Моргана

— Benedicite, omnia opera Domini, Domino; laudate et superexaltate eum in saecula… Святой водой окропили, крестное знамение у подножия алтаря сотворили, обряд покаяния совершили. Коленям жестко и неудобно. Половину времени Моргана проводит теперь коленопреклоненной, будто рабыня, и гнет спину в вечных поклонах. А все Мерлин виноват. Опять проклятый колдун испортил ей жизнь! Придушила бы его, глаза бы ему выдрала и растоптала бы по земле. — Benedicite, caeli, Domino, benedicite, angeli Domini, Domino… В тот самый день, когда они с братцем возвращались из леса, в тот самый день, когда потерялась чудесная поляна и пропали зеленые тени, в тот самый день, когда она в гневе толкнула Артура и мальчишка разжалобил ее сердце, растопил его, словно кусок сыра, оставленный на солнце, заставив позабыть ее о злости, о ненависти к нему… В тот самый день несчастье и приключилось. Они шли с Артуром сквозь уплотнившиеся сумерки по дороге к замку, взявшись за руки, и она ощущала мягкую-мягкую детскую кожу, слушала младенческий щебет и улыбалась. С каждым шагом все тише шумели в ней гневливые волны. И было ей спокойно и хорошо, мир воцарялся в душе. Хотелось ей обычных детских вещей: пирожков с ягодным вареньем, засахаренных слив, матушкиных сказок на ночь. Хотелось новое платье, что служанки разошьют зелеными шелковыми нитями и жемчугами. Хотелось в свою уютную постель, на пуховую перину и дремать у огня… А Мерлин уже решал их судьбу. Если бы не волшебник, жила бы она дома, а не за морем в монастыре, среди серых мышек-монашек, в серых стенах, в затхлости серых дней. Она тупеет в этом безмолвном склепе. Мысли перестают сплетаться в сложные, ни на что не похожие, лишь ей одной свойственные узоры, их рисунок упрощается; камешки, неукротимой лавиной летевшие в голове, катятся медленно-медленно. Однообразие скучных дней укрощает ее рассудок. Люди твердят тут одно и то же, как заговоренные: benedicite, benedicite… И чудес не происходит от их заклинаний. Тоска. Живешь, будто четки перебираешь. Говоришь, не повышая голоса, а повысишь — тишина в каменном котле, словно стоячая вода, где тонут звуки. Холщовая ряса, темная келья, скудная постель, жалкий огрызок зелени вокруг монастыря. Стены обители высоки, через них не перелезть на волю. И повсюду Бог на кресте, глядящий на нее укоризненным взором. В чем она, интересно, перед ним виновата? В том, что родилась? Монашки и священники говорят: так и есть. Говорят, любой человек рождается с несмываемым грязным пятном. Все мы, говорят, виноваты, даже младенцы, которые ничего еще ни сделать, ни сказать не успели. — Benedicite, aquae omnes, quae super caelos sunt, Domino… Мерлин забрал Артура. Сказал, отдаст его на воспитание в чужую семью. И памяти мальчишку лишит, чтобы начисто позабыл о своем королевском происхождении. — Зачем? — спросил Утер. — Почему ты хочешь, чтобы мой сын меня не вспоминал? Держался король безразлично, будто плевать ему. Но это было притворство. Кулаки он сжимал с такой силой, что ладони потом кровоточили от ногтей, впивавшихся в мясо. — Чтобы взрастить, пока не поздно, в чувствительной душе скромность и сочувствие к непривилегированным слоям населения, — непонятно ответил колдун. Утер вылупился на колдуна: — Чего вырастить? Какие еще слои, сарацинский ты черт? О чем ты болтаешь? — О том, чтобы начать с чистого листа, — сказал Мерлин. — Боюсь, в противном случае юный Пендрагон превратится в такого же высокомерного, лишенного эмпатии, задубелого засранца, как и ты, мой дорогой нецивилизованный друг. Утер ничего не понял, но Моргана его в этот раз не винила. Она и сама из мерлиновых речей ничего не поняла. Артур вертелся у волшебника под ногами, весело булькал и дергал его за длинные полы одежд. Тот поглядел умиленно. — Славный ребенок, — сказал он. — Но генетически варварство в нем, разумеется, заложено. Пора его от вас забирать. Королева Игрейна зарыдала, губы и руки ее затряслись. — Молю тебя, Мерлин, не лишай меня сына! Возьми свою плату золотом, серебром, чем пожелаешь! Но оставь моего мальчика. Мерлин был непреклонен. Артур, почувствовав горе матери, кинулся к ней в объятия, и они вдвоем зарыдали. Руки она отказывалась разжимать. Плакали они так горько и долго, что Моргане это, наконец, надоело. Слишком сентиментально, на ее вкус. Не убьют же мальчишку в этой чужой семье, Мерлин за ним присмотрит. В конце концов, пришлось вмешаться самому Утеру. — Я обещал Мерлину, — проскрипел король, белый от ярости и расстройства. Забрал сына у рыдающей жены и передал волшебнику на вытянутых руках, точно куль с мукой:  — Я обещал еще до рождения мальчика, будь оно все проклято! Моргана молча стояла в сторонке, пытаясь понять, расстроена она или рада. Вроде рада, ведь она мечтала избавиться от брата с момента его рождения. А вроде и не рада. Он, правда, славный, ей необязательно его ненавидеть за прегрешения Утера. Она могла бы играть с ним, умиляться его улыбкам и следить, чтобы никто его не обижал. Он бы слушался ее и покорялся бы сестринской мудрости. Со временем, когда он примет корону, она стала бы его доверенным советчиком, он бы шагу не смог без нее ступить, и она бы распоряжалась всем королевством. Но Артура забирают, значит, не расти им вместе, не обвиться нитями, что могли их связать. От этих мыслей взгрустнулось, и она сама чуть не стала плакать. Тихо стояла она под лиловым плащом сумерек, мечась между радостью и печалью, и тут Мерлин ее заметил. Сначала скользнул таким взглядом, будто она была на одном берегу широкой реки, а он стоял на другом. Затем взгляд его переменился, стал цепким и похолодел. Река между ними вздыбилась льдом. Моргана невольно поежилась. — И девочку удалите, — произнес он жестким и приказным тоном, какого Моргана от него раньше не слышала. — Отдайте ее на воспитание к христианам. Королева в ужасе застонала: — О, черное сердце! Он хочет лишить меня обоих детей. Волшебник все еще смотрел на Моргану с мрачной задумчивостью, бормоча себе что-то под нос. В чем он ее винит? Зачем хочет отослать из дома? Почему он такой злой? — Я никуда не поеду! — объявила она, топнув ногой. — Не хочу к христианам. Слышишь меня, колдун? Мерлин обернулся к тяжело молчавшему королю и плачущей королеве, многозначительно произнес: — Поверьте мне, мой лорд и госпожа. Поступите, как я советую. Моргана почуяла в его словах не одну силу убеждения, а что-то вязкое и жаркое, как смола. Это его воля, поняла девочка, он творит заклятье. Мерлин залил свой голос королю с королевой в уши, и они послушались его. Артур отправился к чужим людям, а Моргана уплыла за море, в христианский монастырь, к тоске и бесконечным молитвам. — Benedictus es in firmamento caeli et laudabllis el gloriosus in saecula… Я научусь твоему мастерству, колдун, клянется она, истирая колени на холодном полу. Я научусь. И тогда залью смолою тебя. Ты еще обо всем пожалеешь. — Amen.