Моргана

— «Цезарю многое непозволительно потому, что ему дозволено все». — Сенека. — Верно! Теперь твоя очередь. — «Настоящий способ мстить врагу — это походить на него». — Цицерон? Нет, подожди! Эпиктет? Нет, не подсказывай! Я сейчас вспомню, сейчас… Марк Аврелий! — Ты уверен, братец? — Ну… — Стал бы последний из пяти «хороших» римских императоров рассуждать о мести? — Он был правителем, поэтому я полагаю, что он был к этому способен, несмотря на свою приверженность добродетели. — Ты полагаешь? — Да. — Полагаешь, но не уверен? — Конечно, я могу ошибаться… — О, тогда берегись, братец. Королю очень опасно ошибаться. Артур беззаботно хохочет. Слушает Моргану, но не слышит. Он снедаем юным нетерпением, этот мальчик-король. — Признайся, я был прав, это сказал Марк Аврелий? — Кто знает, кто знает, — дразнит она. — Не томи меня, отвечай! В последнем восклицании чувствуется небольшой нажим. Фраза застыла на грани приказа. Артуру не нужно вспоминать о том, что он король. Это ощущение для него естественно, ибо унаследовано им от отца. Кровь от крови. Власть, думает Моргана. Утер был сильным зверем, но Мерлин использовал звериную кровь, чтобы вырастить человека. Невероятный эксперимент и, похоже, удачный. — Да, ты был прав, это слова Марка Аврелия. Твои познания весьма впечатляют. Сэр Эктор хорошо обучил тебя, брат. — Он был прекрасным воспитателем и единственным отцом, которого я знал, — вздыхает Артур. — А его супруга была замечательной женщиной. Мне их очень не хватает. Добрых людей не может быть слишком много в жизни. Моргана чувствует укол зависти. Ее воспитывали монашки, которых она презирала, Бог, которого она не понимала, и волшебник, которому она хочет мстить. Она не уверена, что кто-то из ее наставников был добрым. — Тебе повезло, что у тебя были любящие родные. И твой молочный брат сэр Кей, похоже, неплохой человек. Она улыбается сладко и неестественно, и Артур чувствует ее горечь. Он кладет руку поверх ее ладони. — Милая сестра, теперь у тебя будет семья. И какая большая! Я, моя дорогая королева и мои доблестные рыцари. В нашей семье все помогают и доверяют друг другу. Никогда не оставят в беде и не предадут. Он говорит так вдохновенно, что хочется ему верить, но она отвергает соблазн. Его наивность ей на руку. Она целует Артура в щеку. — Ты очень добр, дорогой брат. Возможно, это и убьет тебя. Возможно, я убью тебя. Он сияет, принимая ее слова за похвалу. Затем спохватывается, вспоминая, что христиан должно снедать постоянное чувство вины: — Не хвали меня, милая сестра. Я ведь обычный грешный человек. — Одно не исключает другое, — возражает Моргана. В его глазах вспыхивают лукавые искорки, и ей кажется, что она замечает в них отголосок того же беспокойства, что вечно снедает ее собственный разум. Люди называют это сумасшествием. — А другое не исключает одно, — произносит король Артур с той же серьезностью, с какой оглашает новые законы. — Другое, исключенное из одного, становится еще более другим, — подхватывает Моргана. — Но то, что становится еще более другим, с трудом возвращается к одному. — Но одно, к которому вернулось другое, обретает целостность. — А из обретенной целостности невозможно изъять одно! Они смеются, словно дети, увлеченные игрой, в которой нет ни малейшего смысла, кроме удовольствия отражаться в другом человеке, который понимает тебя. Моргана открывает для себя нечто новое и чудесное. Понимание приятно, решает она. Оно похоже на счастье. Артур считает точно так же и не скрывает этого; все, что у него на уме, то и на языке. — Ах, Моргана, мне так легко и весело с тобою! Я так счастлив, что мы вновь нашли друг друга. Долгие годы разлуки стоили этой радости. Такими их и застает Гвиневра, красавица со скованными губами и робкими руками, все еще неловко придерживающими край королевской мантии. Отороченные мехами и расшитые драгоценными каменьями одежды тяжелы для нее, золото короны тяжело для нее, взгляды придворных, придирчиво изучающих каждую ее ресницу, тяжелы для нее. Тяжелее же всего всеобщее ожидание. «Когда же родится наследник?» — слышится Гвиневре повсюду с первого дня ее свадьбы. — Я не помешала? — Королева, появляясь в покоях Морганы, всегда держится подчеркнуто вежливо. Она великолепно справляется со своими обязанностями. Она не справляется с ними абсолютно. Гвиневра приседает в безупречном отрепетированном реверансе. — Ваше величество, леди Корнуолл. «Я знаю, что вы смеялись надо мной и моим бесплодием», — читает на ее настороженном лице Моргана, но не Артур. Его слепота поразительна. — Милая жена! — Он подскакивает на месте и несется к ней с мальчишеской живостью. Низко склонившись, целует руку и провожает супругу к креслу. — Хорошо, что ты решила зайти. Присоединяйся к нам, мы играем в забавную и познавательную игру. Нужно узнать философа по его изречению. — О, но я… — Королева заметно нервничает. — Боюсь, супруг мой, что я совсем не знакома с трактатами древних мудрецов. — Тогда вы можете просто послушать, ваше величество, — Моргана улыбается еще вежливее и приятнее Гвиневры. — Всегда полезно узнать что-то новое. Расширяет кругозор, не так ли? Позвольте привести вам пример. — Она картинно задумывается. — «Брак, если уж говорить правду, зло, но необходимое зло». Королева вздрагивает. Артур слушает, но не слышит. — Сократ, — говорит он. * Солнце проникает повсюду, словно любопытный ребенок, и прогревает белые камни Камелота. Деревянные скамьи, установленные в саду, иногда горячи на ощупь. Небо по ночам не обугливается, а темнеет до глубокой бархатной синевы. Мантия ночи расшита жемчужными нитями и заколота богатой серебряной пряжкой месяца, а в другие ночи — перламутровой брошью полной луны. Под окнами ее горницы растет высокий каштан, в его ветвях несколько птичьих семей свили гнезда. Когда ветер поет по ночам в пышной кроне, Моргане слышится колыбельная волн, убаюкивавшая ее в Тинтагеле, когда отец был еще жив. Полуденный зной нагоняет дремоту, но жарким ли днем, влажной ли ночью Моргана никогда не видит в Камелоте снов, и видения не приходят к ней, и течение мыслей становится покойным, ровным и плавным. Камни в ущельях ее разума зарастают мхом. * Ко двору прибывает король Лот Оркнейский, слепленный из той же глины, что и Утер Пендрагон. Вояка, поднявшийся до короны, но сохранивший все низменные солдатские привычки. Лот расправляет аршинные плечи, зычно хохочет, отрясая листву с деревьев, и марширует по коридорам замка, шлепая служанок пониже спины. Знатные дамы, успев привыкнуть к тонкостям куртуазного обхождения, введенного при Артуре, поругивают варварские обыкновения Лота, но некоторые объявляют их «освежающими». Мол, вся эта грубость носит отпечаток античной простоты. — «Что естественно, то не постыдно», — цитируют они то единственное, что усвоили из уроков Сенеки. Дамы укладывают волосы на римский лад и отказываются прятать их под головными уборами в знак «освобождения от условностей». Да, много наполненных утроб останется в Камелоте в напоминание о визите этого королька. Однако встреча с Морганой поражает Лота до глубины его неглубокой души, превращая дикаря в плохого поэта, лепечущего что-то о красоте, подобной луне, и звездам, и всем светилам, вместе взятым. Гвиневра устраивает бал, на который приказывает всем явиться неузнанными для пущего веселия. Моргана тонко улыбается, прослышав об этом: при желании она могла бы нацепить на себя хоть лицо самой королевы. Но сейчас это всего лишь игра, и она забавляется, появляясь под маской, сшитой из бархатных листьев. Влюбленный Лот принимает за нее некую прекрасную Энид (все дамы при дворе прекрасны, даже дурнушки) и преследует бедняжку по всему залу, моля подарить ему поцелуй любви. От смеха Моргана проливает вино на платье. — Ах, дорогая сестрица, — воркует припорхнувшая к ней голубка. — Как жаль, что вы скоро покинете нас! Моргана оборачивается к Гвиневре, скрывающей лицо под маской из белых перьев. Разумеется, королева выбрала образ чистой горлицы. — Почему вы так думаете, ваше величество? — Потому, что на днях некий король попросит у Артура вашей руки, — отвечает королева заговорщическим тоном. — И вы полагаете, что я соглашусь? — Отчего бы и нет? Лот Оркнейский знатен, богат и хорош собой. — Лот Оркнейский обрюхатил треть ваших дам и считает, что «стоик» — это команда, которую отдают собаке. — Коли вы будете так разборчивы в выборе мужа, дорогая сестра, то останетесь в старых девах, — любезно улыбается королева. — Лучше уж так, чем пустоголовый супруг, не понимающий смысла моих речей и невежественный в философии. — Моргана улыбается в ответ еще любезнее и приседает в реверансе. — Прошу меня извинить, дорогая сестра. Она идет на балкон, за которым открывается вечерняя тишина сада, и думает о Мерлине. Где тот путешествует сейчас? Какие диковины видит? Какие новые слова принесет с собой? Вернется ли вовсе? Она пытается представить себе мир «реальности», «гравитации», «эсхатологии» и «попкорна». Воображение рисует ей картины, сотканные из пугающего и удивительного. Ей хотелось бы приоткрыть врата в новые миры, но она не знает магии, которая на это способна. — Лот Оркнейский довел прекрасную Энид до слез, — весело говорит Артур, выходя на балкон из бального зала. — Он преследовал ее повсюду, настойчиво признаваясь в любви к тебе, пока его не оттащили мои рыцари. Моргана качает головой с самым серьезным видом. — Я недостойна подобной страсти. — Такой страсти никто не достоин. — О ней сложат поэмы! — И баллады. — Давай сами что-нибудь придумаем? — Давай. Он останавливается с нею рядом, облокачивается на мраморный парапет, и некоторое время они молчат в одиночестве, разделенном надвое. За их спинами течет музыка и голоса, что кажутся очень далекими. На Артуре алый плащ и маска из лепестков пламени. Укрощенный огонь, думает Моргана. Дракон на цепи. Хорошо ли ему на цепи? Он выглядит довольным, счастливым… — Тебе никогда не хотелось путешествовать с Мерлином? — спрашивает она. — Конечно, хотелось. Но я не могу. — Почему? Артур пожимает плечами. — Я никогда не знал ничего, кроме своего долга. Мне принадлежит эта земля, я за нее в ответе. — Что ты под этим подразумеваешь? — Кто-то должен утвердить верховенство Права над Силой. — Это можно делать в других местах, в других временах. — Возможно. Но мое место здесь. Она завидует его убежденности и пониманию своего назначения в жизни. — Хотела бы я знать, где мое место, — шепчет она. Она почти уверена, что Артур скажет: «Рядом со мною, при дворе, в числе других дам, украшающих мое царствование». Его жизнь — это простые ответы. Но он говорит лишь: «Я бы не хотел, чтобы ты уезжала», кладет свою ладонь на ее руку и сжимает. Моргана смотрит ему в глаза, в отражения полуденного солнца. — Ты знаешь, что ты очарователен? Это не утверждение. В ее голосе почти академический интерес. Артур мягко усмехается. — Да, мне говорили. * Она могла бы убить его сотни раз. Это проще, чем истолочь серу в порошок каменным пестиком. Ей ничего не стоит подлить яда в его вино. Помутить сознание рыцарей, охраняющих двери в его покои, чтобы они набросились на него с мечами и разрубили бы его на куски. Околдовать скакуна, чтобы тот обезумел и сбросил его с обрыва. Заговорить доспехи, чтобы они раскалились, и он зажарился бы заживо в железной клетке. Проклясть его копье, чтобы оно сломалось на турнире в миг схватки. Она могла бы погубить его, и никто бы не узнал, что она сделала это. Но анонимная смерть не удовлетворит ее жажды мести. К тому же об Артуре станут скорбеть по всей Британии, оплакивая молодого короля, сраженного жестокой судьбой во цвете лет, а Моргана не желает, чтобы судьбе приписывались ее заслуги. Поэтому она ждет и не убивает своего брата. Потому что хочет, чтобы он узнал, откуда пришла его гибель. Потому что смерть должна сразить решающим ударом, как последний гвоздь в его гроб, а не как сполох молнии, что лишь добавит блеска его короне. Потому что Мерлин еще может ей помешать. Потому что день пока не пришел. Потому что она ищет идеальных решений. Потому что… Потому что.