Пой. История Тома Фрая

      «Я всегда знал, что между молоком и человеком намного больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Они оба могут скиснуть. По-другому я отказываюсь определять своё нынешнее положение. Сегодня Дилан, как и всю последнюю неделю, сваливает куда-то в неизвестном направлении, объясняя это пробежкой или походом в магазин. А возвращается ближе к ночи, весь на нервах и без разговора начинает приставать. Ещё неделя в таком темпе, и придётся писать заявление в полицию по поводу сексуального рабства. Нет, я конечно не против секса. Учитывая то, что Дилан невероятный любовник, тем более. Однако смотрю я на него, как на бочку с порохом, и мне становится не по себе. Я словно способ снять стресс. И всё же он ведёт себя даже чересчур мило после этого. Вот и сейчас он полчаса как сбежал, а я голый лежу в кровати и пытаюсь прийти в себя от оргазма. А ведь он вернётся и по-любому захочет ещё один раунд. Что будет, если я откажу?»       Застонав, Том поднялся с кровати. Он окинул взглядом идеально чистую комнату и цокнул языком. Им надо хотя бы начать разбрасывать носки, иначе скоро Том прирастет к дивану, и его будет не оторвать от телешоу о разводах звёзд. Парень посмотрел на часы. Они услужливо показывали полшестого вечера. С отсутствием школы и работы от режима не осталось и следа. Теперь он ложился в три ночи и вставал, когда придется или когда его совершенно случайно будил Дилан. Он нашёл в куче из одеял трусы и, кряхтя, натянул их. Есть не хотелось, смотреть телевизор тоже. Скука пропитала его жизнь, как хороший сироп пропитывает бисквит. В одиночку он старался не выходить из дома, что находил невероятно грустным. Том так давно мечтал о Нью-Йорке: шумных дорогах, огромных магазинах, светящихся вывесках, в конце концов о Бродвее. А сейчас сидит в четырёх стенах, ничем не лучше заключённого. Если закрыть глаза, можно подумать, что уехать из города детства не получилось… Взяв телефон и проверив почту на предмет сообщений от Джека или Ричарда, он разочарованно выдохнул и наконец-то встал.       Том чистил зубы и пытался понять, это скорее утренняя процедура или вечерняя. Или утро было, когда он ложился спать? Ни на что большее его мозги сейчас способны не были. Он максимально сконцентрировался на процессе, чтобы не дай бог не заляпать ничего в святой ванной Дилана. Когда-то он точно прибьёт Тома за каплю на идеально чистом зеркале. Он поморщился от боли в пояснице и аккуратно сплюнул пену, опуская голову практически к самому сливу. Двумя пальцами захватив полотенце, он поспешил убраться из опасного места. Юноша успел проголодаться и уже через пару минут наблюдал, как разноцветные человечки разбухают от молока. От найинтереснейшего занятия отвлек мобильный с глупым уведомлением от игры. Фыркнув, Том положил его обратно на стол. Пирамиды, которые он специально ставил строится в приложении, наконец-то приносили его воображаемому народу деньги. А он пока продолжал топить врагов в радужном молоке. Может, у Тома уже от скуки поехала крыша или невероятное стечение обстоятельств, глупых занятий и цветов заставило его вспомнить.       «Точно!»       Он бросил терроризировать свой завтракообед и бегом направился в комнату. Там парень выудил из тумбочки ещё один флаер, взамен того, который Дилан уничтожил. Всё оказалось верно. Он чуть не пропустил шоу. Оно должно было начаться через три часа. Том, конечно же, знал, что таких мероприятий в Нью-Йорке на каждом шагу по сто штук, но именно это он увидел первым. Оттого египетская вечеринка трансвеститов превратилась в знаковое событие. Только вот одно дело — планировать, а другое — выполнять. Ему резко стало не по себе. Он вернулся на кухню за телефоном и собирался написать Дилану, но остановился. Вряд ли тот обрадуется неожиданному приглашению, а узнав, что Том собирается в одиночку, разозлится. Парень начал колебаться. Времени на сборы было немного, тем более города он не знал и нужно было оставить хотя бы полчаса для поиска дороги. Выдохнув и заставив себя расслабиться, он принял решение не сообщать Дилану. Он просто постарается вернуться раньше него и всё. Решив, что план великолепный, Том начал штурмовать их забитый одеждой шкаф.       «Ну что может случится?»       Проникать в Нью-Йорк, словно вор в картинную галерею, оказалось волнительно и невероятно одновременно. Том пользовался метро пару раз. Он оставил это без внимания кричащих на улице людей, торгашей, котов, бездомных, сияющие здания, дорогие машины и жёлтые такси. Он с восторгом прижимал к себе парочку блокнотов и телефон, боясь упасть, засмотревшись на странного прохожего или горящую вывеску. Сейчас он явно ощущал, какую большую ошибку совершил, решив заключить себя в квартире. Том дышал городом, сливался с ним и восхищался. Да, он не обманывался его великолепием, понимая, насколько просто здесь вводят людей в заблуждение и втаптывают их судьбы в Таймс-сквер, и всё же парень позволял себе побыть счастливым ребёнком. Одиночество совсем его не пугало. Скорее наоборот. Он был рад провести время наедине с городом. А ещё выйти заранее оказалось прекрасной идеей. Даже появилась мысль пропустить глупое шоу и просто погулять, однако странное чувство тянуло на вечеринку. Том решил не противиться своей же интуиции, свернул на нужную улицу и замер.       — Я слушал нравоучения отца. Ну я же тебе говорил! Почему ты не можешь быть, как другие? — какой-то парень пел в переулке, где некому было бросить ему мелочь. Пел для души, для себя, для Нью-Йорка такую знакомую сердцу песню. — И я отвечала! Нет, я не такая, и вряд ли когда-то стану!       Тому захотелось присоединиться. Эта песня нагло призывала его бежать, жить и достигать поставленных целей. Она напоминала ему, почему он приехал сюда, именно в этот город, не в Лос-Анджелес, не в Чикаго… Странный незнакомец в шляпе с обычной шестиструнной гитарой заметил случайного зрителя и улыбнулся. Его слегка отросшие черные волосы лезли в глаза и напрашивались на стрижку. Том видел в нем настоящего американца, любящего своё дело и страну. Он заметил, как несколько детей и женщин выглянули из окон и с открытыми ртами наблюдали за музыкантом. Скорее всего акустика сыграла свою роль. Звук получался магическим, каждая нота завораживала. Том с удовольствием отметил, что практически не слышит огрех в вокале незнакомца. Их все с лихвой покрывало то, что парень вкладывал душу в каждую строчку. Он сделал шаг навстречу звуку, настроению и мелодии. С какой же легкостью он мог бы начать петь, подстроиться не составляло труда. Вдохнув поглубже, парень резко замер. Ледяная рука страха легла на горло, не позволяя издать ни звука. Незнакомец улыбнулся, словно приглашая, но Том не мог начать петь. Пока не мог. Поэтому сделал шаг назад и пошёл дальше по улице.       «Ещё немного… Ещё немного времени.»       Сумерки только начали сгущаться над Нью-Йорком, заставляя небо окрашиваться в еле заметный синий цвет. Том, конечно же, опоздал. Он просто не мог пройти мимо всей красоты и не задержаться хотя бы на пять минут. Город требовал внимания, а его учили не быть равнодушным к чужим просьбам. Он твёрдо решил перестать сидеть в комнате и исследовать каждый закоулок. Когда улицы начали погружаться в порочную темноту, парень все же смог выйти к клубу под названием «Путь к искуплению». Розовый, фиолетовый, темно-синий неон изображал тонкими линиями девушку в развратной позе с нахальным лицом. Она звала его войти внутрь, и Том не мог ей сопротивляться. Сердце билось, как церковный колокол на Рождество.       «Отец, я грешен? О, да!»       Танцевальная площадка была наполовину забита людьми, даже при условии, что вечер только начался. Всё было точно так, как и обещала брошюра. На официантах были туники, позолоченные украшения, сандали, они все были раскрашены в самых стереотипных египетских традициях. Том предполагал: уже никто и никогда не будет использовать подобный макияж, но в этом суть здешней вечеринки. Чем ярче и выразительней ты выглядишь, тем круче. Но, пройдя мимо охраны в своей обычной чёрной футболке, серых джинсах и парочке браслетов, абсолютно без макияжа, парень стал белой вороной. В желании не выделяться, просто послушать номера, серии шуток, танцев и песен он наклеил себе мишень на спину. Каждый человек на танцплощадке, незанятый употреблением наркотиков, алкоголя или другого человека, смерил его взглядом и оценил. Он слегка пригнулся, чтобы раствориться в толпе и сбить с толку парочку заинтересованных парней. Ему не хватало только отбиваться от бестолковых поклонников, используя всем известные жесты.       «И всё же, как здесь хорошо. Играет отвратительный ремикс Шер, что не узнать. Однако королеву тряпкой не накроешь. Как же я скучал по таким тусовкам. Когда хоровой кружок в каком-нибудь клубе праздновал победу или поражение или мы сбегали к другим командам, творилось нечто подобное. И пусть со мной мало кто разговаривал, видя только конкурента, было прикольно. Благо те времена в прошлом, и теперь я могу просто сидеть и критиковать работу диджея. Если он замиксует Гагу с такими же битами, я надеру ему уши! Главное, следить за временем и сообщениями от Дилана. Добраться до дома не составит труда, ведь по пути сюда я примерно сорок тысяч раз потерялся и знаю, как вернутся даже через канализацию. Сейчас главное — найти, куда приткнуться. Столики надо было резервировать, а значит: ничего лучше барной стойки не найти. Вместо блокнота стоило взять транспарант «Я не ищу секса на одну ночь. И на две тоже. Отвалите!».»       Он прекрасно знал, зачем люди ходят по клубам. Его и так держат в сексуальном рабстве, не хватало ещё и здесь искать проблем на многострадальную пятую точку. По этой причине Том взял с собой три блокнота: два чистых на случай, если кого-то не испугает его легенда про немоту, и один – исписанный общими фразами, названиями коктейлей и еды. Он приметил несколько барных стульев с хорошим обзором на сцену и выбрал тот, что находился дальше всего от глаз людей. Кряхтя, как подстреленный пёс, парень забрался на стул и разложил перед собой блокноты, ручку. Бармен обслуживал другого клиента и единственное, чем Том мог его привлечь, — это голодные глаза. Зато ничто не мешало разглядывать его. Подтянутое тело, широкие плечи, крепкие ноги – вероятно, других в такие заведения не нанимали. Его ослепляющая дружелюбием улыбка мгновенно очаровала Тома. В общении с Диланом ему, определённо, не хватало нежности и теплоты. Страсти, секса, щекочущих душу взглядов хватает, но вот романтики нет. Пока мысли под Бонни Тейлор утекли в сторону его личной Луны, объект наблюдения вовсю пытался до него достучаться. — Парень, как же сильно тебе хочется секса, если ты глухой пришёл в клуб! — бармен рассмеялся со своей же шутки и тем самым вытащил Тома из размышлений. — О, ты понимаешь английский! — Прости, я не могу говорить, — это первый листок из блокнота парня, который он не спешил вырывать. Бармен читал, прищурив глаза, а когда понял суть, сконфуженно улыбнулся и прокашлялся. Том закатил глаза и махнул рукой, показывая, что проблем нет. — Извини, сюда нечасто заходят люди с твоей особенностью, сразу и не сориентируешься, — парень начал натирать стакан. Его глаза быстро пробежались по остальным посетителям, отмечая отсутствие новых людей. — А ты слышать можешь? Диджей на разогреве ужасный, надеюсь, скоро начнутся танцы, станет получше. Меня, кстати, зовут Лукас, можешь звать кодовым именем Тутанхамон XVI. Греческая неделя мне нравилась больше! Там я был Гермесом! — Все ок, — Том показал листок. — Можешь мне дать Лонг-Айленд, — он нашёл название напитка и показал бармену вместе с водительскими правами. — Вот, я не ребёнок, — парень перед ним усмехнулся. — В смысле совершеннолетний. — Тутанхамон XVI стал смешивать ему коктейль. Общение через записки имело свой шарм. — А когда начнётся выступление? — Примерно через пять минут, поэтому я спешу сотворить лучший Лонг-Айленд в Нью-Йорке! Будет бомба! Я видел выступление уже раз сорок, но, уверен, удивить смогут. Наши девочки и… женщины, способны на многое. Главное, чтобы мои два помощника пришли в течение получаса, иначе я сделаю из них настоящих мумий! — бывший Гермес натирал стаканы чересчур серьезно. — Скоро подтянется толпа! Всемогущий Ра, да уймите этого придурка кто-нибудь! Кто делает из этой песни Келли Кларксон танцевальный хит?       «Бедная Келли, её произведение сейчас изнасиловали. Я даже не узнал.» — Прошу! Наслаждайся шоу, — свет погас и люди с танцплощадки потянулись к столикам и барной стойке. Том открыл рот в каком-то трепетном ожидании. Оказалось, что он по счастливой случайности успел прямо к выступлению настоящей дивы. Лукас коснулся его руки, — Встречай нашу королеву вечера!       И тут Том обомлел. Из колонок послышался ритм, который он узнал практически сразу. В стилизованный под Египет вечер танцевать под «Dark Horse» Кэтти Перри было верхом гениальности. А когда со сцены в зал вбежал маленький белый шпиц, парень чуть не захлопал в тишине. Лишь немногие начали догадываться о композиции. Из приоткрытого занавеса начали выходить люди, вымазанные синей краской, двигаясь, словно марионетки. Голос певицы наконец-то позволил всем вспомнить песню из далёкого две тысячи четырнадцатого года. Искры, пламя и конфетти смешались воедино. Том закрыл рот, чтобы не нахватать бумаги и пластика. Не меньше пятнадцати человек разместились на сцене и танцевали, словно были отражением друг друга. Но их королевы не было. Пара девушек с питонами на шее извивались вокруг шестов. Том ловил каждое движение, беззвучно двигал губами, повторяя слова. Он был на тусовках со своими друзьями, хором, но вот на настоящем травести шоу, никогда. Если бы была возможность отправиться в прошлое и дать другому Тому пинок под зад, он бы это сделал.       Под оглушительные аплодисменты появилась она. Том не думал, что нынешнее шоу и спецэффекты способны померкнуть перед главной звездой. Утонченная девушка в пышном белом платье засияла на сцене, её черные волосы струились почти до середины бедра и контрастировали с сценическим костюмом. Её таз покачивался в такт песни, руки выписывали свой танец, глаза были прикрыты. С началом припева воздушное, словно облако, платье разлетелось на куски и показало новый образ. Коктейльное платье синего, белого и красного цвета засияло от вновь включенного света. Девушка толкала мужчин со сцены на подготовленные матрасы до тех пор, пока не осталась одна. От песни оставалась лишь пара слов, лишь пара нот, когда девушка схватила огромную хлопушку и окатила зрителей конфетти, с потолка посыпались разноцветные шары. Огромный баннер с надписью «У каждого должна быть своя королева» стал завершением шоу. Слово «своя» было подчеркнуто. Люди хлопали, свистели, кричали, пока выступающие убегали за кулисы. На их место пришёл ведущий и объявил кого-то с непроизносимыми именами. Том отвернулся к бару, отпил свой коктейль и начал писать в блокноте. — Невероятно! — он наклонился через стойку и чуть ли не в лицо ткнул вырванный лист смеющемуся Лукасу. — Никогда ещё не видел так много восклицательных знаков! — он усмехнулся. — Ты, кстати, даже не представился, — его позвали. — Ой, черт, сейчас приду. Где носит этих подонков! Я придушу их своими руками! — Том, — парень написал своё имя на листке и принялся ждать бармена. Энергия била через край, он то и дело проверял часы, боясь потерять счёт времени. Следующим выступлением был простенький танец, но не менее душевный. Светомузыка ослепила его, а сердце сменило ритм под новую мелодию. Ему повезло с местом, музыка не давила на уши, он прекрасно слышал Лукаса, и, главное, никто не лез. — Мальчик, а тебе вообще можно здесь находиться? — Том застыл, когда нежный голос позвал(окликнул его) со спины. Он не смог понять, мужчина к нему обращается или женщина. В этом месте сразу догадаться не получится. Взяв свой блокнот с подготовленными фразами, он развернулся и обомлел. — Что такое? Попала в точку? Надеюсь, хотя бы липовые права у тебя есть?       «Чёрт возьми! Это же она!» — Так, а что это мы язык проглотили? — та самая девушка, которая минуту назад танцевала под Кэтти Перри, стояла перед ним. Правда, поменяла парик с длинных черных волос на каре, и, видимо, пыталась стереть макияж, но дело не закончила. Под глазами остались разноцветные разводы, добавляющие ей особый шарм. — Не поняла, это что у нас за реакция? У тебя какие-то проблемы? — Отстала бы ты от парня! — Лукас появился внезапно. — Он показывал мне своё удостоверение личности. Восемнадцать есть, всё хорошо. Просто он не может говорить и общается с помощью листочков. Смотри! — парень показал ей бумажку с надписью «Том». — Так что не мучай Тома и иди к друзьям, — девушка выгнула бровь. — Нет. Я сразу говорю тебе, нет. Брысь, — девушка фыркнула. — Крутое выступление, кстати! — Спасибо! Лукас, спасибо! — она странно улыбнулась, когда бармен был вынужден уйти к клиентам. Объявились его помощники, принялись натирать стаканы и разливать дамам пиво. — Немой значит? А если так? — Она изобразила пару жестов и Том сразу догадался, его проверяют.       «Вот чёрт. Что это значит? «Ты был сегодня в вет-клинике» или «какая по счёту планета Марс»? Язык жестов!» — Так и знала, немой ты не с рождения! Обычно, если люди не говорят, то и слышать не могут, — она улыбнулась. — Я сама не знаю, что показала руками. Вроде, это связано с ветеринарной клиникой! Так чего ты молчишь? И да, тебе не повезло. Мои друзья сегодня черти где, кто на Манхеттене, кто в переулках поёт, так что я вся в твоем распоряжении.       «Почти угадал!» — Так почему ты молчишь? — Том понял, просто так от этой девушки ему не избавиться. Он вздохнул и начал копаться в своем подготовленном блокноте. На последней странице было развернутое объяснение. Он вырвал лист и протянул ей, облокотившись на барную стойку. Неудивительно, незнакомка стала читать вслух.

— Меня зовут Том Фрай. Если ты читаешь это, значит достал меня вопросами настолько, что пришлось показать последний листок. С самого детства я не говорю. Я могу слышать. Я не глухонемой. Я могу только петь о том, что хочу сказать. Я пишу и думаю нормально, но сейчас у меня нет настроения петь, поэтому я общаюсь с помощью блокнота. Надеюсь, ты с пониманием отнесешься к проблеме.

      Девушка сначала читала с некой иронией, но ближе к концу записки постепенно менялась в лице, пока то не стало отображать смесь шока и любопытства. — Ты здесь пару букв пропустил… — она говорила каким-то безжизненным тоном, словно увидела призрака.       «Помогите!» — Давай пойдем поговорим в моей гримёрке, — она закусила губу. — Вон там на втором этаже. Никто не помешает, музыку слышно лучше и по ушам не бьёт. Обещаю, доставать не буду. Мы просто поговорим и обсудим… Понимаешь, я изучаю нечто подобное, и твой случай уникален. Я только начинаю учиться не лезть в чужие жизни, но это пока ещё далекая цель, — она улыбнулась. — Том, пожалуйста... — Хорошо, — он пожал плечами и протянул её листок. Та просияла и запрыгала на месте, хлопая в ладоши. Улыбка стала такой искренней, что Том испугался не затаскивают ли его в кроличью нору. — Тогда пошли скорее! Лукас! Принеси нам коктейлей разных и что-нибудь поесть за мой счёт! Я сожгла пять тысяч калорий на вашей сцене, — она улыбнулась, крича на всё заведение. Парень за стойкой подбежал к ним поближе с непонимающим лицом. — Оливия, мать вашу, ты куда? Пусти парня! — он рассмеялся. — Ох, мой лучик дорогой, я иду вписывать себя в историю, — она сорвала с головы парик и облегченно выдохнула. Светлая коса с вкраплениями разноцветных прядей упала на плечо, сетка для волос полетела в толпу, кто-то начал хлопать. — Будет сделано!       Том оглянулся на Лукаса и на прощание помахал ему рукой, тот поднял ладонь вверх и вернулся к своим делам. Парень же начал идти вверх по лестнице. Освещение стало хуже, но даже в тусклом свете он отчетливо видел, как девушка распускает косу — выбрасывает резинку — оставляет на лестнице обувь на высоченном каблуке. Складывалось впечатление, что они оба сейчас сменят одежду на супергеройские костюмы и поспешат спасать город. Не успели мысли о побеге закрепиться в голове, как свет вновь вернулся и открыл для них второй этаж. Ничего необычного здесь не было, кроме слегка приглушенного звука, хорошего вида, мягких диванчиков и столика рассчитанного на шесть человек. Половина небольшой комнаты была заставлена цветами и подарками. Видимо, девушка пользовалась вниманием. Какое-то странное тепло разлилось в груди. Они только-только сели на диван и посмотрели вниз, как два официанта принесли им заказанные напитки и закуски. Том с интересом разглядывал микрофон, покрытый позолотой и стразами. — Итак, что там по твоей особенности. Можешь рассказать немного? Точнее написать, — она поставила локти на стол и стала смотреть, как парень быстро мелким почерком начал отвечать. — Подпиши, кстати, парочку слов, как тебе шоу. Мы с друзьями в Нью-Йорке почти месяц. У меня уже даже не слышно французского акцента. Через неделю мы вернёмся в Париж и всё, пропали труды моего друга и учителей, — она отпила коктейль и протянула руку за листком. — Так, что тут у нас, — она облизала накрашенные губы.

— До четырех лет я не говорил и не пел. Потом моей маме подарили кассетник, и, наслушавшись старых песен, я начал петь. Психиатр определил, что проблем с мышлением у меня нет, как и с возможностью писать и считать. Однако вербально я могу передавать мысль только посредством строчек из песен. Вот так. Доктор не смог найти причины, вероятно, это изменение в мозге.

      Девушка отпила один коктейль, затем другой. — Невероятно. Очень интересно. Никогда не сталкивалась ни с чем подобным. И что, всю свою жизнь ты пел? Или предпочитаешь вот так, листками.       «Она в курсе, что зачитывать не нужно? Я как бы знаю содержание.» — Ты симпатичный, если ещё и поёшь хорошо, то Нью-Йорк для тебя — лучший город на Земле. Какие планы? Как видишь, со своим талантом я оказалась главной звездой травести-шоу. Жизнь — непредсказуемая штука, не знаешь куда заведет, — она болтала без умолку, пока Том писал. — Наверно, ты — гей, раз пришёл в это заведение, скорее всего, одинок. Не отпустила бы своего парня сюда, в рассадник разврата.       «Слава богам, что Дилана здесь нет. Я уверен, эта Оливия способна кинуться на него с кулаками. Она внушает уважение. И страх. Совсем немного...» — Так, давай почитаем. Должен же кто-то сегодня открывать рот? — она усмехнулась.

— Приехал в Нью-Йорк, чтобы устроиться работать на Бродвее. Именно ради этого я и здесь. Хочу посмотреть, не начать ли мне с чего поменьше. Но все или поют под фонограмму, или танцуют. Мне такое не очень нравится. Танцевать я умею, пою тоже неплохо...

      Оливия выгнула бровь, явно не доверяя этому «неплохо». — Кажется, ты мне нагло врёшь, Том. Тогда, соловей, у меня к тебе вопрос… Как же ты собрался идти работать в театр, коль петь отказываешься? — У меня есть на это причина, — протянул ей бумажку Том. — Ты знаешь, я не могу похвастаться огромной практикой в работе психолога или психиатра, но если тебе действительно нужна помощь или… Или собеседник с улицы, которого ты скорее всего больше никогда не увидишь, то я здесь, перед тобой, — от слов девушки парень засомневался. В них было зерно правды, а может даже и не одно. — Тем более моя особая страсть —проблемы, связанные с отношениями недалеких людей. У тебя не нечто подобное? — на вопрос девушки Том покачал головой. — Жаль, есть у меня опыт…       «Наверное стоит все же…» — Знаешь, а можем просто посидеть и посмотреть шоу, оно сегодня по-особенному прекрасно, — она улыбнулась и подвинула ему коктейль и картошку фри. — Ты пришёл отдохнуть, а не разговаривать с чокнутой девушкой.       Том протянул ей лист, повёрнутый белой стороной вверх, словно боялся читать свои же слова. Девушка аккуратно взяла и, по привычке, прочитала вслух, но тут же пожалела об этом глупом поступке.

— В конце мая моя мама умерла от осложнений на фоне ВИЧ...

      Листок выпал из её рук.       Даже достаточное количество грима, призванное добавить ей неестественной бледности, не могло соревноваться с натуральной реакцией организма. Заказывая закуски, коктейли, слушая историю про особенность Тома, она надеялась попросить его пройти обследования у отца для статьи. Однако проблемы, с которыми лицом к лицу столкнулась девушка, дали ей пощёчину наотмашь, выбивая последние весёлые мысли из головы. Её небрежный макияж окончательно смазался, когда слезы тонкими дорожками побежали по щекам. Она взяла разноцветную блестящую мантию с диван и обернулась, словно прячась от Тома. Парень же пребывал в не меньшем шоке. Он пока ни с кем так открыто не говорил о смерти Ванессы. Казалось, каждый в городе знал её чуть ли не лично, поэтому новость разлетелась быстрее свежего выпуска газеты. Между ними повисла тишина. Они оба пытались прийти в себя. Официант принес остальные закуски. Еды хватило бы на целый пир, вот только пировать никому не хотелось. — Расскажи о ней, — ещё не до конца доверяя Оливии, Том медленно начал писать общеизвестные факты о Ванессе. Она взяла листок, снова читая вслух. Ничего страшнее ей уже прочитать не удастся.

— Моя мама была по-настоящему красивой женщиной, умеющей по щелчку пальца заставлять мужчин делать всё, что угодно. Она растила меня в гордом одиночестве. ВИЧ получила около десяти лет назад и плохо переносила болезнь… Игнорировала лечение...

      Оливия остановилась на мгновение, чтобы взять себя в руки.

— Она очень любила меня и хотела, чтобы я стал звездой. Верила: моя ситуация не проклятие, а уникальное качество. Кроме неё из родственников у меня никого не осталось. После её смерти я переехал в Нью-Йорк, так как в родном городе… Там делать больше нечего

. — Даже несколько предложений способны создать образ прекрасной женщины и матери, — Оливия мягко улыбнулась. — Она пренебрегала своим здоровьем в твою пользу, искренне веря в тебя и твой талант. Том, я выражаю соболезнования твоей утрате. Ничто не может сравниться с потерей самого близкого человека в мире. Ты поэтому перестал петь? — Да, — в этот раз Оливия не стала говорить вслух, а просто прочитала. — Мне тяжело начать петь, словно что-то сдерживает дыхание, голос и душу, — снова повисла тишина: в шоу был небольшой антракт. Из них двоих говорить могла пока что только девушка, и благо она отлично справлялась со своей ролью. — Я могу понять тебя, Том, — от тусклого и еле слышимого голоса Оливии он поднял на нее взгляд. — Моя мама умерла, когда мне было девять лет. Она… Она тоже болела и знаешь... Судьба плюёт на наши надежды и ожидания. У неё отвратительное чувство юмора, — Оливия вытерла проступившие слезы. — После её смерти я сильно изменилась, — Том впитывал каждое слово, словно губка. — Сначала ты просто пробуешь вести себя иначе… В твоём случае перестаёшь петь и общаешься этими глупыми листками, а потом… Потом ты втягиваешься в это всё, начинаешь считать, что именно так и положено. Было ли когда по-другому? Чем сильнее ты втаптываешь себя настоящего в раковину, тем больше эта раковина кажется твоим домом, но Том, — она замерла, набирая воздух в лёгкие. — Послушай человека, который так из неё и не вылез, у которого случилась такая же трагедия… Вылезай! Вылезай пока не потерялся в пестроте своего выдуманного мира.       «Но мне страшно. Страшно… Оливия…Как избавиться от раковины? Забывает ли рыба, как плавать? Забыл ли я как петь?» — Я считаю, сама судьба свела нас в этот вечер, — она улыбнулась. — Только один человек имеет доступ к моим воспоминаниям о маме… Это отец. Никто из близких друзей не посвящён в эту историю, — она говорила, Том писал. — Мы все равно чувствуем по-разному, каждый свою утрату. Так или иначе, делиться подобным проще с тобой. Я будто смотрю в своё отражение. В самое детство, — Том протянул листок вперёд, а она продолжала говорить. — И могу спросить себя, довольна ли я исходом?       «Оливия, черт возьми, что у тебя случилось?»

— Моя мама была женщиной лёгкого поведения до тех пор, пока не заболела ВИЧ. Она никогда не старалась скрыть это, но и не афишировала. Все ненавидели её и называли грязной проституткой, говорили, что она получила по заслугам...

      Оливия на мгновение прикрыла рот рукой.

— Вот только вирус она подхватила в больнице. Ей всегда было важно, что я о ней думаю...

      Оливия остановилась, убрала прядь с лица и повторила, не подглядывая в листок. — А я думаю, она самая лучшая мама на Земле...       Девушка встала с диванчика, заставляя Тома тоже подняться. Она обнимала его крепко, до хруста в позвоночнике и конечностях. Он чувствовал силу и горячие слезы у себя на шее. И в итоге сам не сдержался. Парень не позволял себе плакать на людях, только дома. А этот короткий разговор с странной, притягательной девушкой, когда внизу под светомузыку танцуют переодетые в женщин мужчины, женщины, переодетые в мужчин, вывел Тома из равновесия. Он и подумать не мог, к чему приведёт его прогулка до клуба. Незнакомый парень в переулке, скука и Оливия превратились в бальзам для кровоточащих ран. Они начали рубцеваться, затягиваться. Конечно, они не исчезнут, таков удел самой большой потери в мире, но все же… Все же стало легче. Том, словно отпустил её — боль, но Ванесса останется с ним навсегда, каждое воспоминание о её улыбке, смехе, нравоучениях и мудростях. Перед глазами всегда будет цвести её небольшой сад, лилии и она сама. Эта судьба прекрасных людей: оставаться в сердцах и памяти. И пусть ей в спину кричали оскорбления, самый важный человек гордился своей мамой и будет помнить важные слова.       «Ты уникальный. Не забывай об этом… И я не забуду, мам.»       Оливия отстранилась от него и улыбнулась. — Две плаксы развели тут истерику, какое счастье, что никто не видит, а?! — она рассмеялась, пытаясь рассеять остатки боли. — Том, как думаешь, твоя мама хотела бы этого? Чтобы ты замолчал? Перестал петь, скорбя о ней? Я знаю тебя от силы час и могу с уверенностью сказать, нет, она этого не хотела, — парень писал на очередном листе. — Давай просто успокоимся, и ты начнёшь, тихо, хоть для самого себя... Всё пойдёт по накатанной, верь мне, старой женщине, — она усмехнулась и перекинула волосы через плечо. На бумажке было написано: «Что ты предлагаешь, Оливия?!». — Я предлагаю петь, просто ПОЙ Том.       И он открыл рот и сделал то, о чём его просили. Лучшее в его жизни. Спел. — Ты отрезал часть меня, и теперь я весь истекаю кровью, — у Оливии глаза поползли на лоб от услышанного. Она прикрыла рот рукой. — В одиночестве, в одиночестве. — он спел всего лишь две строчки, а казалось, отыграл целый концерт. Мир встал с головы на ноги, всё вернулось на круги своя. — Ещё, а ну-ка давай ещё! — она начала колотить по столу. — Боже праведный, спаси и сохрани от инфаркта моё слабое тронутое лишь сигаретами, алкоголем и переживаниями за двух придурков сердце, а мою голову от инсульта. Если ты не станешь звездой, я брошу психиатрию и пойду таксистом в страну третьего мира! — она схватила его за рубашку. — Том, черт тебя дери, ты должен петь! Нет, так дело не пойдёт, не пойдёт! —Что ты хочешь делать? Делать? — девушка схватилась за сердце от так легко слетевших строчек. — Сучка Ширли решила, что может потеснить меня. Видите ли, я не должна быть единственной женщиной с натуральной грудью на сцене. Да, играть умею я только на флейте и то, не шибко, но стерва поёт хорошо, — она говорила быстро, параллельно печатая в телефоне. — А ты не представляешь, что с ней произошло! Кто-то подсыпал ей в мартини слабительное, и кабинка в женском туалете уже никогда не освободится! — она подняла голову на Тома и хищно улыбнулась. — Сука и алкоголичка.       «К чему она клонит?!» — В итоге бедный Джеффри остался без пары на дуэт! Прости, Джеффри! Но я нашла тебе замену, я нашла тебе лучше! — она встала с места. — Том поднимайся, мне ещё надо привести тебя в порядок, — и тут до парня дошло. Он начал резко крутить головой из стороны в стороны и сжался в кресле. — Ой, какая знакомая реакция. Нет, дорогуша, пошли причесываться. Первая песня, которую ты спел… Джеффри готовил её для выступления. Он через два номер якобы должен петь. Ты же хотел живых голосов? Будешь одним из них, и точка.       «Ну почему мне попадаются только больные на голову люди?»       Он пытался уговорить девушку, пел молитвы и вопрошал бога о злом роке, но на Оливию это не подействовало. Лукас только начал хлопать и подбадривать парня, когда его потащили за кулисы. А там он попал в капкан из десяти опытных трансвеститов, по совместительству опытных стилистов. С него содрали футболку, надели рубашку, расстегнули до половины, уложили волосы, накрасили ногти, подвели глаза, припудрили, всучили красные кеды. Тому образ нравился и выступал он сотни раз, толпа его не пугала. А вот открыться им после такого долгого обета молчания было боязно. Единственная причина, по которой он не сопротивлялся всерьёз… Это понимание «почему» Оливия так поступает. Она поддела его пластырь, лучшего момента содрать и выбросить, как старые воспоминания, не представится. Он откроется здесь и сейчас. — Чувак, спасибо! Ширли что-то приболела. Возьмёшь на себя её партию? Она пела за Майли. Знаешь песню? — Джеффри оказался милым парнем непримечательной внешности. Ему, по всей видимости, плевать, с кем петь. Том кивнул на его просьбу, сводя все обсуждения и вопросы к нулю. Парня ответ устроил, и он пошел попить воды. До выступления оставалось не больше десяти секунд.       «Мам, надеюсь, ты слушаешь...»       И занавес открылся. У Тома не было времени, чтобы раздумывать, как петь, сможет ли он и почему ему не хватило ума отказаться. Если верить Джеффри, тональность та же, что в оригинале и особо мучится, перестраиваясь, не придётся. Всё, что нужно, — открыть рот. Танцплощадка, бар, столики замерли и уставились на Тома. Он вздохнул и вступил. Ему показалось, неуверенно, но несколько открытых от удивления ртов на первых рядах говорили об обратном. Ответ на вопрос «может ли рыба разучится плавать» растворился. Парень не забыл, он выражал себя в словах песни, словно пересказывал историю. Джеффри был поражен не меньше остальных. Вероятно, он пел намного лучше Ширли, потому его партнёр чуть не пропустил свою партию. Тому нравилось, как он пел: с душой, сердцем, полностью отдаваясь музыке. И для него этого хватало с лихвой. Сейчас была важна лишь суть. Парни на три минуты превратились в единый организм с болью на двоих, с текстом на двоих, минутой славы на двоих. Они сменяли друг друга, работая как часы. Том чувствовал лишь чистое удовольствие, когда приближался к кульминации песни. — Ты отрезал часть меня, и теперь я истекаю кровью, — Том вздохнул поглубже, голова приятно кружилась от экстаза. — В одиночестве, в одиночестве. — капелька пота побежала по виску. — И мне больно думать, какой может быть жизнь без тебя. Без тебя, без тебя, без тебя…       Том дарил эти строчки всему миру. Кажется, эта песня стала негласным гимном его самовыражения. Как катана является продолжением руки самурая, так и слова, мелодия и душа песни стали его сердцем. Сейчас он слал к черту Дилана и его переменчивое настроение, его тайны, загоны и откровенный, неприкрытый нарциссизм. Том проклинал расстояние между ним и Джеком, молчание от Ричарда, костерил его отца, не понимая его отношения к собственному сыну. Он хотел к своим друзьям, не хотел сидеть взаперти и смотреть тупые шоу. Том мечтал пройтись с друзьями по Бродвею, трогать каждое приглянувшееся здание, фотографировать вывески, слушать отвратительную новую манеру речи Ричарда, смеяться с реакции Джека. Том хотел подпевать каждому уличному музыканту или вообще стать одним из них. Заставить Таймс-Сквер аплодировать. Он страстно желал жить и дышать полной грудью. Парень вступил в заключительную часть песни, окончательно проклиная всё то плохое, что случилось с ним за последние недели в школе и после. Он поднял глаза на яркий прожектор с лиловым светом. Она всегда будет смотреть на него и слушать. Именно поэтому Том не имеет права молчать. Время вылезти из раковины, пока не поздно. Он перевёл взгляд на улыбающуюся Оливию и пропел последние строчки. Громко вдыхая и закрывая глаза.       «Я свободен.»       Зал взорвался аплодисментами.