Моргана

Главная новость при дворе — это сэр Ланселот Озерный. Он прибыл из тех краев, где жила когда-то в монастыре Моргана, и его витиеватая речь звучит так, будто он то задыхается, то сморкается, то рычит. Его лицо — причудливая смесь божественной гармонии и чего-то, напоминающего удивленную выдру. Пока он сбрасывал с лошади любого, кто осмеливался бросить ему вызов. Моргана находит его забавным из-за говора, отталкивающим из-за внешности и раздражающим, ибо она всегда ревнует к чужой славе. Дамы Камелота почитают Озерного рыцаря обворожительным. Они так и говорят, томно закатывая глаза: — Обворожителен! И прибавляют к этому «шарман» на его родном языке. Они выучились шарманить специально для Ланселота, учтивейшего из всех рыцарей на свете, прославленного воителя, неутомимого в подвигах, благородного и великодушного, изучившего до тонкостей всю куртуазность поведения, да к тому же неженатого. Как сговорившись, дамы румянят щеки, покупают ароматические масла и украшения, шьют новые наряды и тайком бегают к гадалкам, чтобы те предсказали им счастливую свадьбу. Этим заняты все женщины, кроме Морганы и Гвиневры. — Ланс, — Артур любовно хлопает своего первого рыцаря по плечу. — Ты заметил, что наши красавицы просто без ума от тебя? Клянусь своим спасением, ты берешь в плен, даже не атакуя! Ланселот смущенно краснеет, королева бледнеет, но упрямо отказывается от румян. Ее превозносят за отсутствие тщеславия и пренебрежение женскими уловками, барды сочиняют баллады в честь ее несравненной скромности, и лишь Моргана догадывается, в чем тут дело. Из этого дела можно раздуть великолепный, всепожирающий пожар скандала, который погубит Камелот, но ей сейчас не до того. Мерлин вернулся, и Моргана наконец взяла его за горло. — Почему я должен учить тебя? — Волшебник выглядит уставшим, сердитым и порядком нетрезвым. — Ты полагаешь себя достойной? В его пальцах дымящаяся благовонная палочка, которая на самом деле не благоухает, а премерзко воняет. Он подносит ее ко рту, втягивает дым и выдыхает через ноздри. Как дракон. Моргана с трудом отрывается от завораживающе отвратительного зрелища. На ней шелковое тончайшее платье, стекающее по телу, обрисовывая все выпуклости, впадины и изгибы. Выглядеть соблазнительно никогда не повредит, а мужчины глупы, даже самые умные из них. — Кому еще ты сможешь передать свои знания? Мне доподлинно известно, что в наших краях больше не найти никого, кто был бы способен к Мастерству. Мерлин кашляет вонючим дымом. — Возможно, я не хочу никому передавать своих знаний. Возможно, пришло время им умереть. Возможно, нам следует приветствовать зарю эры людей. — Возможно, ты пьян, — едко говорит Моргана. Мерлин пожимает плечами. — Тело — это якорь. Оно только отягощает. Оно тянет меня ко дну. — Ты не можешь справиться со старостью с помощью магии? — Магия? — он зевает. — Она мне тоже надоела. Его воспаленные глаза становятся пустыми и переполненными, как бывает, когда он видит что-то за пределами зримого мира, когда смотрит сквозь завесу времен. Как бы она хотела узнать, что открывается ему там! Быть может, он позовет меня? Как бы ей хотелось бы последовать за ним, вкусив настоящей магии, абсолютной Силы, которой почти не осталось в их мире! Если он возьмет меня с собою, я прощу ему все зло, которое он причинил мне вольно или невольно. Не стану мстить ему, оставлю в покое Артура и Камелот, забуду обо всем, что случилось со мною здесь. Прикоснуться к другим мирам, к другим временам! Может быть, она обретет себя там, в мире «реальности»? Может быть, именно там найдется место ее беспокойному разуму? Может быть, ее путь ведет не в древнюю зеленую вечность Холмов, а на дорогу бесконечного странствия, познания и открытий? Если он только разрешит мне последовать за собой, хотя бы единственный раз… На его смуглой коже — звездная пыль, песок, просыпавшийся из часов, созданных в начале времен и в конце времени. — Мерлин, — она дотрагивается до его вялой, как дохлая рыбина, руки, в которой дымится курение. — Я готова на что угодно. Прошу тебя. Он моргает так медленно, что ей кажется, будто время затвердело. Бросает на нее короткий рассеянный взгляд. Поглощает и выпускает горький, режущий глаза дым. — Зачем тебе это, девочка? Выходи замуж, рожай детей, становись примерной матроной. Ты ведь знаешь, что будешь так гораздо счастливее. Почему ты хочешь идти по этой одинокой дороге? Она не желает ни оправдываться, ни лгать, ни даже спорить ради доказательства своей правоты. Поэтому она говорит то, во что действительно верит. — Разве человек может быть счастлив, отказавшись от того своего предназначения? Куда ты придешь, следуя по чужой дороге? Волшебник разражается каким-то кудахтающим, задыхающимся старческим хохотом и всплескивает руками, роняя пепел на одежду. — Самореализация! — восклицает он, задыхаясь от смеха. — Чертова самореализация в чертовы Темные века! Долбанный феминизм. Кто бы мог подумать? Что за девица… Или это я дурак?.. Замолкает так же внезапно, как начал, бросая свое курение на землю. И хватает ее за подбородок, больно стискивая пальцами, от которых несет гадким дымом. — Когда ты станешь собирать вербену? — спрашивает он жестко, словно отвешивая голосом пощечину. — Безлунными ночами, — быстро отвечает она. — Когда в созвездии Большого пса восходит Сириус. — Что в природе соответствует дням солнцестояния и равноденствия? — Дуб, береза, маслина и бук. — Чем ты будешь срезать омелу? — Серебряным серпом. — Что расположено за пределами семи разноцветных полос света? — Пылающая дверь. — Что означают древо и камень? — Само бытие. Древо — преходящее и изменчивое, камень — вечное и неизменное. — Что означает черный дракон? — Смерть, разложение, гниение. — Каковы три основы Мастерства? — Знать. Сметь. Хранить молчание. — Кто может стать настоящим магом? Мерлин вцепляется в нее крепче, его вонючие пальцы оставят следы на ее коже, но ей это безразлично, ее разум холоден, а кровь горит, и это ощущение — восхитительно. — Лишь тот, кто им родился! — Она сбрасывает его злую руку. — Разве ты не понимаешь? Я родилась такой, это моя судьба и участь. Выучи меня, и я отдам тебе все, что пожелаешь! Она охватывает его лицо и целует, сильно и глубоко, протискивает язык сквозь створки его рта, кусает его губы до крови. Он смеется, но не пытается ее оттолкнуть. Годы спустя она думает: знал ли он уже тогда? Знал ли, что она вновь будет целовать его перед тем, как выгонит прочь из мира людей — туда, куда он так и не позвал ее за собой. * — Возвращение весны и обновление любви. — Что еще? — Вечное плодородие, изобилие, добрые урожаи. — Что еще? — Великодушие. — И? — Супружество, материнство, добродетельное потомство, счастливое будущее… — Медленнее, Мерлин, прошу тебя. Я не успеваю записывать. — Могла бы и запомнить. Развивай память, это тебе пригодится. Что есть человек как не сумма его воспоминаний? — Хм. Сумма его свойств? Прирожденных и развитых со временем. — Что ж, возможно, ты и права. Так, о чем мы говорили? — О сути граната. Забыл? Развивай память, это тебе пригодится. — Не умничай мне тут! Да, гранат. Он означает и небесную любовь, конечно. — Ты имеешь в виду благоволение небес или куртуазную любовь к прекрасной Даме, как у этого дурака Тристана с этой дурой Изольдой? Колебания, мольбы, целования рук и прочая чушь fine amour? — А как ты думаешь? Может ли древняя символика соотноситься со всей этой современной ерундой и принятыми в обществе ритуалами? — Да, прости. Необдуманный вопрос. Я записала все, что ты сказал. Что еще? * — Сладость, очарование, тонкость. — Что еще? — Понимание, внимание, чуткость. — Что еще? — Символ сокрытия ценного содержания в исключительно твердой, почти непроницаемой оболочке. — И? — Чистота, девственность, женские половые органы, непорочное зачатие. — И? Что еще? Почему, черт возьми, ты заставляешь меня повторять это каждый раз, девчонка? Говори сразу или не говори вовсе! — Vesica piscis. Рыбий пузырь. Образование от пересечения двух кругов одинакового радиуса, наложенных так, что центр одного лежит на окружности другого. Основа цветка жизни или семени жизни. — Хорошо. Поздравляю, ты научилась зубрить мои лекции. Сейчас проверим, научилась ли ты чему-нибудь еще. Давай, делай. — Что делать? — Миндаль, конечно! О чем мы все это время говорили, черт возьми? Тебе известна его суть, следовательно, как волшебнице тебе подвластна его природа. Вырасти мне миндальное дерево. — Здесь, на промерзлой почве, под снегом? — А какая разница? Боишься приложить чуть больше усилий? Да, дорогая моя, сотворить что-то новое — это тебе не чужие лица воровать. Платить приходится за все, и за его учение тоже. Но цена Мерлина, вынуждена признать Моргана, существенно ниже. Тело принимает в себя магию стихий почти без сопротивления, и она всего единожды лишается чувств. — Мне трудно удерживать тепло на холоде, — жалуется она, потея от натуги. — Давай попробуем в подходящем климате? — Нет. Сосредоточься, как следует, и ты сможешь зажечь солнце. Контроль — это акт воли, девчонка! На миндальном дереве почему-то вырастают крысы. Черт возьми. * — Слушай, — говорит Мерлин. — Если хочешь обладать знанием, сначала нужно научиться слушать. Место, в котором они находятся, выглядит таким пустым, как будто с этой части мира содрали кожу, обглодали его мясо, и остались лишь выбеленные временем кости самой земли. Ночное небо не достать взглядом, только звезды видны отчетливо, они выглядят слишком яркими и большими, но черные провалы между ними пугают сильнее, ибо они необъяснимы. Моргана смотрит вверх-вверх-вверх и вдаль-вдаль-вдаль, все вокруг нее немо, она думает о том, что тьма вечна и изначальна. Ей приходится сглотнуть комок в горле, чтобы заговорить. — Здесь нечего слушать. Пусто. — Именно, — живо откликается Мерлин, он вообще выглядит удивительно живым, как будто очутился наконец в своей среде, в своей атмосфере. Он с силой давит ей на плечи, заставляя опуститься на землю. Она садится, скрестив для удобства ноги. Он устраивается рядом с нею в той же позе, закрывает глаза, его лицо уплощается и пустеет, и Моргана знает, что никаких других указаний больше от него не последует. Остается делать то, что он велел. Она закрывает глаза, отрясая крошки света с ресниц, и начинает дышать так, чтобы замедлилось движение внутри ее тела, чтобы застыли мысли внутри ее черепа, чтобы стерлись узоры, развязались узлы, осколки сошлись в единое целое, и постепенно грубые швы, соединяющие элементы реальности, разглаживаются. Земля превращается в траву, трава превращается в дерево, дерево превращается в камень, камни превращаются в звезды, небо превращается в море, а море превращается в Моргану, сквозь которую идет поток Силы, позволяющей сделать небо красным, звезды — морской галькой, блестящей от солнца и воды, превратить воду в вино, а вино — в кровь. У этой Силы есть имя, в мире старых богов ее называли «магией», в мире нового Бога она станет частью историй, сказаний, песен, легенд и в конечном итоге поменяет свою природу, преобразится, но не так, как змея, сбрасывающая свою кожу, а как вещество, преодолевающее энергетический барьер в хаосе сталкивающихся частиц. Ее тело и разум лишаются границ, становясь небом и камнем, деревом и травой, кровью и красным цветом. Чтобы стать лишь на краткое мгновение всем, сначала нужно сделаться ничем и вместить в себя мир. Это — магия.