Поцелованная Чернобогом

Тихо напевала Леля песнь о разбитых сердцах матери и отца, что обязаны отпустить дитя в мир из отчего дома. Они не могут поступить иначе, ведь вскоре крыльям юного птенца станет тесно под знакомой крышей. Ее звонкий, высокий голос вещал о пролитых слезах, о грусти матери и радости ребенка, обретшего свой путь. Радостный смех донесся с улицы до светлицы, но девушки не обратили на него внимания. То были важные приготовления. Настасья, в алом платье, стояла перед зеркалом и всматривалась в свое отражение. Леля и другие слуги наносили обережные узоры красной краской на лбу, шее, кистях. Под тканью уже затаились охранные символы на животе и вдоль спины, скользя по коже магическим холодком. Священные письмена из древних рун, могли прочесть лишь волхвы — простым девушкам разрешалось только наносить их и не больше. Весения стояла у двери с опущенными глазами, как подобает ее положению, украдкой наблюдая за Настасьей, когда та отворачивалась. Какое великолепное платье… и головной убор, подобный закатному солнцу с золотистыми лучами из самоцветов. Внутри поднималась волна зависти, которую Весения заглушала, сглатывая как яд. За что ей только это все… Она посмотрела на свои загрубевшие от работы пальцы. Порой она задумалась, какой могла бы быть ее жизнь, не будь того соглядатая, что настроил князя против ее отца. Быть на месте Настасьи? Нет, конечно нет. Но она бы имела больше прав. Даже не задумалась бы, как непросто донести ведро ледяной воды в терем, нагреть и искупать княжну. Вставать до рассвета, чтобы приготовить завтрак семье князя, натирать полы изо дня в день. И самое главное — иметь дерзость смело смотреть в глаза всем вокруг, как Настасья. Настасья никогда не обделяла Весению вниманием. Она постоянно спрашивала себя — за что княжна так ее невзлюбила? Никто, кроме самого князя, не питал к ней ни ненависти, ни сочувствия. Всем, в общем-то, было все равно. Ходит по двору уродка, да и что с нее? Полезна — пусть ходит, а как перестанет — отправим подальше. Ее ценность измерялась ее трудом, не больше и не меньше. Князь был всегда груб и брезглив с ней, хотя лаской не отличался даже с родными. Но вот Настасья… Ее змеиное шипение преследовало девушку повсюду. Самая черновая слуга, а княжна просила ее быть рядом почти ежедневно, притворяясь то подругой, то сестрой, то милосердной госпожой. Весения взглянула на нее вновь, будто стремясь вырваться из собственных мрачных дум. Настасья с горделиво поднятым подбородком едва касалась милого овала своего лица, трепетно восхищаясь его красотой и страшась нарушить нежные линии. Она и впрямь была прелестна. Бледна, с алыми, четко очерченными губами, небольшими, но глубокими голубыми глазами, а волосы у нее были от матери - темно-каштановые, отливающие рыжиной на солнце. Весения никогда не любила смотреть на себя в зеркало. Ее собственным облик казался ей ночным кошмаром. Привидением. — Краса моя, — насмешливо окликнула Настасья, наделив Весению одним из язвительных прозвищ. — Что это ты задумалась? Опять о муже грезишь? Девушки залились смехом, не скрывая удовольствия. Ведь возлюбленная игра Настасьи вновь началась, и они с облегчением наблюдали, как Весения покорно принимала удел мишени, радуясь, что не они в её положении. — Разумеется, нет, — резко бросила Весения, не поднимая глаз. — Я думаю лишь о вашем благополучии и здравии, ваша светлость. “Чтоб тебя черти разорвали в первую же брачную ночь, дрянь.” Настасья разочарованно хмыкнула, видимо, ожидала более сконфуженного ответа. — А что же ты, — продолжала она, приближаясь. — Не веришь, что никто не захочет такую красу? Я слышала, — Настасья подавила смешок. — наш Иван к тебе присматривается. Ну чем не выгодный брак? Иван был местным юродивым: полоумный юнец, бегавший нагишом по декабрьскому морозу. Весения стиснула кулаки от нестерпимого раздражения. Почему все пристали с этими брачными бреднями? Видела бы она их всех в гробу, как и саму Настасью. Слава богам, вскоре ей предстояло отправиться на “тот” свет. Хоть одна хорошая новость… — В такой пригожий день не стоит обо мне переживать, ваша светлость, — вскинув голову, парировала девушка. — Ведь это ваш праздник, да даруют вам боги счастье и ласкового супруга. Настасья, вдохновленная, вновь устремилась к зеркалу, и Весения смогла, наконец, перевести дух. Годы отточили в ней этот механизм до автоматизма, но с каждой игрой он скрипел всё отчётливее. — Да, повезло вам, ваша светлость, — пробормотала одна из девушек. — Такая честь… Настасья самодовольно скривила губы. — Ну а кому, как не мне, уготована такая судьба? Это мой священный долг — стать жертвой во имя равновесия миров. Я смиренно принимаю дар богов, я не имею права противиться. “Брешет же, сука,” — мысленно цокнула Весения, уловив фальшь в каждом слове. — Кто же из этого мира мог быть достоин такой красоты? — вальяжно улыбнулась Настасья, поразительно напоминая в этот миг своего брата. Жаль только, что исключительно в этом. Внешне и по духу двойняшки были полными противоположностями. Настасья являлась миру как дар небес, в то время как Благомир не жалел себя, отправляясь в дальние походы, охраняя княжество от невзгод. Княжна была небольшого роста, но статной, с темно-рыжими волосами и миловидным детским лицом, а брат её, напротив, касался макушкой потолка, был тонок и гибок, с белоснежными волосами, напоминавшими о стужих зимах даже в летнюю жару. Лед и пламень в княжеской семье, даже в характере. Однако уживались удивительно мирно. Благомир мог найти общий язык с любым существом на свете. В детства они играли втроем, пока судьба не разделила. Настасья не столько дружила с Весенией, сколько цеплялась за Благомира. Спутницей в играх она была не лучшей — если что-то шло не по её желанию, начиналась истерика. Благомир успокаивал её, укачивая на руках, и княжна, прикрыв глаза, утыкалась в его грудь. Случалось подобное довольно часто, стоило только Благомиру увлечься игрой по-настоящему. Иногда, когда он не был рядом, Настасья брала Весению за руку, отводила за терем и дергала за волосы, била кулачками куда придется. В первый раз Весения опешила, но быстро научилась давать сдачи. Когда князь заметил синяк на щеке дочери, Весению наказали голодом на два дня и ударами по пальцам рябиновой веткой. С тех пор она никогда не отвечала Настасье в открытую, но если предоставлялась возможность подставить подножку или испортить кашу юной княжны, она никогда её не упускала. Со временем ревность к старшему брату остыла, но не исчезла вовсе. Новое положение Весении в тереме полностью развязывало Настасье руки и одновременно отдаляло ее от Благомира. Она не сразу поняла, что теперь ей не положено играть с княжескими детьми. Нельзя говорить с ними, смотреть, ведь ее безобразное лицо может напрочь испортить им настроение. Первое время она как и прежде тянулась к Благомиру. Возможно, даже больше, чем раньше. В этом беспорядке и хаосе, где нет ни матушки, ни отца, он единственный был чем-то знакомым и неизменным, в ком она чувствовала безопасность. Князь быстро пресек любые попытки детей общаться как прежде. “Не смей позорить семью”, — сказал он, растаскивая детей в разные стороны. Весения отлетела и ударилась об стену, а Благомир остался висеть в его руках, как нашкодивший щенок, вжавший голову в шею. Настасья наблюдала за этим с нескрываемым испугом и тихим злорадством, очевидно, празднуя безоговорочную победу — брат будет принадлежать ей и только ей. С тех пор Весения сама прекратила любые попытки общения с юношей. В ее памяти по-прежнему жила картина: ужас в его глазах, когда отец, схватив за шкирку, тряс мальчика так, что душа едва не покинула тело. Благомир иногда смотрел в ее сторону с долей опаски, но их дружба, некогда теплая и близкая, завершилась резко и несправедливо. Они говорили реже, и теперь он лишь изредка заглядывал на кухню или перебрасывался парой слов на улице. Тоскливо звенели в память времена, когда они были свободны друг с другом. Неожиданный, резкий стук в окно заставил ее встрепенуться. Черный ворон настойчиво бил клювом в стекло, распростершись крыльями, как властный вестник неподвластного мира. Его громогласное карканье заставило окно завибрировать, а взгляд, сотканный из тьмы и мороза, казалось, проникал за пределы тел и предметов. Холодок пробежал по спине Весении – было ли это добрым предзнаменованием или же предупреждением о грядущем несчастье? Особенно перед таким значительным событием. Леля вырвала ее из оцепенения, поднявшись с пола. Она резко открыла окно, шикнув на настойчивую птицу. Та сначала не поддалась, но отлетела, огласив светлицу прощальным карканьем. Леля, махнув платком, как бичом, заставила ворона исчезнуть. Весения моргнула. Что это было? Почему в душе зародилась тревога? Возможно, это знак… и некому разделить эти опасения. Сказать кому-то? Но кто поверит ей, проклятой самим Чернобогом? Ее слова отвергнут, как попытку сбить истинную невесту с пути. Она закусила губу и взглянула на Настасью, поглощенную своим отражением. Весения скривилась и отвернулась, желание сделать добро угасло столь же стремительно, как и возникло. Но оставался вопрос: что дальше? Жизнь без Настасьи, может, станет легче — исчезнут глумление и унижение, даже сам князь забудет о ней, погруженный в более глубокие заботы. Потеря ребенка, в истинном или переносном смысле, — нечто невыносимое. Каждый родитель знает, что дочь уйдет из семьи, но не каждый готов к тому, что она покинет этот мир раньше него. Возможно, и двор затихнет, и Весения с Благомиром смогут встречаться чаще… только ни одна из этих мыслей не приносила радости. С каждой минутой она ощущала все большее отчуждение от привычного уклада и от тех горизонтов, что мерцали впереди. Она была дитя знатного рода. Богатого рода. У нее могло быть все, если бы не роковая ошибка князя, вовремя не распознавшего подлого предателя. Теперь же у нее лишь убогая постель в серой каморке на верхушке терема, чтобы никто ее не видел и не слышал, и метка Черного бога на все лицо. Она вынуждена быть слугой, но ее судьба — быть госпожой. У нее был шанс вернуть это… Смехотворный, ничтожный, но шанс поменяться местами и обрести своё. Почему же должна она радоваться жалким остаткам с княжеского стола? Благодарить за то, что ее перестанут замечать?.. Поздний вечер. Она сидела на кухне, перебирая крупу — унылое занятие, которое еженедельно настигало ее. Она смотрела на свои грязные пальцы и спрашивала себя, такого ли будущего она хочет: стать дряхлой старухой, едва движущейся от кухни до каморки, когда дворовые дети будут метать в нее камни. Девушка сжала кулаки. Огонь в душе разгорался сильнее. Хотелось выбросить дурацкие зерна в снег и втоптать до грязного пятна. Она не останется здесь. Не позволит себе здесь остаться. Хоронить себя в княжеском тереме за надежду на тепло и безопасность? Весения слишком часто была вне этой самой безопасности, чтобы теперь цепляться за неё. И все же… А что дальше? Девушка тяжело вздохнула. Какой выбор выгоднее? Она задумалась. Можно идти в храмы, но это не прельщает. В цирк? Чем это лучше? Можно странствовать и собирать истории… Маленький, едва дышащий огонек в душе потеплел. Ей всегда нравились сказки старой Фатьи, и девушка знала их наизусть. Можно притворяться кем-то… кем-то большим, чем она есть. В каждом поселении рассказывать новые были, надевая новые маски. Завтра она могла бы быть похищенной княжеской дочерью, замученной бандитами, которая однажды ночью перерезала им глотки и решила больше не возвращаться в земли, где её решили не спасать. А через день она бы стала посланницей богов, родившейся с меткой на глазу, и нет ей отчего края. Она как осенний лист скитается по свету в поисках истины, чего бы она ни стоила… Взгляд Весении оживился, щеки налились нежным румянцем. Такая жизнь, пожалуй, пришлась бы ей по нраву! Так почему же и не попробовать?.. Скромный стук нарушил тишину. Кого принесло в такой час? Девушка искоса взглянула на медленно открывающуюся дверь. — Ты ещё не спишь? Как я рад… Мне нужно поговорить с тобой, — вошёл Благомир, его серые меха мерцали бронзой от огня, танцующего в печи. Весения удивленно подняла брови, но предпочла хранить молчание. Вряд ли она ожидала увидеть княжеского сына на кухне в столь поздний час. Мужчина уселся за стол, откинувшись на стуле, как будто впервые за день позволив себе немного расслабиться. — Что привело тебя сюда, милостивый господин? — с привычной иронией спросила Весения, отложив в сторону ненавистную работу. Благомир молчал, словно короткий сон одолел его. Весения изучала его: длинная шея, как у грациозного лебедя, тяжёлый плащ со скользнувшей с плечей меховой опушкой. Она насторожилась, напрягла слух, как дикое животное, чуткое к угрозам. — Сегодня говорил с отцом, — наконец, промолвил он голосом, что оказался чужим даже ему самому. Весения безмолвно ждала, давая ему возможность продолжить. Благомир сел ровнее, плащ оставался небрежно спущенным. — О том, что нельзя просто так отправлять Настасью невесть куда. И усомнился, избрана ли она действительно, или лишь волхвов обманула ради собственной гордыни. Боги знают, как я люблю её, но до чего же хорошо я её знаю… Его взгляд остановился на девушке, словно ожидая отклика, но она держала паузу, не прерывая его. — Он мне не поверил. Кажется, в душе и он и сам не уверен, но всё же подчиняется Настасье. Чувствует подвох, но ждёт знамения. Например, говорит, что сегодня ворон стучал в её покои. Чушь… — Я была там, Благомир, — с неохотой призналась Весения. — И видела ворона. Мне показалось, что это на самом деле был знак… Какой — не знаю. Но это было послание. Лицо Благомира исказилось, точно острая боль заставила содрогнуться. — Я не волхв, чтобы знать, но сердце моё подсказывает — это игра. На краткий миг мысль вспыхнула в Весении — а что, если это правда? А если помочь ему разоблачить Настасью?.. Вспыхнула и угасла, как звезда на рассвете. Кто поверит ей? Кто станет на её сторону? Даже если им удастся это сделать, она не станет избранной, а лишь навлечёт на себя ещё больше ненависти Настасьи. Вот так, мечты о мёртвой надежде хороши лишь как иллюзия… — А ты будешь тосковать, если я исчезну? — застенчиво спросила девушка, тут же осознав нелепость своего вопроса. Благомир взглянул на нее с удивлением. — Без тебя мой мир перестанет быть моим, — произнес он. И вдруг что-то ожило в сердце девушки: оно забилось быстрее, а щеки запылали. «Глупая, неужели ты и впрямь думаешь, что его слова правда?» — Почему ты это спросила? Весения растерянно замерла, стараясь вернуть лицу обычное выражение. — Да так, вдруг я избранная дева, — натянуто засмеялась она, хотя в сердце отозвалась боль. Благомир запрокинул голову и весело рассмеялся. — К счастью, это не так, — с теплотой в глазах ответил он. — Или я перевернул бы весь призрачный мир, отыскал бы тебя и забрал назад.