Амплерикс. Книга 2. Цветы и ветер

Каравелла медленно подлетала к Гальтингу. Капитан судна, стоявший на носу каравеллы, время от времени оборачивался, чтобы посмотреть, не сбился ли шевр с курса. Но жук безучастно плыл по воздуху за кораблем, издавая тихое жужжание. Лагей с открытым от изумления ртом смотрел на желто-зеленые просторы Эрзальской долины. Он, родившийся в мрачном загрязненном Байхиби, и подумать не мог, что Амплерикс способен быть таким красивым. Долина уходила далеко, и на горизонте ее бурая граница застывала, сливаясь с черной кромкой неба. Но до тех пор красота была в каждом клочке Эрзальской долины: в чистоте прозрачного воздуха, который не застаивался ни на миг; в сочных полях и равнинах, окрашенных в смесь золота и изумруда; в русле Арамея и отходящих от него узких ручьев, с высоты похожих на паутинки треснутого стекла; в искрящихся в воде отражениях небесных сфер, которых в небе было слишком много. И Гальтинг… Гальтинг, застывший впереди по курсу в своем вечном полете над землей, уверенно приближался к мальчику. Лагей заметил две черные точки, что показались впереди. Мальчик встал в своей металлической колыбели в полный рост и стал рассматривать их. То были две каравеллы, завидевшие со своего поста странное создание и отчалившие от столицы Эрзальской долины. Городские каравеллы подлетали все ближе, и мальчик увидел, что на их бортах стояли высокие стройные люди с серебристыми волосами. В своих руках они держали изящные витые луки. Стрелы с натянутыми тетивами смотрели прямо на его шевра. До Лагея донеслись голоса, но он не расслышал ни слова. Кажется, капитан, пообещавший мальчику непонятный ему до сих пор «эскорт», перекрикивался о чем-то с лучниками. Каравелла капитана сбросила скорость и вскоре остановилась, застыв на тихих ветрах, но шевр невозмутимо продолжил свой полет по направлению к Гальтингу. Поравнявшись с каравеллой, Лагей посмотрел на капитана. — Не бойся, — крикнул мальчику капитан, — это городские лучники. Они не причинят вреда ни тебе, ни твоему зверю. — А я и не боюсь. — Лагей лишь пожал плечами. — Останови свою зверюгу! Лучники хотят убедиться, что он безопасен для города. — Но я не знаю, как его остановить. Ответных слов капитана мальчик не услышал, потому что шевр двинулся дальше к Гальтингу. «Не стреляйте только! — крикнул капитан лучникам. — Создание безопасно, кажется. А будь иначе, ваши стрелы его все равно не остановят». Шевр тем временем подлетел вплотную к скалистым стенам города и медленно опустился на один из больших открытых ярусов Гальтинга. Железная корзина, в которой сидел Лагей, с негромким стуком коснулась поверхности, и мальчик, перекинув ногу через бортик, спрыгнул на пол. Догнавшие жука каравеллы лучников пришвартовались поодаль. Лучники перепрыгнули через борт, все еще держа свои орудия наготове, и подбежали к Лагею. — Твой жук? — спросил один из ангалийцев. — Да, — с гордостью ответил мальчик. — С какой целью пожаловал? — А что такое «с какой целью?» — сморщившись, спросил Лагей. — Для чего ты прилетел к нам в Гальтинг на этом жуке? Я ни разу такого еще не видал. — Я ищу свою мамочку. — Мамочку? — спросил лучник. — Кто твоя мать? — Мою маму зовут Кларена. А меня — Лагей. — Вы живете в Гальтинге? — Нет. В Байхиби. — В Байхиби? — удивился ангалиец. К ним подошел капитан и встал между мальчиком и лучниками. — Разрешите говорить, — громогласно сказал капитан и, не дождавшись позволения, продолжил: — Наша каравелла нашла этого жука и мальчишку на подлете к городу. Мы явились сюда, чтобы обсудить с Гальтингом, за сколько монет у нас могут купить жука. — Купить жука у тебя? — усмехнулся лучник. — Жук-то, кажется, не твой, а мальчишки. — А сделку вы тоже с мальчишкой обсуждать будете? — Я ни с кем ничего не собираюсь обсуждать, — отрезал лучник. — Идите за мной. Он резким движением убрал резной лук за спину, развернулся и быстро пошел в дальнюю, похожую на застывшую во льдах арку. Капитан приблизился к шевру, который парил невысоко над землей, и привязал одну из его цепей к булыжнику. «Чтобы твой друг не дал деру, — пояснил он Лагею. — А теперь пойдем за ангалийцами. Ты наверняка голоден и хочешь спать». Лагей совсем не хотел спать, но от еды не отказался бы. Внутри Гальтинга было необычайно красиво. Под величественными синевато-серыми сводами этого Яркого замка раскидывались залы и площади, опоясанные бесчисленными этажами и неровными сверкающими лестницами. Гальтинг был населен так густо, что Лагею показалось, будто ни разу в жизни он не видел столько людей в одном месте, даже на железных рудниках Байхиби. Он поспешно бежал за капитаном, который старался не упустить из виду лучников. Тем временем лучники выцепили из толпы высокого ангалийца с длинными серебристыми с синим отливом волосами. После короткого разговора ангалиец подошел к Лагею, присел перед ним и приветливо сказал: — Это ты ищешь свою маму? — А вы ее видели? — воскликнул мальчик. — Она тут? — Я не знаю, кто твоя мама. Тебя как зовут? — Лагей, — грустно ответил он. — А меня Эйджелл. Это твой шевр там, на площади? — Мой. — Пойдем-ка, познакомлю тебя кое с кем. Ты голоден? — Очень! Я кушал только траву и ягоды. — Непорядок. Я распоряжусь накормить тебя лепешками и яблоком. Спорим, ты ни разу не ел яблок? — Ни разу, — ответил мальчик. Эйджелл улыбнулся, легонько похлопал мальчишку по плечу и поднялся на ноги. Он взял Лагея за руку и повел за собой. Мальчик едва поспевал за ангалийцем. Капитан, испугавшись, что выгодная сделка вот-вот ускользнет из-под его носа, побежал за ними. Они поднялись по лестнице на этаж выше и зашли в ярко освещаемую факелами комнату, где молодая красивая девушка стояла за столом и нарезала на доске странные зеленые предметы, от которых так вкусно пахло, что у Лагея зачесался нос и заурчал живот. Оторвавшись от готовки, девушка ласково посмотрела на мальчика, отложила в сторону нож и протянула ему маленькую зеленую дольку. Лагей принял лакомство, понюхал его, положил себе в рот и, расплывшись в сладкой улыбке, принялся энергично жевать. «Вкусно?» — спросила девушка. Лагей кивнул и тут же получил от девушки еще одну дольку. Эйджелл перебросился с ней парой фраз, повернулся к мальчику и сказал: — Утолил голод немного? — Да. Эти ваши яблоки очень вкусные. И сладкие. Даже пить захотелось. И писать хочу. — Пойдем, я отведу тебя в уборную. А после заглянем с тобой к одной хорошей женщине, которая желает поговорить с тобой. — О моей маме? — И о твоей маме тоже, — ответил ангалиец, пусть и не имел никакого понятия ни о маме мальчика, ни о желании Альвары говорить о ней. Когда они покинули комнату, то столкнулись с капитаном торговой каравеллы. Эйджелл предпочел не замечать назойливого деквида, но капитан явно не желал оставлять мальчишку одного с ангалийцами. Повелителям ветров не было равных в искусстве заключать сделки, и капитан меньше всего хотел, чтобы расчетливые ангалийцы выкинули его из переговоров и убедили Лагея оставить им шевра в обмен на какое-нибудь яблоко. Они все втроем поднялись еще на три этажа выше и остановились перед двумя массивными запертыми дверями. Эйджелл прислонил ладонь к дверям, и те неслышно отворились, обнажив за собой просторную залу. Два ряда черных полированных каменных колонн устремлялись от полупрозрачного пола прямо под потолок, а дальний угол комнаты оканчивался сплошной массивной стеклянной стеной, отгораживающей комнату от бескрайних высот долины. Возле стены стояла красивая девушка в длинном синем платье, и на ее плечах покоилась белая меховая накидка. Девушка подошла к мальчику, окинула его взглядом и сказала: — Так вот, значит, он какой, странник на жуке… Ты и есть Лагей? — Здравствуйте. — Мальчик вежливо поклонился незнакомке. — Да, это я. — Такой маленький, а уже такой знаменитый, — улыбнулась девушка, но в ее улыбке было больше недоверия, чем нежности. — Я Альвара Лаплари, владычица Эрзальской долины. — А мне мама говорила, что владыка Эрзальской долины — это патриций Шай. — Был когда-то. — Альвара отвела взгляд. — Но время имеет свойство течь, а история — меняться. Важно не то, что было, а то, что есть сейчас. И сейчас Гальтингом правлю я, а не мой брат. И именно я буду говорить с тобой. Если, конечно, не возражаешь. — Нет, я не возражаю. Я ищу свою маму. Она ушла из Байхиби, и я решил отыскать ее. — И в этом тебе помогает твой жук? — Ну да. — Лагей поджал губы. — Знаешь, куда более надежно было бы искать твою маму на нашей каравелле, а не на твоем жуке. — Я прошу прощения, — подал голос капитан, стоящий, как неприкаянный, дальше всех от Альвары, — но юный наездник на жуках явно не достиг того возраста, чтобы решать вопросы о своем имуществе. При всем моем почтении. — А вы его опекун, стало быть? — Альвара бросила на капитана суровый взгляд. — Я подобрал мальчика поодаль от Гальтинга и сопроводил его сюда. Считаю правильным поучаствовать в разговоре о жуке. — Я достаточно опытна, чтобы не прибегать к услугам посредников. Уверена, что юный гость в них тоже не испытывает нужды. Покиньте мои покои и не появляйтесь более пред моими очами, меня не спросив. — Моя госпожа, — нервно сказал капитан, — если только вы позволите мне… — Я позволю вам покинуть мой тронный зал на своих ногах. В ином случае вынуждена буду просить моих людей пройтись по ним дубиной. Уверяю, ноги вам еще пригодятся. Уберитесь с моих глаз. Немедленно. Капитан испуганно посмотрел на нее, затем на Эйджелла, взгляд которого тоже не обещал ничего хорошего, и, не проронив больше ни звука, вышел из зала, и двери за ним затворились сами собой. — Итак, — довольно продолжила Альвара, — друг мой Лагей. Я забочусь обо всех, кто живет в Эрзальской долине, ведь это то, что делает хороший правитель. Но и о гостях наша земля не забывает. Гостям мы рады помочь кровом и едой. Тебе нужна помощь, чтобы отыскать твою маму? — Да, — ответил мальчик. — В таком случае завтра же я распоряжусь дать тебе каравеллу с опытным капитаном, и вы отправитесь на поиски твоей матушки. — Правда? Это так здорово! — Лагей запрыгал от восхищения. — Вы такая хорошая тетя! — Иначе я не правила бы Гальтингом. Но взамен я возьму твоего жука. — Значит, мы обменяемся? Мы с моими друзьями в Байхиби часто меняемся игрушками. Или ножичками. — Все верно. Мы с тобой обменяемся. Ты мне — жука, а я тебе — каравеллу. Будем считать, что мы договорились? — Да, договорились. А вы мне вернете обратно моего жука, когда я возвращу вам каравеллу? — Ну, как возвратишь, тогда и поговорим. Хорошо? — Хорошо. — Тогда по рукам. Эйджелл отведет тебя в комнату. Мои слуги помогут тебе искупаться, дадут ужин и уложат спать. Ладно? — Ладно. Альвара довольно кивнула ему, повернулась к Эйджеллу и тихо сказала: «Отведи мальчишку в комнату и возвращайся сюда. Есть еще дела». Эйджелл поклонился своей владычице, протянул Лагею руку и пошел с мальчиком к дверям. Когда они распахнулись, Лагей обернулся и сказал Альваре: — Когда я найду свою маму, то расскажу ей, что теперь Гальтингом правит не патриций Шай, а его сестра. И что она очень хорошая. — Уж получше, чем патриций, это верно. Иди купаться, — ухмыльнулась Альвара. *** Эрбус с недовольством в глазах смотрел, как работники Аджхарапа на пирсе грузят двадцать лодок на борт массивной грузовой каравеллы, на которой в цветочный город ранее прибыл Аргани. Что такого держит мэр Серебряной Слезы у себя, если патриций, сам патриций Шай Лаплари, не смог противиться требованиям подлеца и уступил ему двадцать ясеневых творений? Кто есть Лафре? И почему Аргани прибег к этому имени в последний момент? Докучать своему мэру вопросами Эрбус не мог. Его дело — защищать Аджхарап и советовать мэру. Но угрозу Аргани представлял разве что монетам цветочного города, а в советах Шай в данном случае не нуждался вовсе. Поэтому Эрбус решил молчать. И он молчал и смотрел, как работники пирса тянут за веревки свежие ясеневые лодки прямо по полозьям, ведущим на судно мэра Аргани. Они делают это так бережно, словно каждая из двадцати лодок — это последнее, что есть у работяг. Но теперь то была собственность Серебряной Слезы — ценой угроз Аргани и слабости Шая. Эрбус задумался: если четвертая ступень выполняет пожелания пятой, о какой власти вообще приходится говорить? О какой иерархии, о каких ступенях? Ты можешь быть рожден нивенгом, чья кожа заключена в предательский черный рисунок, точно глупый комар, попавший в плен к прожорливому пауку. Но если у тебя, под твоей властью, есть что-то или кто-то, тебя вынуждена будет слушать и сама Королева. Когда последняя из двадцати лодок была загружена на каравеллу, Аргани стоял у ее бортов и оглядывался, ожидая хоть кого-то, с кем можно было бы попрощаться — просто для соблюдения формальностей. Но почтить его отбытие обратно в Серебряную Слезу не явился никто. Шай стоял в мэрии у окна и смотрел, как судно Аргани поднимается в воздух и увозит выторгованный шантажом товар в Серебряную Слезу. Ныне у Аргани не только Лафре. И не только ясеневые лодки. Аргани увез с собой позор патриция, его абсолютную беспомощность перед глазами своих советников. — Что он имеет против тебя, мальчик мой? Шай обернулся и увидел Воланну. Она поджала губы и улыбнулась — ласково, точно была ему матерью, а не советницей. Впрочем, нередко именно матери являются лучшими советницами. — Разное, — сказал патриций. — Лафре. Это имя он произнес перед тем, как ты сдался. Кто этот юноша? Он дорог тебе? — В какой-то степени. — В какой-то степени… Люди — они как монеты. Не могут быть дороги «в какой-то степени». Мы ими или дорожим, или пренебрегаем. — Я не в силах ответить на ваш вопрос, леди. — Потому что не хочешь или не знаешь? — И то и другое. Дверь в мэрию отворилась, и туда вошла Кларена. Увидев, что Шай в мэрии не один, Кларена замерла, но патриций кивнул ей, приглашая подойти ближе. — Леди Воланна, это Кларена. Девушка, с которой, собственно, и началось мое неожиданное восхождение на пост мэра Аджхарапа. Кларена, это леди Воланна, директор школы и новый член городского синедриона. — Приветствую вас, Кларена, — сказала Воланна. Кларена поклонилась Воланне. Та смутилась — она не привыкла к поклонам в свой адрес. Во всяком случае, не от женщин. — У тебя ко мне дело? — спросил девушку патриций. — Нет. Сейчас я говорила с Мачео. Он рассказал о беседе, что ты имел с мэром Аргани. Я пришла сказать тебе, что все равно горжусь тобой. Как бы там ни было. — Горжусь и я, — добавила Воланна. — Ваша гордость не делает меня сильным мэром. Скорее, наоборот. Слова поддержки после поражения лишь усиливают горький привкус проигрыша. — Мачео расстроен, кажется, — сказала Кларена. — Я пыталась расспросить, что тревожит его. — И что же его тревожит? — Думаю, ты и сам это хорошо понимаешь. Лафре, Лафре, Лафре… Он повторяет это имя не то как молитву, не то как заклятье. Он полон ревности. — С того самого дня, как я разделил ложе с первым своим юнцом, меня преследует ревность. Все они считают меня их собственностью. И никого не интересует, что об этом думаю я, — тихо сказал Шай. — А что ты думаешь? — Я принадлежу только самому себе. Меня мало волнует их ревность. — Но это не «их» ревность. Это ревность Мачео. Того, с кем ты делишь ложе все эти недели. Кажется, только с ним одним. — По-твоему, это меня к чему-то обязывает? Скорее, это обязывает его. — К чему? — К тому, чтобы быть лучше. Краше, сильнее, притягательнее. Мужские игры — суть соперничество, будь то кровать или поле боя. Если он считает, что одержал победу над соперником только лишь потому, что я ложился с ним много раз подряд… — Его не интересуют все соперники. Его интересует соперничество только с Лафре, с юношей, который стоит минимум двадцать ясеневых лодок, что ты согласился отдать Аргани, стоило ему только произнести имя «Лафре». — Лафре хорош собой. Хорош собой и Мачео. — Неужели тебе не важно ничего, кроме внешности того, с кем ты ложишься? — спросила Кларена. — Пойми, таких, как мы, немного. А значит, соперничество жестоко. Оно не знает милости и не прощает проигрышей. Я же говорил тебе ранее: мужи любят глазами и только ими. Поверь, сложно любить поломанное бедами лицо и павшие жертвой эля бока. И такие, как мы, ревностно следят за красотой своих лиц и за изысканностью своих телесных очертаний. — Мой покойный муж был очень красив. И берег свое лицо и свою статность. Пусть и не относился к таким, как вы. — И что с того? — А то, что бывает всякое. Разное бывает. — Бывает, и кошка о двух хвостах родится, — усмехнулся Шай. — Что, впрочем, не делает это правилом. Скажи мне, почему твой муж берег свое лицо и статность? — Потому что знал, что мне нравится созерцать его красивым и статным. Он делал это для меня. — Не льсти себе, Кларена. Если мы дарим заботу своему образу, то делаем это для себя. Прежде всего. — Ты любишь Лафре? — И ты туда же, — простонал Шай. — А Мачео? Любишь ли ты его? Я не любила двоих одновременно. Но знала тех, кто любит. В этом нет ничего плохого. Ибо мы не выбираем, кому начинает принадлежать наше сердце. — Мое принадлежит только мне одному. Не желая продолжать разговор, Шай извинился и быстрым шагом пошел к дверям мэрии. Он покинул помещение, оставив Воланну и Кларену в мэрии. На улице было светло и спокойно. Свежий речной воздух смешивался с густым, богатым запахом цветов. Шай не мог отрицать, что даже в Эрзальской долине, колыбели ветров, воздух не был таким упоительным и успокаивающим. Он отчаянно ждал спокойствия и не находил его. На каменной высокой городской набережной в полном одиночестве сидел Мачео и глядел, как резво бегут воды Арамея. После того, как патриций совладал с рухнувшей в реку глыбой и вернул Арамею привычный быстрый бег, вода в реке вновь стала высокой и прозрачной. На улице царствовала приятная тишина. В ней привязанные к пирсам ясеневые лодки, что небрежно покачивались на волнах, умиротворяюще постукивали одна о другую. Мачео брал с земли камешки и бросал их один за другим прямо в воду. «Бульк» и «бултых» сменяли друг друга — одни тихие, от мелкой щебенки, а другие — глубокие и сочные, если Мачео швырял в реку булыжник побольше. Шай встал у него за спиной и смотрел на Мачео — тот казался патрицию одновременно беззащитным, обиженным, ранимым и удивительно притягательным. Патриций сел рядом. Мачео повернул к нему голову, смерил Шая внимательным взглядом, отвернулся, взял новый камень и что есть сил швырнул в воду. «Бултых». — Он настолько дорог тебе? — не поворачиваясь к патрицию, шепнул Мачео. — Насколько «настолько»? — Просто так мэры не дарят противникам ясеневые лодки, имея намерение дать отпор. Ты его имел. И ты его не дал, достаточно было Аргани произнести заветное «Лафре». — Лафре ждал, что место в моей кровати больше никем не будет занято, кроме как им. — Не могу корить его за это. Ибо жду того же. — Ты умный, смышленый парень, Мачео. И ты… — Ой, ну вот не надо, — хмыкнул Мачео, бросив в Арамей камень поменьше. — Умный, не умный, смышленый или тугодум. Так мужи обычно говорят девушкам, прежде чем объявить им, что единственное общее, возможное между ними, это кровать. — Но единственное общее, что возможно между нами, это действительно кровать. — Ему ты так же говорил? — Да. — И он реагировал на эти слова так же, как я? — Да. — Стало быть, у меня есть надежда. — Отчего же? — Если и я, и он можем рассчитывать только на постель с тобой, мы с ним на равных условиях. Но я здесь, с тобой, в Аджхарапе, смотрю сейчас на тебя, говорю с тобой. А он, полагаю, в Серебряной Слезе и во власти Аргани. Если бы на его месте был я, ты бы дал Аргани ясеневые лодки? — Не знаю. Возможно. — Значит, мы точно на равных с ним. И, пока я тут, с тобой, я не буду терять времени. И влюблю тебя в себя. Я не сдамся. — Тебе понадобится не одна жизнь на это. Есть ли время — вот вопрос. Мне думается, что я слишком задержался в Аджхарапе, — сказал вдруг патриций. — О чем ты говоришь? — испуганно посмотрел на него Мачео. — В Аджхарап я попал волею случая. Случай тот дал мне многое. Я обрел новый протекторат для Эрзальской долины, ступил на пост мэра, сам того не планируя, и укрепил свои позиции на Амплериксе. — И встретил меня. — Это тоже. Но я держал свой путь в Гальтинг. Там мой дом, моя власть и моя жизнь. И я должен закончить свой путь. — Ты покидаешь Аджхарап? — Мне нужно поговорить об этом с вами, с моими советниками. Но для начала — подумать. Есть планы, дерзкие, не скрою. И мне нужна ваша поддержка. Твоя, в частности. — В чем? — Я соберу синедрион к исходу этой недели. И расскажу. — Неделя только началась. — Тем больше времени у меня будет на раздумья.