Моргана

Благовония с вонючим сизым дымом сменяются на другие, сладковато пахнущие травой. Когда Мерлин употребляет это курение, его лекции почти невозможно понять. К тому же он постоянно сбивается на трагическую историю любви, случившейся с ним несколько лет тому вперед. Трагедию прерывает череда его дурацких неуместных смешков. На самом деле это довольно забавно, но Моргана предпочла бы слушать, как вырастить из плесени вещество для лечения инфекций. Хуже всего то, что даже в самом помраченном состоянии он не признается, как открыть врата в другое время. Иногда она скучает по зеленым отсветам в своем дыхании и даже признается в этом Мерлину. Он предлагает ей напиток под названием «абсент», который варят, по его словам, «зеленые Фейри». Она уверена, что волшебник попросту врет и потешается над нею, но все равно пробует изумрудную жидкость, распознавая на вкус анис, полынь, иссоп и другие травы. Той пьяной зеленой ночью ей снится, как они с Артуром находят лесную поляну, где под чарующую музыку тени водят хоровод и зовут их в свой круг. — Идем, — говорит своему брат Моргана.– Не бойся, они не причинят тебе зла, пока ты со мной. Артур еще совсем мальчишка, неуклюжий и нервный. В медовых волосах поблескивает толстый золотой обруч, слишком тяжелый для столь юного человека. Моргана снимает его и бросает бессмысленную побрякушку в траву. — Так будет лучше. Согласен? Он кивает, теперь из тяжелых вещей на нем только кольчуга, да на бедре болтается меч в богатых ножнах. — Сними их, — говорит она брату. — Иначе тебе будет неудобно танцевать. Он колеблется, ведь Мерлин сказал, что пока эти ножны при нем, он не потеряет ни капли крови, сколько бы ни нанесли ему ран. — Ты в безопасности со мною, — уверяет она и сама расстегивает его пояс, а затем помогает избавиться от кольчуги. Его плащ с вышитым гербом, скрепленный на плече золотой застежкой, соткан из легкой материи, но чересчур длинен и запутается в его ногах во время танца. — Он не нужен тебе, — говорит Моргана, и алый дракон безропотно летит на землю. На нем все еще слишком много одежды, посторонние предметы помешают их танцу. Она сбрасывает свое платье и раздевает Артура. Теперь они обнажены и свободы. — Вот так, милый брат. Видишь, как хорошо? Арфы, флейты и лютни вступают громче. — Идем скорее! — Моргана хватает его за руку и тянет за собой в круг теней. — Слышишь, какая прекрасная мелодия? Ее играют для нас. Голубые глаза Артура меняют цвет, наливаясь сумеречной темнотой, из уст вылетает чужой усталый голос: — Эти танцы запретны, дитя. Отчего тебя вечно тянет к тому, что должно оставаться под замком? Через секунду она видит не брата, а Мерлина с лицом, иссеченным морщинами, исплеванным пигментными пятнами. Седые волосы и борода спускаются до земли, глаза под бельмами пусты и переполнены, он не жив и не мертв, здесь и не здесь. — Дрянная девчонка, — выкашливает он, тряся скрюченным пальцем. — Пропащая! Она отталкивает его и убегает к теням, моля о защите. Они творят для нее великолепного скакуна — тонконогого, белоснежного, с блестящей, словно шелк, черной гривой, но взмыленного, изможденного, с морской пеной, капающей с оскаленной морды, и безумным блеском зеленых глаз. Моргана вскакивает в седло и ударяет пятками по влажным бокам: — Но-о, пошел! Неохотно он двигается с места, медленно перебирая копытами, как ни понукает она его. — Давай же, вперед! Скакун прибавляет ходу, и вскоре ветер кричит у нее в ушах голосом Мерлина: — «Ты вот ближе моего к смерти своей, ибо едешь прямо туда, где твоя смерть, и Бог не на твоей стороне». Она просыпается в поту, стонет и просит воды. Кряхтя и ворча, Мерлин поднимается, поит ее из глиняной чаши, и она снова валится в забытье. Мерлин гладит ее по голове. * Артур выглядит все подавленней с каждым годом. При встрече он сетует на то, что у них с Гвиневрой по-прежнему нет детей. Моргана предложила бы сотворить для королевы особое яблоко, от которого в утробе завязывается плод, но опасается, что не устоит перед искушением и отравит ее. * Самое сложное — связать полученные ощущения, обрывки образов, лоскуты предчувствий и предчувствия эмоций между собой. Искусство предвидения и заключается в этом: решить уравнение до того, как узнаешь его функции. Решения Морганы пока неточны, и Мерлин потешается над их размытой неопределенностью, которую он называет картинами пьяного сюрреалиста, что бы это ни значило. Но в этот раз ей удается узнать нечто важное: что-то страшное грядет. Она торжественно и гордо объявляет об этом. Мерлин заходится своим жутким смехом. Он теперь все время смеется, его разум, одурманенный наркотиками и алкоголем, переваривает самого себя. Древность и мерцание между мирами доканывают его. — Жизнь — дерьмо, — говорит он, скручивая себе новый «косяк». — Была, есть и будет. — Ты меня слышал? — Она топает ногой. — Что-то страшное грядет! Он презрительно фыркает: — Удивила! И чем это положение отличается от обычного в этом паршивом мире? Нигилист хренов.