Моргана

Пухлая розовая ручка цепляется за край ее юбки. Младенческий лепет. — Оставь меня в покое! — злится Моргана. — Ступай к нянькам, к матери или к отцу. Как привяжется, так его не отвяжешь. Ходит и ходит за ней, пытаясь умилить улыбками и ласками, как умиляет всех прочих. — Уйди! — прогоняет она. — Артур, ты мне мешаешь! Но мальчишка ужасно упрям. Ухватился за платье и тащится с нею по лестнице, по коридору, по брусчатке двора. — Собой! — требует. — Собой! Это означает: возьми меня с собой, куда ты идешь. Моргана отлично распознает младенческий язык брата, куда лучше его кормилицы, матери или Утера. Коронованный медведь не понимает иных звуков, кроме звона мечей и винного бульканья. «А еще король!» — посмеивался над ним Мерлин. Хотя чего смеялся-то? Королем может стать лишь такой человек, что служит вместилищем Силы. Другому не покорятся земли и люди, которых следует держать в узде и душить в кулаке, укрепленном латной перчаткой. Как ни ненавидит Моргана убийцу своего отца, она не может не признать, что медведь — хороший король, ибо бесчестен, безжалостен и свиреп. Тем страннее видеть, что Артур, плоть от плоти Утера, на него не похож. Мальчишка улыбается всем подряд, ласкает животных и, едва встав на ноги, успел спасти от утопления приговоренных котят. Отбил их у слуги, который нес корзину с жалобно пищавшим выводком. Артур налетел на него со всей силой и яростью и стал молотить по ноге своими крошечными кулачками: — Пусти, пусти их! И никто не мог унять наследника трона, пока корзину с котятами не отнесли к нему в горницу, где он взял их под свое покровительство. Теперь кошачий выводок подрос и в благодарность за спасение переловил всех замковых крыс, сэр сенешаль утверждает, что ни одной не осталось, просто диво. Упрямство в нем от отца, думает Моргана, жадно ища сходства с ненавистным ей Утером. Ей сгодится любой повод для ненависти, а то и повод не нужен. Достаточно того, что мальчишка бы не родился, останься герцог Корнуолла в живых. Артур — плод гнусного обмана, почти что бастард, зачатый с помощью колдовства и коварства. Утер возжелал Игрейну и решил овладеть ею, пока ее муж был в отъезде. Одолеваемый животной похотью, он проник к ней под личиной герцога Корнуолла, созданной чарами Мерлина, провел с нею ночь и зачал сына. А после убил герцога и взял его вдову в жены. Ух, как же Моргана за это его ненавидит! И его пособника Мерлина — тоже. Ненавидит, но ластится к волшебнику, млея от касания его книжных рук. Ластится, но мечтает выпытать его секреты, выпотрошить его мудрость, овладеть его волшебством и, громко хохоча, бросить его на погибель — пустого, бессильного и никому не нужного. Бросить, но выйти за него замуж, ибо Мерлин красив странной красотой, и высок, и статен, и в его темных глазах мудрость мира, а на смуглой коже оседает звездная пыль, лунный свет, запахи других стран и времен. Как это все уживается в ней одной, Моргана сама не знает. Даже мать она и любит, и презирает за то, что позволила обмануть себя колдовством, отдалась Утеру, вышла за него замуж и родила этого улыбчивого мальчишку, которому однажды достанется корона и власть, чтобы давить людей в кулаке, крушить непокорство железом и жечь земли огнем. Вот он вцепился в нее крошечными пальчиками; казалось бы, стряхни его, как котенка, и ступай, куда хочешь. А она не может вырваться, как ни старается. В Артуре больше силы, чем бывает в обычных детях, потому что он наколдованный. — Ладно, можешь пойти со мной, — разрешает она. — Если устанешь, на руках не понесу. И кормить тебя не буду, и ждать, если задержишься по пути. Понимаешь, что тебе говорят? Малыш довольно кивает и семенит за нею. — Шевелись! — подгоняет она, упиваясь своей властью над маленьким братцем. Дитя его возраста не может идти быстро, но Артур ее нагоняет. И впрямь, не совсем он обычный мальчишка, не отстанет от нее по дороге. «Может, зеленое дыхание его заберет? — приходит ей в голову темная и сладкая мысль. — Съест и костей не оставит. Матушка будет по нему горевать, это жаль. Зато медведь огорчится, он так привязан к своему отпрыску, что это разобьет ему сердце». От страшной сладости этой мысли сами собой растягиваются губы в широкой улыбке. Моргана хвалит себя, что хорошо придумала, как избавиться от Артура. Теперь надо его довести на заветное место, чтобы тень его съела. Улыбнувшись, она берет его за руку и понимает, что ее внезапная ласка делает мальчишку счастливым. Как доверчиво он держит ее ладонь, как искрятся глаза цвета полуденной чистоты… Что-то колет в ее груди, от чего-то пересыхает в горле. Даже в глазах защипало. Проклятая недопустимая слабость! «Дура, чего размякла?» — ругает она себя и стряхивает ручку брата. Шипит на него: — Что ты за мной таскаешься? Не стану я с тобою возиться. Не буду тебя любить! Ты мне не настоящий брат, а только наполовину. Артур глядит на нее, хлопая ресницами. — Брат, — лепечет он, — стоящий… — Ненастоящий, — повторяет Моргана. — Единоутробный. Так и знай! И никогда не забывай. Но что он может понять? Приговаривает со своей дурацкой умиляющей ласковостью: — Брат, утробный… — Единоутробный! — она едва не сплевывает свою злость в дорожную пыль. — Что ты такой глупый? Растерянный и расстроенный мальчишка, лишившись сестринской опоры, спотыкается о корягу и неловко падает в траву на обочине, по-птичьи раскинув руки. Она ждет, что сейчас он скорчится, разревется, покраснеет и станет противным, тогда ненавидеть его станет легко. Но он не плачет, а пробует встать, и земля словно подталкивает его, поднимая на ноги. Похоже, он не ушибся, земная твердь для него мягче пуховой перины. — Что за волшебство? — дивится Моргана. Решает, что ей померещилось. С чего бы земля стала думать о человеческом ребенке? Но если и не померещилось, неважно. Скоро они придут туда, где царит другое волшебство, где ворожат тени, рожденные от темноты и света, словно от скрещенных мечей. И может быть, если повезет, тени съедят мальчишку. Но сколько ни бродят они по местам, которые она давно выучила наизусть, не отыскать заветной полянки. Прошла между одними деревьями, между другими. Видела заросли боярышника, усыпанные душистыми белыми звездочками. Видела почерневшую поваленную сосну, несколько лет назад сбитую бурей. Шла на запах синеватой прохлады в ельнике. На хриплый голос ветра в крепкой кожистой листве старого дуба. На призывы птиц и низкий пчелиный гул. К ежевичным колючкам. Все без пользы. — Пришли? — нетерпеливо спрашивает Артур, устав от ходьбы. — Пришли? Нигде нет колдовской поляны, как сквозь землю провалилась или укрылась незримой завесой. — Это ты виноват! — злится Моргана, наскакивая на брата. — Из-за тебя она прячется. И зачем я только позволила тебе со мною пойти? Он опять лишь ресницами хлопает. — Виноват, что позволила, — выговаривает по частям и норовит ухватиться за подол ее платья. И такой ее вдруг одолевает гнев, что она замахивается и сбивает его с ног сильным ударом. Что ж, она желала рыданий, она их получила. Шлепнувшись оземь, малыш заливается слезами, краснея так, что сейчас дым из ушей повалит. Трет мокрое личико кулаками и ревет; совсем маленький, жалкий, беспомощный… И опять что-то колет в груди, и опять в горле ком. — Прости меня, братец! — Она теперь сама почти плачет. — Ты ни в чем не виноват! Я не на тебя злилась, а на зачарованное место. Понимаешь, оно куда-то пропало. Отыскав платок, утирает ему слезы, заставляет высморкаться и осторожно его поднимает на ноги. Что ж, говорит огорченно, делать нечего, пойдет с тобою домой. Артур успокаивается, перестает плакать. Смотрит на нее печально, но без подозрения или страха. Два мазка голубой краской полдня на детском лице. «Что ты такое? — думает она о брате, так не похожем своей незлобивостью на нее саму, на короля Утера, на его свирепых воинов, на хищный лязг железа, которым пахнет их время. — Откуда ты взялся? Чем станешь?» А он улыбается и протягивает ей руку ладонью вверх. Не пытается ухватиться за старшую сестру, а предлагает ей что-то. Будто это он — взрослый. А потом произносит ее имя, мягко, негромко. Имя тонет в шелесте листьев и в шепоте трав, в птичьем гомоне и в тех странных звуках, идущих из самых глубин, где переплетаются корни земли, на которых держится мир и вся его плоскость: Моргана. Моргана… И девочке слышится: «море», а не «смерть».