Амплерикс. Книга 2. Цветы и ветер

С того момента, как Гальер Аберус и Бьяно Кехадис сделали Альваре весьма странное, чрезвычайно смелое, даже наглое предложение атаковать Триарби и свергнуть династию Бальеросов с трона, прошло немало дней, которые эти двое провели в Гальтинге. Гальер, не без удовольствия доедая свой завтрак, состоящий из маринованных в изысканном яблочном уксусе семян, сказал Бьяно Кехадису: — Не кажется ли тебе, друг мой Кехадис, что наше пребывание в Гальтинге несколько затянулось? — Как знать, — равнодушно ответил тот, не притронувшись к тарелке с завтраком. Обреченный на вечную жизнь, Бьяно Кехадис не испытывал особой потребности в пище и употреблял ее лишь изредка, стараясь нарочно раззадорить вкусовые рецепторы языка и хотя бы на миг ощутить себя живым существом среди сотен тысяч подобных, населяющих Амплерикс. — А давай-ка напомним девчонке о себе? Сколько можно ждать? Я — Гальер Аберус! А ко мне относятся, как к сопливому курсанту. — Уверен, что Альваре глубоко наплевать на то, как к тебе тут относятся. — Ты, обгорелый придурок, следи за своим языком, или что там осталось у тебя в твоем поганом обугленном рту! Нам надо организовать повторную аудиенцию. Яблочный уксус, вне всякого сомнения, хорош, и такого мой живот еще не знавал, но всему есть свои пределы. — Ну, организуй. У меня в распоряжении примерно… Дай-ка посчитать… Несколько тысяч эпох, пожалуй. Мне спешить некуда. Если девчонка согласится на наше предложение — замечательно. Если нет… — Если нет, то ты отправишься обратно в Землю Отступников жрать мандарины и испражняться их кожурой и семечками, — расхохотался Аберус, отправляя в рот остатки завтрака. — А ты отправишься обратно в Кай-Ур, где тебя, предателя, схватят, отвезут в столицу и распнут на Живой площади, привязав к самому толстому стволу игура, а то и к тому огромному нелепому эспиру, пока ты не сдохнешь от голода и недостатка воды на глазах у жителей столицы. — Уж о своей заднице я сам как-нибудь позабочусь! — рявкнул Гальер, отодвинув от себя пустую тарелку. — Ну как же, ну как же. А о заднице твоего смазливого сынка позаботится, ясное дело, братец девчонки. Уж он-то в этом знатный специалист, надо думать. Кстати, мне всегда было интересно, а каково это — жить и знать, что, как только ты подохнешь, а твоя поганая мелочная душонка пополнит Хранилище, род Аберусов навсегда исчезнет с лица Амплерикса, как будто его и не было никогда? Незавидная доля — помирать, зная, что твой единственный сын, твое кровное продолжение, не даст потомства, предпочтя этому ублажение сребровласого похитителя мужских сердец из рода Лаплари? — Заткнись, поганая ты головешка! Была б моя воля… Гальер не успел договорить, потому что к ним в комнату, расположенную на одном из нижних этажей Гальтинга, чуть выше того места, где Шай томился в заключении в темнице, заявился Эйджелл. — Какой неожиданный сюрприз, однако, — вздернув брови, наигранно молвил Гальер. — А я думал, что твоя госпожа никак не насытится тобой. — Владычица Гальтинга леди Альвара изволит общаться с вами, — пропуская эту реплику, сухо сказал Эйджелл. — Встаньте. И ступайте за мной. Они неторопливо шли по бесконечным ступеням великого Гальтинга. Изредка Гальер подходил к хрустальным перилам, облокачивался на них и смотрел на нижние этажи этого огромного дворца, где непрестанно сновали ангалийцы в решении своих заурядных вопросов. «Поганая четвертая ступень, — глядя на ангалийцев, возмущался про себя Гальер Аберус, ставя ногу на очередную из сотен ступеней витой лестницы, устремлявшейся к самой макушке Гальтинга. — Как несправедливо. Почему я — не один из них? Мерзкие самовлюбленные идиоты. Одни идиоты повелевают воздухом, слепые тупицы плебры — отапливают всю планету огненными сферами, а гадкие Мастера воды, треклятые рыбоеды, поят Амплерикс влагой, драли бы их диетры. Сосредоточили в своих руках все стихии, провозгласили себя на шаг выше нас, и слова им лишнего не молви. Эти тупицы ничего не смыслят в жизни. Гадкие Маги над ними… Кто вообще видел их? Кто они такие, чтобы называться третьей ступенью? И судья… Верховный судья! Один шаг до Королевы. Как пить дать — сговорились все и узурпировали планету». — Ты умом, друг Аберус, случайно не тронулся? — донесся до Гальера голос Бьяно Кехадиса, следовавшего за Эйджеллом наверх. — А? — оторвался от своих размышлений Гальер. — А! — передразнил его Бьяно. — Ты говоришь сам с собой и даже не замечаешь этого. Верный признак того, что с рассудком у тебя большие проблемы, а ты ничего с этим не делаешь. — Мой рассудок остер, что клинок. — Он мягок, что задница козы. Может быть, Верховного судьи ты и не видел… И в этом тебе можно только позавидовать. Я же помню тот день, как вчера. Жуткая черная фигура, воспарившая над Забытыми лесами сотни лет назад… Сколько времени прошло, но достаточно прикрыть глаза, и в голове стоит эта картина. Черный ужасающий силуэт, извергающий из себя оранжевые густые потоки огня, испепеляя мои Забытые леса. Я видел это. Видел Верховного судью в гневе, представ перед его безграничной властью, и полыхал в его беспощадном пламени. Забытые леса были одной из лучших земель на планете, но достаточно было силы Верховного судьи, чтобы за мгновенье от моих владений осталось лишь пепелище, а от меня — живой труп. — Не отставайте, — прервал их дискуссию Эйджелл, когда они добрались до одного из верхних этажей Гальтинга. Взгляд Гальера зацепился за искрящиеся в серебре замка двери, ведущие в тронный зал. Эйджелл толкнул двери, и они бесшумно и легко отворились. Закрыв за визитерами двери, Эйджелл остался смиренно стоять у входа внутри тронного зала, в то время как Аберус и Кехадис осторожно направились к владычице Эрзальской долины. — Моя госпожа, — преклонив колено, услужливо сказал Альваре Гальер Аберус, недовольно взглянув на своего неподвижного спутника. Бывший предводитель Вильдумского отряда подумал, что, если ты бессмертен, тебе определенно нечего бояться, и ты можешь не выказывать своего почтения ни четвертой ступени, ни самой Королеве. Такое под силу только тому, кому нечего терять. — Господа, — сказала Альвара, всем видом показывая, что делает одолжение своим гостям самим фактом повторной аудиенции. Гальер распрямился и встал, заискивающе смотря на Альвару, словно его взгляд мог бы хоть сколько-нибудь повлиять на решение этой юной, но не по годам решительной, сильной и властной особы. Очевидно, решение уже было принято, и Альвара пригласила Аберуса и Кехадиса в тронный зал не для дальнейших дискуссий о будущем Амплерикса, а лишь с целью огласить результат своих размышлений. Сердце Гальера Аберуса неприятно колотилось в груди. Миг до того момента, как Альвара начала говорить, показался ему вечностью. Только бы она согласилась! Только бы она решила свергнуть династию Бальеросов с трона и приказала разыскать Лафре. Найти и вернуть его отцу из любого места планеты, где поганец крутит роман с патрицием. Какое наказание будет уготовано сыну? Гальер удивился тому, что по-настоящему ни разу не думал о том, что он сделает с Лафре, как только этот несмышленый засранец будет возвращен отцу. Кара должна быть жестокой. Жестокой, но справедливой. Как-никак это сын, его плоть и кровь, его естественное продолжение. Но Лафре должен усвоить урок, ибо покуда дети имеют возможность ослушаться родителей, о каких новых порядках на Амплериксе вообще может идти речь? Поэтому — кара. Но кара во имя любви, во имя лучшей жизни для ребенка. И поэтому, прежде всего, должна состояться женитьба на дочке Итуса Сирой. И если раньше омерзительная, отталкивающая внешность Хельды и не менее отталкивающая вонь смущали даже самого Гальера, то теперь, когда неприятная правда о предпочтениях Лафре была хорошо известна Аберусу, эти недостатки девицы виделись Гальеру самым мягким наказанием для сына. Наказанием, которое будет наложено на Лафре в дополнение к лишению прав на наследство. Подлец не вправе наследовать за Гальером после всего того, что он имел наглость выкинуть. Но вот будущий сын Лафре… Или его дочь? Они станут законными наследниками Аберуса и получат все, что он успел накопить. Гальер, гоня от себя эти мысли, втайне отчаянно надеялся, что внук или внучка унаследуют внешность не Хельды, а Лафре, этого поистине привлекательного юноши, взявшего лучшие черты лица от своей матери. Двадцать три года назад эта красотка, эта мечта доброй половины мужчин Триарби, была помолвлена с тупицей Спантом из семьи Уроби. Была, впрочем, помолвлена недолго, ведь Гальер, неистово желавший эту девушку себе в жены, решил вопрос со Спантом Уроби по-своему. Он не гордился этим и никому никогда не говорил о том, что Спант вовсе не бежал из Триарби с соседской девкой, как Гальер о том впоследствии рассказал, придя свататься к родителям будущей жены. На самом деле Спант нашел свой вечный покой в одном из оврагов Кай-Ура. Да, иногда, чтобы взять желаемое, приходится поступаться мужскими принципами, но таковы законы жизни. Впрочем, Лафре перенял от матери не только смазливую внешность, но и готовность принимать внимание мужской части населения Амплерикса. И когда Гальер узнал об этом, увидев сына голым в постели Шая здесь, в этом самом дворце Гальтинга, где он сейчас ожидал вердикта Альвары, то первой эмоцией, вспыхнувшей в его сознании, была далеко не злость на сына. Это был сильный страх. Страх того, что особенности сына — это, возможно, и есть кара, настигшая Гальера за то, что двадцать три года назад он плотно утрамбовывал землю, в которой захоронил забитого ногами до смерти Спанта Уроби. Все эти раздумья ураганом пронеслись в голове Гальера за то время, что Альвара ждала, пока Аберус поднимется с колена и будет готов выслушать ее решение. — Все мое внимание принадлежит вам, моя госпожа, — плохо постаравшись изобразить уважение к девушке, выпалил Гальер. — Я долго думала о вашем предложении. На одну чашу весов вы предложили мне положить привлекательную, не скрою, возможность завладеть Амплериксом и покончить с династией Бальеросов. Покончить с теми устаревшими порядками, с той изжившей себя иерархией, которая поддерживается королевской семьей уже без малого восемь тысяч лет — поддерживается силой, угрозами и наказанием за неповиновение. Но вот другую чашу весов вы ничем не заполнили, а ведь на ней, как вы понимаете, покоится огромный, поистине колоссальный риск неудачи. Предложенный вами план не имеет права на ошибку. И если что-то пойдет не так, как вы мне о том рассказали, то не только вы подвергнетесь смертоносной каре Верховного судьи, но, что самое главное, и я. — Все так, моя госпожа, — как можно более деликатно сказал Гальер, — но судьбоносные решения и переломные моменты иными не бывают. Когда на кону все, что у нас есть, когда ставки высоки как никогда, тогда вариантов только два — либо побеждаем и вкушаем сладкие плоды своих успехов, либо теряем все, что у нас есть. Именно так, моя госпожа. — Спасибо за эту тираду, Гальер, но я не просила вас встревать, — недовольно осекла его Альвара. — Смиренно прошу вашего извинения. — Гальер опустил голову и уставился в искрящийся серебром пол тронного зала. — Итак… — Альвара скрестила руки на груди. — Мы поступим следующим образом. Я дам вам одну каравеллу и прикажу эрзальским ветрам доставить ее с вами на борту в Землю Отступников как можно скорее. Вы поведали мне о тысячах земляных шариков, чей огонь способен растворить хрусталь и металл, и даже продемонстрировали мне один из них, навсегда испортив мой трон. Но у меня нет оснований верить тому, что Земля Отступников готова дать мне то количество этого оружия, которого будет достаточно для разгрома Триарби. Я видела лишь один земляной шар. И как только я увижу их в объеме, измеряемом тысячами, то готова буду обсуждать дальнейшие шаги. Может быть. Она замолчала и вопросительно посмотрела на Гальера и на его спутника. Бьяно, который, казалось, не демонстрировал никакого интереса к переговорам, отвернулся и стал разглядывать стены тронного зала. Гальер же стоял, погруженный не то в разочарование, не то в раздумья. — Что ж, достопочтенная владычица Эрзальской долины, — наконец произнес Аберус, — нам с коллегой скрывать нечего. Мы знаем плодородность Земли Отступников. Если вашему сиятельству угодно в этом убедиться, будь по-вашему. Вот только одного не могу понять. Если вы намерены дать нам лишь одну каравеллу, то каким образом она доставит вам тысячи земляных шаров? — Доставит? Мне? Сюда, в Гальтинг? — удивилась Альвара. — Мне не нужно оружие на территории Эрзальской долины, увольте. Компромат должен быть надежно спрятан, и не здесь. С вами в Землю Отступников отправится Эйджелл, и… — Я? — подал голос Эйджелл. — Но позвольте, моя госпожа! — Он отправится с вами, — не замечая реплики юноши, продолжила Альвара, — и как только он подтвердит мне, что ваши земли способны наполнить десятки каравелл земляными шарами, я подумаю о том, чтобы дать вам столько каравелл, сколько понадобится, чтобы напасть на столицу. — Это не совсем то, что мы ожидали услышать, — сказал Гальер, — но я понимаю вашу осторожность, ведь она свидетельствует о самом ценном — о вашей рассудительности. Я согласен на ваши условия. — Это не все условия, — продолжила Альвара, отчего Гальер заметно напрягся. — Эйджелл также убедится в том, что в ваших землях достаточно работников, чтобы построить катапульты для атаки на Триарби. — И это условие я смиренно принимаю, — выдохнув, ответил Гальер, пусть и понимал, что людей у него крайне мало. — Это все? — Нет, — невозмутимо сказала Альвара. — Если я узнаю, что хотя бы одна живая душа на Амплериксе оказалась осведомлена о наших с вами переговорах, я истреблю вас собственными руками. — Особенно меня, надо полагать, — усмехнулся Бьяно Кехадис, демонстративно потерев рукой свое обгоревшее лицо. — Вы не знаете, на что способна разъяренная владычица Эрзальской долины, господин как уж вас там, — метнула на него свой взгляд Альвара. — На этом все. Я не намерена больше тратить время на этот разговор. — С вашего позволения, — поклонился ей довольный исходом аудиенции Гальер. Бьяно, все еще не показывая никакого интереса к переговорам, нашел в себе силы поклониться Альваре. Эйджелл же быстрым шагом приблизился к своей любовнице. В его взгляде читались разочарование, мольбы и безысходность. — Альвара, прошу тебя… — Я не намерена тратить время на этот разговор, ясно же сказала, — отрезала та. — Иди за ними и подготовься к поездке в Землю Отступников. Вечером приходи. А сейчас не отвлекай меня. Ты понял? — Понял, — сухо ответил он и пошел вслед за Гальером и Бьяно, которые уже успели покинуть тронный зал и потихоньку спускались по лестнице вниз в свои опочивальни. На одном из ярусов Эйджелл увидел Лагея — мальчишка грустно слонялся по замку. Заметив ангалийца, мальчик подпрыгнул от радости и побежал к Эйджеллу. — Дядя Эйджелл! Дядя Эйджелл! — Лагей смешно уткнулся лицом ему в живот. — Давненько не виделись, — рассмеялся ангалиец, потрепав мальчика по волосам. — Я хотел спросить про ту тетю, про Альвару. Она обещала дать мне каравеллу с капитаном. Я уже замучился ждать. Наверное, она просто забыла? — У любого правителя очень много дел, Лагей. Понимаешь? — Понимаю. — А у правителя лучшей земли на планете их вдвое больше. Конечно же, Альвара просто заработалась и забыла про твою каравеллу. Эйджелл ненавидел себя за то, что ему приходится нагло врать Лагею. Хорошо лгать взрослому — искусство. Хорошо лгать ребенку — подлость. Но был ли у него выбор? «Хочешь — скинь его с утеса в водопад». Об этих словах Альвары он определенно не мог сказать Лагею, и хотя бы здесь вранье имело какой-то странный шанс на оправдание. — А мы можем вместе с вами сходить к ней и напомнить про каравеллу? — наивно спросил мальчик. — Сегодня Альвара не принимает посетителей. — Значит, сходим к ней завтра? — Можем попробовать. Скажи, ты ходишь в школу у себя там, в Байхиби? — Я должен ходить, но ведь моя мама пропала. Мне надо ее найти, и тогда мы вернемся в Байхиби, и я пойду в школу. — Давай так: пока Альвара не выбрала для тебя свою самую быструю каравеллу и самого смелого капитана, я попрошу нашего учителя принять тебя к себе в класс. Как тебе такая идея? — А что, в Гальтинге тоже есть школы? — Ну разумеется. Или ты думаешь, что маленькие ангалийцы рождаются умными? Нет, дружище. — А надо мной там не будут смеяться? — насупился Лагей. — Да с чего бы это, глупенький? — Я же деквид. А в вашу школу ходят ангалийцы. — Во-первых, никто над тобой не будет смеяться, это я тебе обещаю. А во-вторых, в Эрзальской долине живут не только ангалийцы. Дети простых деквидов учатся в одних классах с ангалийцами. Ты не переживай, хорошо? — Ну, хорошо, — кивнул Лагей. — А пока мне можно погулять по замку? Тут так красиво! Никто из моих друзей не был в Гальтинге. — Зато представь, как они сядут вокруг тебя на перемене там, в Байхиби. И как ты будешь им рассказывать, что менял шевра на каравеллу у самой владычицы Гальтинга. — Они ни за что не поверят, что я был в Эрзальской долине. — Когда отправишься обратно домой, я дам тебе с собой маленький мешок с молодым эрзальским ветром. Ты принесешь его в школу, развяжешь мешок, и ветер сделает все, что ни пожелаешь. — Вот это да! — Глаза Лагея стали круглыми, как два яблока. — Обещаете? «Тебе у нас столько уже наобещали», — печально вздохнул про себя Эйджелл и ответил: — Даю тебе слово повелителя ветров. Я прикажу ветру послушаться тебя. И перед тем, как вылететь в окно вашего класса и присоединиться к своим вольным братьям, он исполнит любую твою просьбу. — Как здорово! — захлопал в ладоши Лагей. — А теперь можешь погулять немного. Скоро ночь, тебе пора ложиться. — А завтра сходим к госпоже Альваре? — Обещаю, — кивнул ангалиец. Лагей улыбнулся и вприпрыжку побежал по хрустальному полу лестницы. Эйджелл грустно смотрел ему вслед. «Хочешь — скинь его с утеса в водопад». Эти слова Альвары неприятным гулким эхом стучали в его ушах. Какой должна быть душа девушки, не стыдящейся обронить такие слова? И почему из всех тысяч ангалиек, живущих в Эрзальской долине и без раздумья готовых отдать себя красавцу Эйджеллу, в его мыслях была одна только сестра патриция? Никто не даст ему ответа. Позже Эйджелл зашел в тронный зал. Он знал, что вечер пройдет так, как обычно предпочитает его проводить Альвара. Сначала он будет ждать окончания ее поздних аудиенций по торговым делам, затем — по делам внутренним. Иногда она будет просить его мнения, но далеко не всегда прислушается, а если и прислушается, то в полной уверенности, что именно ей в голову пришла мудрая мысль. Эйджелл не был ни политиком, ни правителем, ни мудрецом — во всяком случае, не мнил себя ими. Когда последний из тех, кого Альвара соизволила удостоить своим вниманием, покинет тронный зал, она за закрытыми дверями обсудит итог переговоров со своим верным любовником и, возможно, примет окончательные решения совсем не те, которые озвучивала во время аудиенции. Наконец она распорядится согреть ванну, а Эйджеллу — составить ей компанию. Потом в своей опочивальне значительную часть ночи она захочет наслаждаться мускулистым стройным телом ангалийца, и на сон им двоим не останется почти ничего до того мига, как эспир робко загорится слабым зеленоватым утренним свечением. Днем не сумевшая выспаться накануне Альвара сможет вздремнуть прямо в тронном зале, и никто не посмеет посмотреть на нее косо, но Эйджелл такой привилегии будет лишен. — Я сильно утомилась за сегодня, — потягиваясь на троне, сказала Альвара, когда посыльный секретария Далонга скрылся с ее глаз в коридорах замка. — Желаю горячую ванну. — Мне сегодня вечером Лагей напомнил про каравеллу, — как бы между прочим сказал Эйджелл. — И мне что с того? Я ясно дала тебе понять, что каравеллу он не получит. Если мальчишка донимает тебя, избавься от него. — Тебе жалко дать ему капитана? — Дело не в том, что мне жалко или не жалко. Дело в том, что если я стану раздавать каравеллы каждому сопливому деквиду, то очень скоро останусь без кораблей. — Мальчик ищет мать. Прояви милосердие. — Правитель проявляет милосердие к виноватым. А Лагей ни в чем не повинен передо мной. Мне просто нет дела ни до него, ни до его голодранки-матери. «Правителю не может не быть дела», — пронеслось в голове Эйджелла. Он вздохнул и сказал: — Завтра хочу отдать его в нашу школу. — Поступай как знаешь. Школа, темница или виселица — он твой. Меня сегодня высосали до последней капли. Хоть ты не занимайся этим со мной. Этим я позже займусь с тобой. Она пошла к дверям тронного зала, которые не закрыл за собой посыльный Далонга. Ни Альвара, ни Эйджелл не знали, что заигравшийся Лагей добрался до верхних ярусов замка, где находилась резиденция Лаплари, и что его маленькое сердечко стало отчаянно барабанить в груди, когда из-за дверей до его уха донеслись слова Альвары про виселицу и про голодранку-мать. Как только Лагей услышал шаги, то вскочил на ноги и, стараясь не плакать громко, побежал вниз — туда, где была комната, в которой его поселил Эйджелл. Как можно было обозвать маму голодранкой? Ни за что теперь он не расскажет маме о том, что Альвара Лаплари — хорошая тетя. Она была плохой, очень-очень плохой тетей. Она соврала ему. «Тот, кто врет, забивает себе гвозди в сердце», — всегда говорила ему мама, когда Лагей до последнего отпирался и не признавался, что это он выпустил из сарая соседскую свинью или без разрешения игрался с монетами, припасенными мамой в сундуке под кроватью в их доме. Наверное, у Альвары было очень сильное сердце, раз оно могло выдержать столько гвоздей. А может, их попросту некуда было забивать. Его сердце все еще громко колотилось, когда Лагей закрыл дверь своей комнаты. А вдруг эта страшная женщина и впрямь прикажет повесить его? Наверное, это будет очень больно. Оглядывая маленькую комнатушку, Лагей увидел стульчик, стоящий рядом с кроватью. Он пододвинул стульчик к двери и приставил его к ней вплотную — на случай, если Альвара решит пробраться к нему в комнату и повесить его. Он запрыгнул на кровать, укрылся одеялом с головой и почувствовал себя в безопасности. Одеяло большое, и Альваре наверняка будет сложно отыскать в нем Лагея. А если и отыщет, то Лагей выскользнет у нее из рук. Он очень хорошо бегает, и совершенно точно успеет добежать до дяди Эйджелла, который просил Альвару проявить милосердие. Что такое милосердие, маленький Лагей не знал. Не знала этого и Альвара. Но отчего-то мальчик понимал, что «милосердие» — это что-то хорошее, раз о нем просил дядя Эйджелл. Ведь Эйджелл был хорошим, в этом Лагей не сомневался. Лагею показалось, что он просидел под одеялом, наверное, всю ночь, хотя в действительности светящаяся точка эспира не сдвинулась по спирали ни на миллиметр. Он вспотел, дышать было тяжело, но страх не позволял ему вынырнуть из водоворота простыней. Лагей пытался прислушаться, не ходит ли по его комнате Альвара, вот только слышал лишь свое собственное дыхание. Когда он почувствовал, что одеяло намокло, а голова стала кружиться от недостатка воздуха, он собрал в себе всю силу и резко откинул покрывало. В комнате было темно, дверь закрыта. Лагей осторожно нащупал ножкой пол и слез с кровати. Из открытого окна дул свежий ветер — наверное, один из тех, который дядя Эйджелл пообещал ему дать с собой в мешке. Едва теплящийся тусклый оранжевый свет почти потухших небесных сфер доносился из окна. Оттуда же послышалось знакомое жужжание, и Лагей не сразу поверил своим ушам. Он подбежал к двери, оттащил от нее стульчик и придвинул его к окну, чтобы дотянуться до подоконника. За окном в умиротворяющей ночной темноте большим черным пятном висел шевр, и с его лап свисали цепи с привязанным к ним железным ящиком. «Ты прилетел», — шепнул ему Лагей почти неслышно, чтобы его ненароком не услышала Альвара. По традиции жук ничего не ответил, а только пялился на мальчика своими блестящими черными глазами. Шевр поднялся чуть выше, и железный ящик оказался вровень с открытым окном. Не раздумывая, Лагей переставил ногу через подоконник и, ухватившись ручками за цепи, ступил на бортик ящика. Он испуганно поглядывал вниз, но его комната была на такой высоте, что снизу на Лагея смотрела лишь черная бездонная мгла. Лагей расцепил пальцы и упал в ящик. Шевр медленно отчалил от стен Гальтинга и стал неторопливо отдаляться. Куда жук собирался держать свой путь, было неведомо ни мальчику, ни его крылатому спасителю. Главное, Лагей больше не останется в этом страшном месте, где его маму считают голодранкой, а для него готовят виселицу. Конечно, немного жаль, что в Байхиби он не сможет привезти с собой мешок с ветром, а значит, местные ребята не поверят в то, что Лагею довелось побывать в Гальтинге. Ну и пусть. Может быть, мама уже успела вернуться домой? «Полетели домой», — задрав голову, сказал он шевру. По отношению к Гальтингу Байхиби был на юго-востоке. Но Лагей не знал, что шевр полетел в противоположную сторону, к северу. Шевр, должно быть, тоже этого не знал.