Никто, кроме тебя

Мокрый колючий снег хлещет в лицо. Сережа кривится и натягивает шапку на лоб и уши — его бы воля, опустил бы до самого подбородка. По пути от школы до «Радуги» шесть дворов, и в каждом сходят с ума дети: носятся по площадке, играют в снежки, лепят какую-то дурь. Сереже становится еще зябче от одной мысли, что придется сунуть руки в снег, даже в перчатках. А эти дураки по собственному желанию возятся на земле, еще и с радостными визгами. Странные. Сережа не любит когда холодно или мокро. Зима сочетает в себе и то, и другое, поэтому ее он не любит вдвойне и общей радости из-за первого полноценного снега не разделяет. До «Радуги» остается три дома, когда он замечает, что Олег подвис напротив детской площадки. Сережа запоздало осознает, что около предыдущей Олег тоже как минимум сбавил шаг. — Ты чего? — Не, ниче, — Олег дергает головой и продолжает идти. Сережа успевает разглядеть на лице Олега то самое выражение, которое он часто видит, когда детдомовец хочет какую-нибудь крутую вещь, которая есть у домашних. Выражение самое обычное и привычное, вот только конкретно в этой ситуации не имеет никакого смысла. На площадке даже нет санок или ледянки! Пацаны просто возятся в снегу. Чему тут завидовать? — К ним, что ли, хочешь? — допытывается Сережа, потому что докопаться до истины, как всегда, дело принципа. — Да не, — буркает себе под ноги Олег. Абсолютно не убедительно. Они общаются уже два месяца — с тех пор, как Сережа вернул тому кулон, — и кое-какие из Олеговых реакций он научился неплохо считывать. Если бы Сереже не казалось это бредом, он решил бы, что Олег в самом деле хочет повозиться в снегу с этими дуриками. С другой стороны, если бы тот хотел, то просто сделал бы, разве нет? Олег не производит впечатление человека, которого шибко волнует чужое мнение. Даже Сережино. Вечером он не видит Олега в столовке, зато чуть позже обнаруживает того на заднем дворе: бегает вместе с пацанами с этажа и кидается снежками. — Все-таки хотел к ним? — язвительно подначивает Сережа, заглядывая в туалет. Ему не то чтоб хочется Олега пристыдить за саму игру в снежки — просто неприятно, что тот сразу правду не сказал. Олег вдруг отдергивает руки из-под воды и заводит за спину с таким растерянным выражением лица, будто застукали за чем-то позорным. Сережа хмурится. Что происходит? В ответ его на вопросительный взгляд Олег лишь супится сильнее, сжимает губы в тонкую линию. Сережа раздраженно клацает языком. Не хочет говорить — ну и не надо! Кто вообще так дружит? Сплошные недомолвки. Он разворачивается и собирается выйти, но Олег вдруг неуверенно произносит: — Я… Ну, в общем, вот. Сережа с недоумением смотрит на выставленные ладонями вниз руки — красные, с потрескавшейся до крови кожей. — Это кто тебя так? Становится не по себе. Неужели успел всерьез подраться? А Сережа даже не заметил. — Да никто, это… от снега, — нехотя отзывается Олег. — С детства так. Стоит без перчаток в снежки поиграть — и все. — А чего ты тогда в снег полез? — изумляется Сережа, продолжая таращиться на Олеговы руки. Тот смущается сильнее, пожимает плечами и трет шею. — Ну, первый снег же. Не тает. Захотелось. Он с неверием смотрит на Олега. Диалог идиотский, но сдаваться Сережа не собирается. — А почему без перчаток-то? — Нет у меня перчаток, — Олег отмахивается. — Думал, в этот раз прокатит. Сережа открывает рот, собираясь высказать все, что думает о здравом смысле Олега, но больше ничего не добавляет. Услышанное настолько нелогично и странно — Сережа даже не знает, что сказать. Совсем уж портить недавно начатую дружбу неохота, поэтому он решает придержать комментарии при себе, но остаток вечера чувствует, как внутри бурлят раздражение и негодование. Если нельзя играть в снегу, ну не играй — что тут непонятного? А если уж приспичило, попроси у кого-нибудь перчатки. У Сережи вот, например. Ничего сложного, блин. Он замирает, прокручивая в голове последнюю мысль. Представляет, как ему самому приходится у кого-то просить перчатки или еще что, и понимает: приятного здесь мало. Возможно, он тоже не стал бы: наверняка не дадут, так еще и засмеять могут. Но ведь он не стал бы издеваться над Олегом! И одолжил бы перчатки, куда бы делся. Они же вроде как дружат. Разве нет? Получается, Олег его за друга не считает? Сережа дуется весь следующий день, но все-таки соглашается, как обычно, пойти с Олегом из школы обратно в «Радугу». Снегопад валит вторые сутки подряд, вокруг намело целые сугробы. Сереже хочется запереться в комнате и не отлипать от батареи до апреля или мая. В одном из дворов Сережа снова замечает, как Олег косится на возящихся в снегу. Он ждет, что Олег наконец откроет рот и попросит чертовы перчатки, но тот молчит. Ну и ладно! Сережа решает обидеться на Олега окончательно и бесповоротно, но, вернувшись к себе, постоянно думает о перчатках. И о том, как тоскливо выглядел Олег. Почему-то вместо обиды и злости Сережа чувствует сожаление. Хочется сделать хоть что-то, чтобы Олег перестал грустить. Это невероятно странно — речь всего лишь о несчастном снеге! — но… Он ни разу не делал ничего в «Радуге» или школе, если его об этом не просили воспиталы или кто-то из детей, с кем он хоть немного общался. А тут вот… такой глупый порыв. Немного стремно, что Олег посмеется над Сережей, когда узнает. Но какая-то его часть почему-то уверена: Олег не будет смеяться. Точно не будет. Под конец дня Сережа дожидается, когда все выйдут из соседней комнаты на ужин, и кладет свои перчатки под подушку Олега.