои причуды! Не помнишь его имя? — Том смотрел на Дилана с таким наивным ожиданием. — Да мне почём знать. Я запомнил, что он красавчик, большего мне и не нужно, — Дилан сгрёб все бумажки и положил на стол. Он понимал, почему использование доски или телефона намного удобнее. Экоактивисты спустят с них три шкуры, если прознают о бесполезной трате бумаги. — Я пойду сделаю нам бутерброды, — Том одобрительно покачал головой.       Открыв холодильник, Дилан понял, что в магазин им тоже неплохо бы зайти. Они старались чередовать кухни, когда заказывали еду, но в итоге от доброго стакана молока и парочки бутербродов отказаться не могли. Лапша надоела, пицца разонравилась, супы были в разы хуже домашних, от бургеров и картошки рано или поздно начнет расти живот. Парень выглянул из кухни на громкий стук. Это Том в порыве ярости на какую-то очередную подставную выходку главной героини телешоу бросил пульт и промахнулся, уронив на пол. Он виновато оглянулся по сторонам, заметив Дилана, широко улыбнулся и спрятался под одеялом. Закатив глаза, тот вернулся к готовке. Сверхтонкий кусочек мясной вырезки упал на хлеб, сверху салат, помидор и щепотка соли. Бутерброды смахивали на диетические, но именно такой вариант устраивал обоих. Выстроив целую пирамиду, Дилан заглянул в холодильник, достал пачку персикового сока, два стакана, потом посмотрел за спину, на комнату с синтезатором. Сколько могла занять обшивка комнаты? Неделю? Две? Успеет ли он подготовиться к прослушиванию? Дилан встряхнул головой, натянул свою лучшую улыбку и вернулся к Тому. — Том умер от голода, — гласила надпись на листке ровно на том месте, где пятнадцать минут назад сидел Дилан. — Тогда я всё съем сам, — но наглая рука Тома была с ним крайне не согласна, забирая с тарелки сразу два бутерброда. — Вот и не выделывайся, детка. Ешь салатик, — Дилан покосился на парня, который лишь делал вид, что заинтересован шоу. — Слушай, я тут задумался об одной вещи. А почему ты не знаешь языка глухонемых? Если, скажем, под рукой не окажется доски или какой бумажки? — А много по твоему людей знают этот язык? — Том вздохнул, быстро написал пару фраз и показал Дилану. — Ты знаешь? — прочитав это, парень поджал губы. Конечно же, он не знал языка глухонемых. Ему протянули ещё один лист. — Вот видишь. Зачем мне знать то, чего не знает большинство? А музыку… Музыку слушает большее количество людей. Хотя твоё замечание логично. — Уделал ты меня, уделал, не ухмыляйся, — Дилан дотронулся до плеча Тома и выключил телевизор. Тот попытался состроить недовольное лицо, но быстро сдался. — Ты всё равно потерял нить повествования.       «Кто же за неё ещё держался?» — Я понимаю, что существует много песен про любовь и семью, добро и зло, океан и ветер… А как же обыденные вещи? — Дилан посмотрел на кухню. — Сегодня, когда ты так трясся за свою задницу на плите, что бы ты спел? Есть песня, в которой поется: «ей, ты сейчас сожжешь мне джинсы» или «передай сельдерей». Так много нелепых ситуаций, на все песен не наберёшься. Насколько тебе сложно подобрать нужную строчку? И сколько песен ты на самом деле знаешь?       «В том-то и дело, Дилан. Вся проблема моей жизни состоит в подборе той самой строки, которая будет понятна людям. Мама, Джек и Ричард понимали меня без слов, вот в чем их главный секрет. В словах песен всегда содержится больше мыслей, чем кажется на первый взгляд. Музыка обнажает твою душу, и не каждый способен уловить суть между строк. Конечно же, нет подходящей песни, чтобы кто-то передал мне салат или подогрел пасту. А если ты забыл полотенце на полке, приходится петь детские песни про прием ванны. И всё же там, где дар, там порой и проклятие, Дилан. А дети… Дети не всегда понимают тех, кто отличается от них. Может, будет лучше, если я уже никогда не запою. К чему петь, когда никто не понимает? Мама умерла, Джек за несколько сотен километров, а Ричард в золотой клетке. К чему всё это?» — Странно, но люди придумали множество песен про еду, — это то немногое, что Том решает написать на листке. — Как-то справлялся. — Хорошо, с этим, вроде, понятно, а остальное? — Дилан закинул руку ему на плечо. Разговор, казалось парню, утягивает Тома от неприятной темы. К сожалению, только казалось. — Ты помнишь все песни наизусть? — Нет, это тоже довольно странно. Не знаю, почему и как это точно работает, — менее энергично Том протягивал листы Дилану. Такое поведение было явно лучше бездумного взгляда в окно и абсолютной тишины. — Песни, которые я слушал в детстве, никогда не выпадают из головы. Новые надо прослушать несколько раз, но, если их не использовать, в памяти остаются только фрагменты, — Дилан читал, вопросы зрели один за другим. — А почему ты просто не поёшь то, о чём думаешь? — он пропел эти слова. — Или всё завязано именно на процессе запоминания других песен? Если я напишу тебе песню, ты запомнишь её? Каковы критерии? — Я могу лишь повторять то, что слышал. Я человек — вечный кавер. Моя судьба повторять за другими, — он, улыбаясь, протянул листок Дилану.       «Однако суть музыки совсем другая. Каждый человек вкладывает в строчки песен только ему одному известные переживания. Слова отзываются в глубине души поразному, по-особому. Да, может, я с точностью воспроизвожу ноты, у меня идеальные интонации, и всё же каждый раз одна и та же песня звучит иначе. Непостоянство музыки иногда ошеломляет. То, что с легкостью может убить тебя, в других обстоятельствах возвращает к жизни. В мелодии, под которую танцуют миллионы, кто-то слышит лишь тоску и сожаление. Иногда, когда нам плохо, мы включаем грустные песни, чтобы усилить, пропустить через себя каждое слово, образ и чувство. Быть музыкантом не для меня. В век социальных сетей, где людям с талантом уже не надо обивать пороги агентов и лейблов, я всё равно не хочу становится певцом. Мысль о невозможности создать что-то свое, совсем меня не волнует. А вот театр… Мюзиклы. Есть ли хоть один, который я не знаю наизусть? Нет.» — Никто ещё не писал для меня песен, Дилан. Откуда мне знать? Но есть кое-что странное: чем знаменитее песня, тем легче она запоминается, — Том продолжал улыбаться и протягивать бумажки. — Это довольно непросто. Вся жизнь похожа на подбор нужной пластинки. — Прекрасно, что ты решил связать свою жизнь с музыкой, — Дилан усмехнулся. — Знаешь, не все люди занимаются тем, к чему имеют талант. Иногда сердце не переспоришь. Моя сестра, Линдси, отличный спортсмен, а готовится к поступлению на юридический. Хочет быть адвокатом и возиться в бумажках. — Кого-то мне это напоминает, — Том неровно вывел фразу на бумажке, но Дилану отчего-то её не показал. Конфликт, случившийся из-за его ухода с ужина, всё ещё отдавался неприятным уколом вины в грудь. Мысли против желания парня вновь понесли его домой. Там, где уже растут не его цветы, там где уже никого нет.       Прошло чуть больше недели, как они сбалансировали свою жизнь в квартире, а ни Джек, ни Ричард почти не выходили на связь. И под «почти» Том понимал только Джека. Он прислал сообщение в их общий чат на фейсбуке о том, что всё хорошо и связаться с Ричардом не получится ещё какое-то время. Логика подсказывала, первая весточка от друга прилетит лишь с началом учебы, когда рвать когти куда-либо будет поздно. Мистер Альварес не без основания надеялся, что студенческая жизнь и новые друзья утянут сына, как подводные течения, и он остепенится. И, по всей видимости, он прекрасно справлялся с задачей по ограничению Ричарда. Джек же написал, что наконец-то нашел работу в супермаркете и готовится к осени, берет дополнительные смены и продолжает учиться. Правда на этом их общение закончилось. С того самого момента друг не появлялся в сети. О маме он пока запретил себе думать: любое воспоминание о ней вгоняло в прострацию и разламывало грудину. Сейчас у него не осталось никого. Никого, кроме Дилана. Том повернулся к нему и улыбнулся, стараясь скрыть настоящие эмоции. — А если ты вдруг захочешь выучить другой язык, к примеру? Что будешь делать? Как ты понимаешь иностранные слова? — Дилан, казалось, хранил в себе эти вопросы с их первой встречи. Жаль, Том сам не до конца разобрался во всём этом. — Я знаю несколько испанских песен. Знаю их перевод и при необходимости могу их использовать. Понятное дело, лишь Ричард в моем окружении знает испанский так хорошо, чтобы осознать к чему я вообще запел, — Том вспомнил, как бабушка друга хвалила его за акцент и упрекала остальную семью. Он неожиданно понял, что неприятный разговор начал превращаться в ностальгический вечер. — Я не думал всерьёз о других языках. В школе выполнял лишь письменные задания, и всё на этом. В планах не было переезда как-то… — Том пожал плечами и протянул ещё один листок. — И последний вопрос перед тем, как мы пойдем, — Дилан отложил телефон в сторону. — Ты не думал завести профессиональный аккаунт в социальных сетях? Хотя бы инстаграм? Если ты однажды хочешь стать звездой, нужно будет как-то раскручиваться, общаться с фанатами, реклама важна, — он остановился на мгновение. — У тебя лишь фотография какого-то цветка и всё.       «Дилан, не "если", а "когда" я стану звездой.» — Пока что я человек без имени, — он протянул листок Дилану. Тот в свою очередь чуть не задохнулся от возмущения. По словам сестры, Том в прошлом году выиграл в национальных по хоровому пению в качестве солиста. Людей, способных достичь подобного, единицы, а парень охарактеризовал себя как "человек без имени». Дилан незаметно сжал руку в кулак. — Раскрутка социальных сетей — важный ход в жизни современного исполнителя или актера. Не хватало, чтобы по юношеской глупости тебя воспринимали придурком из-за одного твита по пьянее, — Том покраснел и протянул ещё один листок. — Мы делали много того, чего лучше не делать. Интернет помнит всё. — Это точно. — Цветок — это выращенная мамой когда-то лилия. В тот день она сказала, что я единственный на свете, кто прекрасней неё. Остальные лишь напрашиваются на комплименты, — и в этот момент произошло то, чего Дилан не ожидал увидеть. Том улыбнулся. Он писал о своей маме без тени грусти. — Прошло лет пять, а она так и не смогла вырастить цветок красивее. Цветы были её страстью. Мы делимся с этим миром только тем, чего у нас в избытке. А моя мама была слишком красива, чтобы жадничать. — Без сомнений, прекрасней Ванессы женщины не найти, — он притянул Тома к себе. — Детка, не хочешь начать собираться? А то магазин закроется, — Дилан заметил некий прогресс в его эмоциональном состоянии. Немного повременив, Том протянул ему последний лист десятого по счету блокнота. — Я скучаю по ней, скучаю по ребятам, но ни за что не вернусь в тот город, — его рука, державшая листок перед лицом Дилана, ослабла и упала на чужое бедро. Комната погрузилась в тишину. Она длилась добрых десять минут, пока каждый из них пытался подобрать слова, чтобы перевернуть страницу и идти дальше. — Я понимаю, детка, понимаю, — Дилан запустил руку в волосы Тома. — Всё уже никогда не будет, как прежде, но мы постараемся сделать это время особенным. Ванесса бы хотела, чтобы ты был счастлив.       «Знаю. Но счастлив ли я?» — Как думаешь, может нам купить ещё нот или струн? —спустя ещё пять минут молчания Дилан резко сменил тему. Он говорил так, будто хотел скрыть что-то неприятное. — В любом случае до закрытия час. В магазин зайти нужно: кончаются продукты, а ещё ты истратил почти все блокноты. — Пошли, пошли, — написал на руке Том и встал с Дилана.       «Ещё немного, и я начну думать, что мне не кажется, что Дилан всячески избегает темы Ричарда и Джека. Его комментарии скупы, сухи или вообще отсутствуют. Он же не думает, раз мы разъехались по разным городам, общение прекратилось? Мы будем встречаться минимум на рождество, дни рождения и другие менее значимые праздники. Если я вдруг проснусь и захочу поехать в гости к Джеку, проблема будет лишь в выборе билетов и отеля. Дилан становится сам не свой, стоит мне уделить кому-то из них чуть больше внимания. Ревность? Глупо, как по мне. Они — мои друзья, о большем никто никогда и не думал. До их появления мы с мамой оставались вдвоём. Они стали незаменимой частью моей жизни и продолжают оставаться, не смотря на сотни километров, разделяющих нас. Я не могу и не хочу разрывать с ними связь. Я очень надеюсь, что все мои наблюдения — это разыгравшаяся от скуки паранойя. Но одно мне необходимо понять, что за карнавал творится в голове Дилана. Его перепады настроения не беспочвенны. И начинают пугать…» — Том, вставай! — Дилан выглянул из кухни и прищурил глаза. — Сейчас так и пойдешь, в трусах и майке!       «Однажды я узнаю, насколько далеко смогу зайти!»       Том побежал к шкафу с одеждой.

***

— Господь, мы добрались до дома!       Парни ввалились в квартиру уже за полночь. В руках у каждого были пакеты, набитые продуктами, вещами из музыкального магазина, едой на вынос. Именно небольшие фирменные пакеты из ресторанов и стали проблемой, по которой раньше вернуться не получилось. Надоевшая за неделю еда превратилась причиной дискуссии в торговом центре, на улице, по пути домой. В итоге они ограбили ближайшую забегаловку со странной корейской едой. Дилан был на сто процентов уверен, что Том ни к чему не притронется. Он фыркал, когда читал длинные и иногда оскорбительные послания на листах, пока его парень скупал половину витрины. Человек, который молился на пиццу, словно Микеланджело из черепашек-ниндзя, не мог отстаивать честь морских огурцов с таким рвением. Дилан облегчённо вздохнул, когда им всё же удалось попасть домой. Теперь им предстоит или голодать, или жевать свои новые кожаные ремни. — Только попробуй не съесть те две тонны моркови под различными соусами, которые ты заказал. Том, не показывай мне язык! — Дилан пылал праведным гневом, пока парень ставил пакеты на стол и, корча рожицы, шёл в ванную с чем-то в руках. — А мы, вроде, хотели начать питаться правильно, считать калории… Как мне прикажете считать калории, если я даже не знаю, как называется эта белая каша?! Гугл между прочим тоже! То ли дело пицца, один кусок и больше нельзя… — Дилан вздохнул и положил свои пакеты рядом со столом. Том появился из ванной. — Да ладно, тут практически всё – овощи под уксусом с разными названиями, — парень вручил Дилану бумажку. — Мне кажется, какая-то из твоих коробочек случайно открылась, — рядом с Томом пронесся вихрь. — Какая? Где? Они стоят кучу денег! Том, какая баночка? — панические крики парня, вероятно, разбудили весь дом.       Пока в ванной проходил тщательный осмотр всех баночек и тюбиков, Том перекладывал еду с самыми непонятными названиями на дно пакетов и закидывал их чем-то отдалённо похожим на обычную еду. Хотя бы издалека… Он надеялся съесть много чего, но Дилан был прав, и ему было слегка боязно пробовать разноцветные штуки с непроизносимыми названиями. План был прост, но содержал в себе много опасностей И самая серьёзная из них — взбешённый Дилан. Он так и не нашёл, какая же крышка оказалась открыта. На лице парня, только что вернувшегося из ванной, царило безумие, смешанное со страхом и вопросами. Тому было непонятно, за что он так сильно цепляется. Косметика – не люди, если кончится или испортится, всегда можно купить новую. Притворившись, что потерял блокнот, он начал кружится по кухне, расставляя пакеты. В итоге его схватили за руку и потянули за собой. Парни встретились глазами. Том засмеялся практически сразу, не выдержав напряжения. — Ах, ты мелкий врунишка! Ты же соврал, да? — Дилан залез руками под футболку Тома и начал щекотать. — И как я мог повестись на такую явную ложь? Пользуешься моим доверием, детка? Не советую, а то одним днем прибегут волки.       «Чтобы повыть на луну?» — Да ладно тебе, ну пошутил немного, — Том протянул ему специально заготовленный лист. — Ты ворчал всю дорогу до дома. Я устал слушать лекции о фунчозе и морковке, — это всё, что парень смог сходу вспомнить из купленного ими. — Давай поедим? — А ты уже перетасовал еду, правильно, лисёныш? Не дай бог я не найду здесь осьминогов фаршированных каракатицей с базиликом, за которые ты написал мне целое сочинение при полном зале покупателей, — Дилан начал рыться.       «Не найдешь. Они в унитазе. Так сказать, вернулись в естественную среду обитания.» —Мы планировали зайти в музыкальный магазин, спросить про звукоизоляцию знающих людей, а в итоге совершили бесполезное гастрономическое путешествие, — Дилан вздохнул и сложил руки на груди. — Хочу поесть и наконец отправиться спать. — Какой же ты скучный, — Том протянул бумажку парню, который шёл в комнату, чтобы переодеться.       Тем временем Том взял из одного пакета два листа с разноцветными объявлениями, достал из холодильника пачку сока и, медленно попивая, начал изучать написанное. Нью-Йорк, что не удивительно, пестрел на шоу, концерты, прослушивания и выступления в театре. Парню определенно не хотелось куда-либо выходить и с кем-либо общаться, а уж тем более петь. Однако он уже ощущал острую нехватку окружающего мира, и их недавняя прогулка по окрестностям района подкрепила это чувство. Он не обязан общаться с кем-то, может просто притвориться немым, потягивая пиво в местном баре и слушать музыку, пока Дилан пропадает днём, исследуя город. Отправляться куда-то дальше Бруклина у Тома желания не было. И пока что-то его внимание привлекло драг-шоу, запланированное на середину июля. Достаточно далеко, чтобы он успел окончательно закиснуть и сорваться на вечеринку. В конце концов он приехал в Нью-Йорк, и не побывать на подобном шоу — настоящее кощунство. Особенно, когда ему обещали разгадать тайну египетского фараона под аккомпанемент Арианы Гранде. Он допил сок, не сводя глаз с объявления.       «Ещё пару дней без музыки, и я забуду, что никак не дотягиваю до Арианы Гранде и снова повторю тот ужас в школе…»       Дилан же шокировано замер у входа на кухню. Большинство пакетов так и остались неубранными, но не это так сильно ошарашило парня. Том достал рекламу, которую им впихнули в одном из магазинов и что-то с интересом читал. И, вряд ли, объявление о новой газонокосилке так сильно встревожило шпиона, а вот приглашение на пробы в «Вестсайдскую историю» да. Оно было таким большим, ярким и вызывающим, что пройти мимо мог только слепой. Дилан задержал дыхание и сжал руки в кулаки, совершенно не зная, как поступить. Он резко забыл, что Тому сейчас совсем не до участия в постановке и последний раз парень пел на могиле матери. Все мысли крутились вокруг роли Тони, дурацкой рекламы и страха. Сон как рукой сняло. Дилан сделал шаг к нему, не отводя взгляд с громкой вывески: «Звездой может стать каждый!». И чем ближе он подходил, тем отчетливее слышались партии главного героя, ярче нарастал конфликт между пуэрториканцами и американцами, громче звучали финальные ноты. Уже не понимая, что делает, Дилан схватил Тома за кисти. Его глаза внимательно смотрели на удивлённое лицо. Обездвиженный и пойманный в плен любитель драг-шоу с трепетом смотрел на потемневшие в тусклом свете кухни глаза.       «Луна лишь отражает солнце.» — Детка, нам ещё нужно посчитать метраж комнаты, — Дилан говорил низко, посылая мурашки по телу Тома. — Если ты будешь всю ночь читать бульварную прессу, мы ляжем спать только под утро. Я договорился с парнями, что позвоню им завтра, пока ты тестировал синтезаторы, — он врал.       «Отпусти руки и дай мне ответить.» — Пошли.       «И вот что опять с ним произошло? Неужели он заметил, как я пялюсь на полуголого мужика в одних стрингах на объявлении. Если так, прошу прощения, но ради чего они его туда поместили? Правильно, привлечь внимание. Поэтому такая реакция неоправдана и убивать меня не за чем! Комкать несчастную брошюру тоже не к месту. Неужели он сейчас действительно хочет измерить комнату? Наши соседи ещё не слышали, как я играю! Я, хоть и учился игре, никогда не уделял ей достаточного внимания. Маме нравилась мои потуги создать качественную мелодию ничуть не меньше пения. Она прекрасно понимала, что я слишком ленив для оттачивания сложных композиций, выработки необходимого автоматизма, поэтому не настаивала на уроках. И всё же черно-белые клавиши вызывают приятную ностальгию.» — Я пойду за рулеткой, жди, дело пяти минут, — Дилан поцеловал Тома в щеку и запустил пятерню в волосы, выводя из странного ступора.       А тот практически не обратил внимания. Он, чуть не потонул в очередных размышлениях по поводу странного поведения Дилан. Однако его спас синтезатор. Гитара успела перекочевать в другую комнату, оставив клавиши в одиночестве. И посеребренные в свете луны, они покрылись налетом волшебства. Сзади слышалось ворчание парня насчёт спрятанной рулетки, вопросы и ругань. Загипнотизированный Том шагнул вперед, как вор, ступая бесшумно, словно это и не его инструмент вовсе. Он вдруг почувствовал ток на кончиках пальцев, нестерпимое желание пробежать по раскладке, сыграть гамму, а может даже и какую-нибудь мелодию... Спеть? От одной мысли голова пошла кругом. Дилан неожиданно шагнул в комнату, вновь ловя парня на чем-то интимном. Он открыл рот и с замиранием сердца смотрел, как чужие руки опустились на синтезатор и из него полилась нежная мелодия. Она то била ключом, то стихала, а через мгновение снова набирала обороты, надвигаясь штормом на неподготовленного Дилана. А тот стоял и в очередной раз ничего не мог поделать с собственным восхищением. Талант Тома поражал и пробуждал то, чего он никогда не чувствовал. Что-то, с чем он пока не мог согласиться. Зато было отчетливо видно, как разбитый на части парень возвращал себе баланс и целостность. И снова Дилан был ни капли не причастен. Хотел ли он этого? Что по-настоящему нужно Тому?       Лишь только музыка? — Детка?       Том отшатнулся из-за из ниоткуда взявшегося Дилана. С ним не стали церемонится и повалили на пол. Благо хорошая реакция обоих парней не позволила ему расшибиться. Прохлада в жаркий день лета тут же забралась под футболку, вместе с горячей рукой Дилана. Она побежала по проступающим мышцам живота, осторожно прочертила красные дорожки ногтями, заставляя поежиться и желать большего. Том открыл рот, даже не зная, что собрался делать, то ли петь, то ли дышать. На него смотрели светлые глаза с металлическим блеском, холодные и беспощадные. Перед ними он чувствовал себя голым и беспомощным. Он ощущал себя на месте мыши, загнанной удавом в угол террариума. Скрыться негде, прозрачные стены не спасут и всё, что остаётся: следить за своим мучителем, дышать, не двигаться и ждать. — Твои пальцы такие ловкие, — Дилан говорил невесомым шепотом, едва громче, чем шелест их занавески. Он превращал интимный момент в сокровенный, почти нереальный. Парень опустил голову к шее напротив, и Том мог поклясться, что видел, как каждая прядь цвета весеннего снега колышется в замысловатом танце. Кончик носа коснулся бьющейся венки, двигаясь вниз к ключице. Такая напускная нежность уже не могла обмануть, наоборот, заставляла насторожиться. — Мне кажется, им можно придумать задание намного интереснее, приятнее…       И следуя собственным словам, он поместил колено между ног Тома, вынуждая раздвинуть их в стороны, лишая последней защиты. Он схватил правую кисть добровольного заложника и без стеснения повёл ею по телу, заставляя касаться неплохо тренированного тела, и в итоге положил на свой пах, однозначно указывая на желание. Рот Тома слегка приоткрылся от неожиданности. Никогда до этого они не подходили так близко к чему-то более серьезному, чем поцелуи. С требованием Дилана было невозможно спорить. Ладонь слабо сжала напряжённую плоть под шортами, вызывая довольный стон и урчание. Губы жадно опустились на его ключицу, зубы несильно стиснули хрупкую косточку, язык повел замысловатые узоры вверх по огненной от смущения шее, останавливаясь за ухом. Свободная рука легла на обнаженное колено. Том чувствовал, как жар скопившийся в голове, шее и груди начал опускаться вниз, вместе с ним и чужие пальцы. Дилан, по обычаю, не стал ждать приглашения. — Я научу тебя, как нужно действовать, — он поцеловал его в щеку, коротко в губы и, отстранившись, заглянул в глаза. — Тело такой же инструмент, и звуки, издаваемые им, могут быть намного приятней лучшей игры на рояле, — Дилан вновь наклонился к Тому и прикусил нижнюю губу. — Я покажу.       Шорты неожиданно дернули вниз, спуская до середины бедер вместе с бельем. Вот так без промедления и какого-нибудь романтизма его раздели не в переносном смысле, а вполне буквально. Попытки сжаться и скрыться были пресечены на корню предупреждающим рычанием и чересчур резкими, кардинально отличающимися от недавних движений, поведением. Том зажмурил глаза, когда Дилан решил избавиться от одежды. Воздух окончательно покинул лёгкие, стоило чужому члену коснуться собственного. Кипяток, калёное железо, выжигающее солнце, он мог бы придумать этому чувству тысячи новых метафор, но ничто не в силах сравниться с оригиналом. Ловко обхватив основание, рука Дилана мастерски начала двигаться вверх-вниз, заставляя Тома поджать пальцы ног и зажмуриться до белых пятен. Даже на полу ночью ему было жарко, нечем дышать, а собравшийся пот, казалось, насквозь промочил одежду. Тем временем Дилан задрал его футболку, оголяя торс. Не было ни времени, ни желания раздевать их окончательно. Он пользовался моментом необъяснимого буйства своих эмоций, жажды и…       «Я умираю. Если смерть придет ко мне в таком раннем возрасте, будет прискорбно. Сейчас, извиваясь от каких-то волшебных пальцев Дилана до салюта из серотонина, я понимаю, отчего секс правит людьми. Это уловка, капкан, лабиринт, тупик человеческого естества и логики, ради подобного можно поступиться всем и всеми. Всё это лишь капля в море, а мне уже кажется, что сердце выпрыгивает из грудной клетки и лёгкие вот-вот разорвутся гранатой. Хочется большего. Прижаться, почувствовать, понять, принять и наслаждаться. Стоит Дилану завершить начатое, и поводок незаметно щёлкнет на ошейнике. Но как устоять, глядя на него? Он, словно мраморная фигура в свете ночного стража, хочет лишь меня одного. Как такому можно отказать? И почему я должен? Что может случиться, если мне будет хорошо с человеком, который мне нравится? Сейчас обнажено не только тело, но и душа. Я позволяю Дилану делать всё, что ему хочется, открывшись ему первому. Не сделает ли он мне больно? И почему приближаясь к оргазму я думаю о подобном? О чем это говорит? Дилан…»       Оргазм настиг Тома так же неожиданно, как его поймал за игрой на синтезаторе Дилан. Ярко, до боли приятно, выбивая последние капли сил. Они оба дышали через раз, закрыв глаза в ожидании, когда отбойный молоток в груди снова превратится в сердце. Единственное, о чём мечтал Том, — вновь почувствовать связь с миром, снять одежду, найти влажные салфетки и потерять сознание где-то на своей половине кровати. И, как ни странно, за него это сделал Дилан. Он поднял его, слегка поправил одежду и отвёл в святую ванну. Три минуты наедине с краном, полотенцем и его чуть ли не на руках несли в кровать. Том смотрел в потолок, пока рядом шелестела полупрозрачная штора, чужая рука лежала на животе, свои мысли летали где-то далеко от этой комнаты и тела. В первый раз после того, как он уехал из своего города, сердце парня ничего не обременяло, оно свободно от любых пут. Судьба наконец-то дала ему спокойно закрыть глаза с одной лишь мыслью…       «Теперь я точно в сексуальном рабстве.»