Никто, кроме тебя

Олег выкручивает вентиль, запрокидывает голову и подставляет лицо под теплую воду. Их первый раз с Серым был в детдомовской душевой — отбитая плитка, протекающая ржавая лейка. Они тогда жались к холодному кафелю, целовались, дрочили друг другу неловко и торопливо, боясь, что кому-нибудь тоже взбредет в голову заявиться сюда в ночи. И все равно это было так хорошо, так сладко, что Олег ни о чем не жалел — ни тогда, в шестнадцать, ни сейчас. После дембеля Олег несколько месяцев жил на съемной квартире Серого. В самый первый вечер тот отправился в душ следом за ним, прижался со спины и жарко выдохнул в шею: «Нам теперь никто не помешает». Олег плавился под струями горячей воды и мягкими движениями ладоней Серого, растирающих лавандовый гель для душа по его телу. Серый целовал в загривок, в скулу, в уголок губ, прижимался со спины твердым членом и шептал восхитительно пьянящий бред о том, какой Олег ласковый и любимый, самый лучший и хороший. А потом брал его, разнеженного, абсолютно поплывшего, плавно и неторопливо, вылизывая и выцеловывая шею. Олег любил это воспоминание до щемящей боли в груди, бережно пронес с собой через ад в горячих точках — светлое, искреннее, безумно важное. А потом тот, Второй, умудрился испортить все, и даже это воспоминание. Олег соврет, если скажет, что догадался сразу — да, Серый вел себя странно, но, в конце концов, они не виделись почти три года, и за это время многое произошло. Олег соврет, если скажет, что ему не понравилось. В этом, наверное, и кроется весь ужас. Серый пришел к нему в ночи, устроился на краю огромной старинной ванны и припечатал взглядом — голодным, властным, с безумным веселым блеском в янтарных из-за линз глазах. Олег хотел подняться, но Серый уперся ладонью ему в грудь, наклонился ближе и улыбнулся: «Не торопись». Тот сбросил на пол халат, забрался в ванную, а Олег только и мог, что завороженно следить за грациозным худым телом и думать о том, как сильно скучал, как ему Серого не хватало. В тот раз не было и намека на нежность, Серый трахался жестко, пресекая любую инициативу и будто упиваясь врученным контролем. А Олегу было плевать, он слепо льнул к горячему телу, тянулся за прикосновениями, как изголодавшийся по ласке щенок, и сходил с ума от осознания, что спустя столько лет они наконец снова вместе. Дурак. Вместе они не были в Венеции ни единого дня, потому что, как выяснилось позже, разговаривал и трахался там Олег не с Серым, а с кем-то другим. Вторым. Эта тварь носила Сережино лицо, хладнокровно улыбалась, раздавала безумные приказы, а затем выпустила в Олега почти всю обойму. Олег кривится, намыливает голову, снова подставляется под душ и непроизвольно касается еще ноющих шрамов: на ключице, на груди, на животе. Раньше он лелеял все воспоминания об их близости. Теперь ему хочется выдрать каждое из головы — они отравлены предательством. Со стороны Серого, потому что тот молчал о болезни, допустил кровавый маскарад с ошейниками и клетками. Со стороны Олега, потому что он вовремя не понял, позволил заманить себя в ловушку, не остановил. Не понял, даже когда Второй, держа за волосы, втрахивал его в ту пафосную ванну. Олег вырубает воду, тянется за полотенцем и встает на ледяную плитку. Смотрит в отражении зеркала на шрамы и понимает, что заслужил каждый из пяти.