Моргана

Она уезжает не тогда, когда умирает мать, а когда умирает Утер. Приходит к настоятельнице с нижайшей просьбой, и та отпускает ее без возражений. — Ах, матушка, неужели и скучать по мне не будете? — спрашивает Моргана, нацепляя поверх ехидства личину святой невинности. К этому времени и вторая настоятельница успевает ссохнуться, ее белесое личико — комок морщин. Только взгляд по-прежнему вострый. Монахиня отвечает не сразу. Долго жует отцветшие губы, долго разглядывает ее водянистыми глазками под бесцветными ресницами. Странно представлять, что когда-то она была молодой и цветущей девой. Люди и впрямь быстротечны. Но Моргане уродство старости не грозит. Ей уже известны несколько простеньких формул для сохранения красоты. Для них нужны только слова, изящный строй звуков. Не скакать же ей голышом по росе, как балующейся колдовством сельской дурочке. Монашка говорит: — Сказать по правде, дитя, на твоем месте я бы осталась у нас навечно. — Почему же, матушка? — вежливо спрашивает Моргана. — Разве мое место не в родной стороне? Как же, останусь я гнить заживо в твоем курятнике! — Твое место подальше от людей, — отвечает настоятельница. — Тебя следует отгородить ото всех. Запереть в четырех стенах, чтобы ты могла просить о ниспослании душевного покоя и прощении своих грехов. — Отчего вы так говорите? — А оттого, что ты служишь дьяволу, дитя. — Служение другим — это твоя жизнь, старуха, — не сдержавшись, отвечает Моргана, сбросив постылую гримасу вежливости. — Я никому не служу, кроме самой себя! Настоятельница поднимается на ноги. Упирается в край стола узловатыми пальцами с раздутыми суставами, которые Моргана могла бы исцелить, если бы захотела. Наставляет на нее старый ноготь. — Коли решила, уезжай поскорее! Я помолюсь о спасении твоей души, ибо адовы муки ждут тебя. Моргана качает головой. Ей даже жаль эту женщину, истратившую себя в череде одинаковых дней. — Ты не понимаешь, старуха. Ты и я — из разных миров. Не попаду я после смерти ни в христианский рай, ни в христианский ад. — И куда же ты попадешь? — спрашивает Божья невеста с внезапным любопытством. — В испарения древних болот, в морскую пену, в нити таволги и в сны, — отвечает Моргана нараспев. — В сны, — повторяет она. — В головы всех твоих христиан! Буду плясать в них голой и соблазнять, чтобы их души отправились в ад! Напугав ее, Моргана довольно хохочет и возвращается в свою келью, чтобы собрать пожитки и книги в дорогу. Настроение у нее превосходное. Утер мертв. С Мерлином, научившись мастерству ворожбы, она теперь готова тягаться. Красота ее в самом расцвете, и ни один мужчина не может перед ней устоять, помани она его пальцем. От ее искусства любви они теряют головы и готовы ей подчиняться безо всякого колдовства. Когда же окончится ее долгий срок на земле, она уйдет не в постный христианский рай, а в зеленую страну волшебства через Холм. Ее ждут, она знает. * «Заклинание Силы и Страха. Гляди врагу прямо в глаза, чтобы побежал без оглядки. Повторять нужно трижды». Римляне разрушили каменный круг, стоявший на Ллин Керег Бах. С его разорением ушла и Сила, которая казалась неисчерпаемой. Волшебники и друиды устремлялись к озеру Маленьких камней, где все теперь заброшено и пусто, ветер с тоскливым воем носится над мертвой серой водой. Некогда озеро славилось дивной прозрачностью и прекрасным оттенком изумрудной зелени. Ради одной его красоты стоило посетить этот край. Пришельцы и чужие боги осквернили его, но, очутившись в Британии, Моргана поначалу поехала в Ллин Керег Бах, а не в свой родной замок Тинтагель, который принадлежал ее отцу и отошел к ней по наследству. Даже погибающее место Силы сохраняет ее остатки. С истовой жадностью скупца, скряги-крохобора она собирает обломки камней и соскребает земляные корки с последними каплями, пылинками, осколками древнего волшебства. Зашивает их в кожаные мешочки и в нательные ладанки, аккуратно складывает в специально приготовленный деревянный сундук, на котором сама вырезала охранные руны. — Смотри мне в лицо, — велит она слуге, которого позвала в спаленную римскими солдатами священную рощу. Парень так обрадовался ее приглашению, что сразу завязки на бриджах принялся расплетать, понадеявшись на сладостные утехи. До чего глупы мужчины! Моргана сдувает со своей ладони горстку пыли, направляя ему в глаза. Это должно усилить ее заклинание. Она хочет проверить — во сколько крат. Когда она колдует, ее голос звучит, как ветер. — Нид дим он д дув, Нид дим он д дув, Нид дим он д дув! Слуга даже убежать не успел, от наведенного страха лопнуло сердце. Моргана оставила его на спаленной римлянами земле с перекошенным ртом, застывшим в последнем крике.  — Хорошо, — бормочет она, поглаживая свою сокровищницу с амулетами, как верного скакуна. — Хорошо… Она отдает обычную плату волшебству. Руки немного дрожат, сердце колотится чаще, и впервые из ее носа стекает кровь. Но, конечно же, это сущая ерунда. * Тинтагель не ждал ее, позабыв блудную дочь. Ждала непокорная зеленая вода, соленый воздух и прерывистое дыхание ветра, разносящего вороха облаков и чаячьи крики. Море… Волны бьются о подножие лестницы, вырубленной в белой скале. Скользкие ступени поросли бахромой водорослей и ракушками. Когда-то, опираясь на парапет, Моргана стояла здесь со своим отцом, и они бросали камешки вниз, наблюдая их погружение на дно. Отец ерошил ей волосы, называя «своей маленькой дочуркой». Рассказывал о жителях морских королевств — русалках и селки, об их опасной для смертных красе. Подхватывал на свои сильные руки, руки воина и убийцы, подкидывал высоко-высоко, до самого неба, ловил счастливо хохочущую девчонку и кружил, кружил… Тогда она смеялась, теперь плачет — впервые за много лет; ей хочется, чтобы кто-нибудь обнял ее, прижал бы к груди и взъерошил бы ее волосы. Объяснимая сентиментальность, но глупо думать о том, чего не вернуть. Пора возвращаться к насущным делам. Осталось последнее волшебство, которому она может выучиться сама, она — дитя Холмов с магией теней, вставших у нее за спиной. Дальше ей потребуются учителя из людей, знакомые с магией стихий. Она знает лучшего из них, но этому колдовству он ее не научит. Мерлин, она теперь понимает, несмотря на все свои сумасбродства и выкрутасы, — тот еще моралист и помешан на этике, как какой-нибудь давно устаревший греческий философ. Человек из пыльного сундука. Он, возможно, этого заклинания даже не знает. Не умеет сеять Раздор. А я — смогу, обещает она себе и раскрывает книгу. «Насылая бедствие и войну, приноси в жертву кровь человека». Засыхая, алая кровь темнеет. Красный и черный — цвета Дракона, чьим пламенем выжжены руны на шкуре земли. Она слышит шум крыльев и яростные победные крики. — «Морриган, ты Врана Сражения, я обращаюсь к твоему имени…» Морриган и Моргана, один корень, одно слово с тяжелой поступью. Смерть. — «Обращаюсь к имени Бадб, и к имени Махи, И к именам всех духов красных владений!» Когда она колдует, ее голос звучит, как ветер. Сейчас он звучит — как буря. «Когда рот должен быть закрыт, Когда глаз должен быть закрыт, Когда дыхание должно застыть, Когда сердце должно прекратить биться, Когда сердце должно прекратить биться…»