Амплерикс. Книга 2. Цветы и ветер

— Как тебе сегодняшний ужин? — Кухарка Мирис подошла к сидящему за столом Лафре, уплетающему еду. — Очень вкусно, — не успев прожевать, ответил Лафре и улыбнулся ей наивными глазами, которые так сильно нравились молодой кухарке. — Если хочешь, могу подать напиток. Сегодня брусничный морс. — Я с удовольствием. Мирис поставила перед ним кружку с морсом, села напротив Лафре и подперла подбородок кулаком. — Как отработал? Устал, наверное? — Отработал как обычно. Все хорошо. Устал немного, но это ничего. — Ты просто припозднился сегодня. У нас уже остальные девочки ушли. Я и сама собиралась пойти домой, но решила тебя дождаться. Не дело это — оставлять такого милого мальчишку без заслуженного ужина. — Спасибо тебе. — Лафре опустошил кружку. — Сейчас приберу за тобой да тоже пойду. — Приберешь за мной? — удивился он. — Ты же не служанка мне. Давай я сам за собой уберу и посуду помою? — Всегда нравились хозяйственные парни. — Мирис через стол протянула к нему руку и легонько щелкнула Лафре по носу, отчего он поморщился и засмеялся, став для нее вдвое более желанным. Она смотрела, как этот красавчик тщательно моет тарелку в большом железном тазу, и теребила локон своих волос, выбившийся из-под косынки. Когда Лафре закончил с посудой и вытер руки о полотенце, Мирис подошла к нему и неожиданно и для него, и для себя обняла его сзади, прислонив голову к его спине. — Мне кажется, мы с тобой как-то собирались прогуляться вместе после работы, — сказала она, думая о том, что с любым другим парнем не стала бы проявлять такую несвойственную девушке напористость. Но это был Лафре, о котором Мирис думала уже давно. Его наивность, соседствующая с притягательной невинностью, не давала ей покоя и заставляла забыть о том, что обычно именно Мирис позволяет молодым людям завоевать себя. Лафре повернулся к ней и улыбнулся, и на его щеках прорезались аппетитные ямочки. — Да, собирались, — сказал он. — Тогда пойдем прогуляемся? — Пошли. На улицах Серебряной Слезы было необычайно много народу, и все центральные таверны были переполнены посетителями, которые ели, пили, пели и танцевали. Густые белые, как дым, облака были пронизаны оранжевыми линиями огненных сфер и казались бесконечно объемными. Лафре и Мирис неторопливо шли по улицам города, и иногда она поглядывала на юношу с улыбкой, отчего тот смущался. Они подошли к маленькому домику. — Вот здесь я и живу. С сестрой. Но сейчас ее нет дома. Пойдем, напою тебя чаем. — Пошли, — согласился Лафре. Мирис поймала себя на странной мысли о том, что молодой человек, возможно, даже не осознает того, зачем обычно девушка приглашает парня заглянуть на чай. Закрыв за ними дверь, Мирис зажгла несколько свечей от небольшого светильника за стеклянным колпаком, установленного в стене. В доме стало ярче. Лафре сел на кровать, и Мирис подала ему чашку чая. Он взял ее обеими руками и пригубил. Мирис села рядом и положила руку на его бедро. — Можно спрошу кое-что? — Давай. — Почему я никогда не видела тебя с девушкой? — Не знаю. Наверное, потому что у меня ее нет. — Как так получилось, что у такого хорошего мальчика нет девушки? — Я и сам не знаю. Иногда у меня ощущение, что я не знаю, кем являюсь. — Ты не помнишь, есть ли у тебя девушка? — засмеялась Мирис, взмахнув головой и растрепав свои медные волосы. — Не помню. — Лафре почесал щеку. Мирис ничего не ответила. Она забрала чашку у него из рук и поставила вниз, на пол возле кровати. Затем она села на Лафре сверху и уткнула его лицо себе в грудь. Лафре глубоко выдохнул и осторожно обнял девушку. Нежно отодвинув волосы с его лица, она провела ладонями по его скулам, почесала ноготочками подбородок Лафре и впилась губами в его губы. Расстегнув его рубашку и проведя пальцами по его почти безволосой груди, она коснулась своего платья и развязала на нем шнурок, обнажая тело. Не переставая целовать юношу, Мирис откинула его на кровать и скользнула рукой к его промежности, начав нежно сминать его главный мужской признак. — Не волнуйся, все будет хорошо, — шепнула она, не ощутив в паху Лафре того, чего уже ожидала ощутить. — Нам с тобой будет очень хорошо. Без сомнений, не будь Лафре лишен памяти, горячее дыхание Мирис и игра ее пальцев не привели бы ни к какому результату, кроме еще большего волнения. Но воспоминания о ночах, проведенных с Шаем, были надежно заперты в самом дальнем уголке его памяти, и он почувствовал прилив сил. Мирис загадочно улыбнулась, ощутив, что Лафре уже готов, и медленно стала опускаться на него. На миг ей показалось, что она срывает с него покров невинности. Если и так, то тем слаще ей сейчас было слышать томное придыхание Лафре и наблюдать туманный, рассеянный взгляд его красивых глаз. Вскоре ее движения стали резче и глубже, и внезапно она протяжно застонала, с удивлением для себя осознав, что кульминация настигла ее гораздо раньше, чем обычно. О, черные небеса, каким невероятно притягательным он показался ей в этот момент… Когда Лафре проснулся и открыл глаза, то первым, что он увидел, была голова Мирис у него на груди. Девушка еще спала. Он осторожно приподнялся, с заботой подложив подушку ей под голову, чтобы не разбудить. Опустив ноги на холодный пол, он встал и взглядом стал искать свою одежду. Нехорошо, если сегодня он опоздает в карьер, где остальные уже, должно быть, вовсю размахивают кирками. Мирис все еще умиротворенно посапывала, когда одевшийся Лафре тихо закрыл за собой дверь со стороны улицы. Тем временем мэр Серебряной Слезы Аргани методично отсчитывал в своем кабинете двенадцать сотен монет. С того дня, как они с Итусом Сирой хлопнули по рукам, заключив сделку о продаже верблюдов, прошло больше месяца, и сегодня семейство Сирой должно было прибыть в Серебряную Слезу всем своим составом и привезти с собой товар — долгожданных верблюдов. В кабинет к нему зашел один из казначеев. — Они прибыли? — спросил его Аргани, не отрываясь от журнала, в котором он заранее делал запись о предстоящей трате. — Да, господин. — Верблюды с ними? — С ними. — Добро. Проводи их на второй этаж. Я скоро буду. И пришли ко мне слугу — надо, чтобы он помог мне с сундуком. И Аргани кивнул в сторону дубового, обитого коваными железными петлями сундука рядом со своим столом. Закончив счет, он сдвинул все монеты в одну большую кучу и начал наполнять мешок, сгребая деньги со стола ладонью. Завязав набитый монетами мешок тесьмой, Аргани поставил его в сундук, где уже находилось ведро с отборным необработанным лунным хрусталем, после чего пошел по направлению к дверям своего кабинета. — Вот они, наши дорогие гости! — сказал Аргани своим фирменным добродушным лживым тоном, широко распахнув руки в сторону сидящего на диванчике Итуса Сирой. — Доброго дня тебе, друг мой Аргани, — ответил Итус, с трудом поднимаясь с дивана. Они обнялись, и Аргани поцеловал руку толстой жены Итуса. Рядом с ней на диванчике сидела, пожалуй, самая уродливая девушка из всех, которых доводилось видеть мэру Серебряной Слезы. Он поморщил нос, ощутив кислый запах, исходящий от дочери Итуса. — А это моя дочурка Хельда, — сказал Итус, глядя на свою наследницу. — Мое почтение. — Аргани поклонился в сторону Хельды, отчего ее бледно-серая дряблая кожа на лице покрылась почти незаметным румянцем, похожим на ожог от горячей кастрюли. В комнату зашел слуга, прикатив на тележке тяжелый сундук с монетами и лунным хрусталем. Аргани кивнул в сторону сундука и обратился к Итусу: — Вот, друг, как и договаривались. Тысяча двести монет и ведро лучшего лунного хрусталя. Я его лично выбирал для тебя. — Благодарствую, — одобрительно сказал Сирой. — Верблюдов я отдал твоим людям. Тоже выбирал их для тебя лично. — Как добрались-то до нас? — спросил мэр, располагаясь на диване и беря со стола высокий узкий графин с лимонной водой. — Без приключений, — ответил Итус. — На каравелле добрались. — Помнится, ты собирался по реке. — Аргани протянул стакан с лимонной водой гостю. — Собирался. Да подумал — столько времени зря! Решил не жалеть монет на такое дело. Взял каравеллу внаем в столичной гавани. — На каравелле — это хорошо, — согласился Аргани. — И уж точно быстрее, чем на барже по Арамею. Ты деньги-то пересчитаешь? — Не обижай меня, — с наигранным упреком посмотрел на него Итус. — Мы с тобой тридцать лет без малого знакомы. И тебя обижать я тоже не стану. «Пересчитаешь». Скажи мне еще! — В таком случае почему бы нам не отметить удачную сделку? — воодушевленно сказал Аргани. — Я отложил все свои дела в городе и распорядился накрыть нам стол на балконе. Оттуда открываются, не буду скромничать, лучшие виды на город. Гости поднялись со своих мест и пошли за мэром. Несмотря на то, что до вечера еще было далеко и на дворе в самом разгаре стоял день, застолье уже началось. Аргани не поскупился на вино и еду, и вскоре после начала пиршества Итус и мэр громко хохотали над пошлыми шутками, и от смеха их рыхлые толстые раскрасневшиеся подбородки колыхались, как вымя недоеной коровы. Жена Итуса закатывала глаза после каждого пьяного непотребства, выбрасываемого изо рта напившимся мужем, и после каждой отрыжки, вылетающей оттуда же. Аргани заметил, что от вина Хельда стала еще более уродлива. Она щурила свои косые мелкие глазки и была похожа одновременно и на какую-то давно не знавшую зерна курицу, и на свинью, перебравшую винной вишни. Огненные сферы стали понемногу убавлять свой жар, и на улицы города неспешно опускались сумерки. Слуги Аргани, обслуживающие застолье, принесли гостям свечи и поставили их на стол. — Ты вот скажи мне, — обратился к Аргани Итус, едва шевеля заплетающимся языком, — как можно отказаться от моей дочки? — А кто же посмел совершить такую глупость? — удивился Аргани, который не собирался так сильно напиваться в присутствии гостей и корил себя за то, что ему трудно рассуждать трезво. — Да есть один пес у нас, на Медистом плато. Обещал жениться, а сам сгинул. — Ну, — засмеялся мэр, — отчасти могу его понять. Не для каждого твои богатства послужат справедливой ценой за брак с Хельдой. — Это… — рыгнул Итус, — это как понимать? — Дочка твоя хорошая, — осекся Аргани, с трудом осознав, что сболтнул лишнего, — просто она… особенная. — Ты хочешь сказать, что она страшная? — нагнулся к нему Итус и рукой схватил мэра за шею. — Раз страшная, то ей и замуж не выходить теперь? Ну страшная, да. Небеса, да она самое уродливое существо, которое когда-либо знавал Амплерикс! Я сам иногда смотреть на нее не могу. — Итус! — пискляво воскликнула его жена. — Закройся, женщина, — рыкнул на нее Итус. — Ты меня прости, — вмешался Аргани. — Я отчего-то пьян. Очень пьян… А когда я пьян, то мне не принадлежат ни мой член, ни мой язык. Творят, что хотят. — Я бы сказал — «не творят»! — расхохотался Итус, почесав в промежности. — Хельда, — обратилась жена к дочери, которая, возможно, и не понимала, что в ее адрес сыплются не самые лестные слова, — иди-ка прогуляйся. Там, в городе, интереснее, чем сидеть тут, в компании этих пропойц. Хельда, икнув, поставила бокал с вином на стол и пошла прочь из комнаты. Когда она скрылась из виду, Аргани перевел дух. Даже на открытом балконе, где резвились ветра, запах дочери Итуса раздражал нос Аргани самым неприятным образом. — Вы, наверное, притомились с дороги? — спросил Аргани своих гостей. — Я распорядился приготовить для вас одну из лучших комнат во дворце Серебряной Слезы. — Нет, друг мой Аргани. — Итус отрицательно замотал головой. — У меня запланированы встречи в моем поместье. Приедут купцы на закупку скотины. А потом предстоит обсудить сдачу внаем одной из моих земель. Есть у меня один хороший клочок под кукурузу. — Так что же вы, в ночь поедете обратно? — удивился мэр, с трудом концентрируя на госте свой непростительно пьяный взгляд. — Куда деваться… Знал бы, что ты напоишь меня до визгу, не стал бы назначать встречи. Но… Дела… Клятые дела. Никто, кроме меня, их не решит. Дела — это монеты. А монеты — это новые дела. — В чужие карманы я не лезу, — соврал Аргани, — но боюсь даже предположить размер твоего состояния. Ты прав, надо быть идиотом, чтобы отказаться от брака с Хельдой! — Ради этого и потерпеть ее можно, да? — усмехнулся Итус, но Аргани предпочел промолчать в ответ. — Значит, кукуруза? — перевел тему мэр. — Не припомню, чтобы мне хоть раз доводилось ее отведать. — Приедешь ко мне в деревню, угощу тебя самыми вкусными початками, — икнул его толстый собеседник. — Кукуруза дорогая, по три монеты за початок идет. Поставляю ее самой Королеве. Выйдя на улицу, Хельда бестолково слонялась по городу, стараясь не отходить далеко от замка. Мимо нее прошла группа молодых людей, и когда они поравнялись, один из них посмотрел на нее и воскликнул: «Матерь моя, вот это чудище…» Остальные громко засмеялись, смерив девушку недовольными взглядами. «А ты еще переживал, что тебя сосватали за младшую дочку казначея! Да твоя — ангалийка по сравнению с этой побитой крысой». Хельда с обидой посмотрела на них, губы ее затряслись, и из глаз брызнули слезы. «Пойдем отсюда, — фыркнул парень. — А не то заголосит сейчас во всю глотку». Молодые люди пошли дальше, и тот, кто насмехался над Хельдой, больно задел ее плечом. Ревя, Хельда развернулась и побежала обратно во дворец, но не видела перед собой дороги заплаканными глазами. Она всем своим костлявым телом налетела на чумазого парня, который вскрикнул от неожиданности и уронил на землю кирку. До этого момента Хельда и Лафре виделись лишь однажды, в тот день, когда Гальер Аберус с сыном пришли в дом семейства Сирой на смотрины. Возможно, если бы сейчас на Лафре была светская одежда, а его лицо не было испачкано пылью из карьера после изнурительной смены, она смогла бы его узнать. Без сомнения, если бы не капли «Чистое пробуждение», то и Лафре непременно вспомнил бы Хельду, даже если бы она была одета в мужское платье и перемазана пылью с ног до головы. Но Лафре был уставшим, вспотевшим и чумазым, и для Хельды он ничем не отличался от тех обидчиков, которые заставили ее разреветься. — Простите, — виновато прошепелявила Хельда, поднимая с земли его кирку. — Вот, держите. — Да не переживайте, — ответил Лафре, беря у нее кирку. Утерев рукавом слезы и сопли, Хельда пошла дальше. Лафре лишь недовольно поморщил нос, ощущая запах, который шлейфом тянулся за этой уродливой девушкой. Сегодня вечером Мирис вновь пригласила его к себе, и он шел домой, чтобы переодеться и заглянуть в городскую баню. Пока он шел, то не думал ни о чем определенном. Вспоминал, как прошел сегодняшний день, донельзя обычный, и раздумывал о том, чем его угостит Мирис в дворцовой столовой. Думал, решит ли Мирис снова провести с ним ночь. Но что не выходило у него из головы и из носа — так это стойкий неприятный запах Хельды, который как будто прицепился к нему, как надоедливый овод. Несмотря на уговоры Аргани (а он, к слову, был даже рад, что семья Сирой не останется на ночь в Серебряной Слезе), Итус засобирался домой, как только верхушка эспира зарделась бордовым свечением. От количества выпитого вина он едва переставлял ноги, чем злил жену. Итус пил нечасто, но, когда дело доходило до выпивки, остановиться был не в силах. Аргани попросил двоих своих слуг помочь гостям погрузиться на арендованную каравеллу, обнялся на прощание с Итусом и поцеловал руку его жене. Он набрал полную грудь воздуха и обнял все еще угрюмую Хельду, выдохнув только тогда, когда гости взошли на борт судна. Бросив взгляд на набирающую высоту каравеллу, мэр шатающейся походкой пошел обратно в замок. Сегодня он определенно был не в силах заниматься хоть какими-то делами. Сейчас Аргани доберется до своей опочивальни, попросит слугу принести ему капли, выпьет их залпом, чтобы дать себе шанс проснуться завтра в нормальном состоянии, и рухнет на кровать, не раздеваясь. Еще не скоро узнает он о том, что Итус, разгоряченный вином и утративший способность трезво оценивать ситуацию, дал в тот вечер капитану каравеллы десять монет сверх оговоренного гонорара, чтобы капитан отправился в трюм, разрешив Итусу взять штурвал в свои руки. Итус твердо решил воспользоваться шансом и повел каравеллу не мимо южных склонов Чистых гор, а на север. Когда еще у него будет возможность показать жене и дочери легендарную землю Аиль-Саттай? Когда капитан проснется и выйдет на палубу, то с ужасом обнаружит, что его клиент завел их на эту опасную территорию, чтобы воочию посмотреть на вселяющие ужас гигантские диетры Аиль-Саттая. Капитан, выкрикивая проклятья и отборную брань в присутствии перепуганных дам, подбежит к Итусу и грубо оттолкнет его от штурвала. Но пьяный Итус ударит его кулаком в лицо и вернет себе командование арендованной каравеллой. Между ними завяжется потасовка, Итус всей своей тушей упадет на штурвал и разнесет его в щепки, отчего каравелла накренится носом вниз и стремительно изменит курс, приближая экипаж и пассажиров к столкновению с водами Арамея. За миг до того, как капитан поймет, что настал его конец, откуда-то снизу каравеллу сотрясет мощный стук, и капитан, мысленно взывая к черным небесам о помощи, заметит широко разверзнутую пасть огромной диетры. Хищная роза разломит каравеллу пополам, раскрошит ее в мелкие щепки и перекусит хребет капитану. Мгновенно протрезвевший Итус увидит, что беспомощно летит вниз. Он больно ударится спиной о воды Арамея и уйдет глубоко на дно. Судорожно размахивая руками и не думая ни о жене, ни о Хельде, ни о своих богатствах, он попытается всплыть на поверхность. И за мгновение до того, как ему покажется, что он совладал с водой и начал всплывать, откуда-то сверху на него упадет врученный мэром Аргани сундук с лунным хрусталем и монетами, прижав глотающего воду Итуса к самому дну. Недалеко от его тела приземлятся разодранные диетрой в клочья останки его жены. И только Хельде удастся спастись. Ухватившись за обломок корабля, она будет долго плыть по течению Арамея, плача, крича и наблюдая, как в месте их крушения извиваются огромные, клацающие пастями диетры, издающие недовольное шипение из-за упущенной добычи. Через несколько месяцев Хельда, обещая встречающимся ей на пути добродушным помощникам щедрое вознаграждение, доберется до дома. Она одна унаследует все неимоверное состояние Итуса Сирой, став богатейшей старой девой Медистого плато. Лишенная поддержки могущественного батюшки, Хельда не устоит перед ухаживаниями одного прихвостня и, несмотря на категорические возражения душеприказчика отца, сочетается долгожданным браком. Утонув в сладкой лести своего супруга, она не заключит с ним брачного контракта, который, без сомнения, был бы подписан по настоянию Итуса. Но тело Итуса уже давно поели рыбы, а душа его, да не стать ей Хищником, томилась в Хранилище, и ей не было дела ни до нажитых Итусом богатств, ни до судьбы его единственной дочери. Чтобы отвести от себя подозрения, муж Хельды проживет с ней целый мучительный год, прежде чем подмешает яд ей в вино и станет одним из самых богатых землевладельцев на Западном Амплериксе. Тем вечером, когда каравелла Итуса потерпела крушение, Мирис и Лафре пришли домой к девушке. Мирис набросилась на юношу и стала срывать с него одежду, осыпая его горячими страстными поцелуями. Лафре томно дышал, растворяясь в ласках Мирис, но в его носу все еще стоял этот плохо переносимый, странный, но вместе с тем — отчего-то знакомый запах уродливой незнакомки, с кем он столкнулся ранее. «Возьми меня! Возьми немедленно», — задыхаясь в водовороте страсти, шептала ему Мирис. Он целовал ее, гладил ее волосы, но память странным образом увлекала его куда-то далеко, в какое-то непонятное прошлое. В тот момент, когда Мирис бросила Лафре на кровать и погрузила его в себя, в его воспоминания яркой вспышкой вонзилась странная картина. Он и его отец… Да-да, отец. Они сидят в незнакомом доме, и он видит перед собой ту самую девушку, которая налетела на него сегодня на улице. «Ну, Лафре, брюхатил ангалийских девок, сознавайся, песий сын?» — эти слова Итуса Сирой громко звучали в ушах Лафре, заглушая стоны двигающейся на нем Мирис. Он хорошо помнил, что не брюхатил ангалийских девок во время своей учебы в Эрзальской долине. Ведь там он ни разу не ложился с девушкой. Мирис припала к нему и стала жадно целовать его губы, скулы, шею, и Лафре, приближаясь к кульминации, прокричал: «Шай… Шай!» Мирис подняла голову, остановилась и непонимающе посмотрела на юношу: «Что? Шай?» У Лафре бешено колотилось сердце. Казалось, что его память — переполненный до краев сосуд, и воспоминания теперь льются через край. Кай-Ур, его отец, Низина, Лерия, Марьяни. И Шай! Его Шай. — Лафре! — окрикнула его Мирис, и в ее глазах читался испуг. — Что с тобой? Ты здесь? Со мной? Или улетел куда-то в мыслях? — Я Лафре Аберус. Это я. — О чем ты? — Мирис трясла его за плечи. — Я вспомнил, — сказал Лафре. — Ничего не понимаю. — Мирис, окончательно растерявшись, поднялась с юноши и прикрыла ладонями обнаженную грудь. — Я родился не в Серебряной Слезе. Мой дом был в Кай-Уре. Это деревня на Медистом плато, где живут солдаты Вильдумского отряда. Теперь я это ясно помню. И я тоже должен был стать солдатом. — Но… Но как тогда ты оказался в Серебряной Слезе? Это ты помнишь? — Да. — Расскажи мне! — Ты слышала, что Калирия Бальерос больна и что корона попросила жителей Амплерикса отыскать для нее андамит? — Что-то такое слышала… Мирис все еще не понимала, почему сегодняшний вечер, которого она так желала, пошел по совсем другому сценарию, нежели хотелось ей. Она натянула на нагое тело легкую тунику, вытащила из-под ворота свои отливающие медью волосы и расправила их. Волосы сплошной волной рассыпались по ее спине. — Я вызвался добровольцем, — нерешительно продолжил Лафре. — Мы с патрицием Шаем отправились на поиски вдвоем, покинув Гальтинг. — Столицу Эрзальской долины? Но что ты там делал? — Я бежал туда от своего отца, Гальера Аберуса. Он предводитель Вильдумского отряда, и хотел, чтобы я стал солдатом отряда. — Бежал, потому что не хотел посвящать себя службе? — Нет. Служба меня никогда не пугала. Я рос с мыслью о том, что рано или поздно вступлю в отряд. На побег меня толкнула другая причина. Отец хотел женить меня на одной малоприятной особе из семьи Сирой. Это богатейший дом на Медистом плато. — Так это же замечательно, — улыбнулась Мирис и легла рядом с полулежащим на кровати юношей. — Замечательно? — Ну конечно! Ты был обручен с малоприятной особой. Но бежал. И теперь ты здесь, со мной, с особой очень даже приятной. — Ты не все знаешь. Я и сам не знал. Вернее сказать, не помнил. — У тебя все же есть другая, из-за которой ты бежал от отца и своей будущей жены? — Улыбка исчезла с лица Мирис. — Нет. Не другая. Другой. — Другой? — не поняла девушка. — Патриций Шай. Он и есть тот другой. Взгляд Мирис застыл на лице Лафре. Ей стало тяжело дышать. Она поднялась над подушками и прислонила ладони к своим щекам, ощущая пульсирующий жар на коже. — Нет… — шепнула Мирис. — Нет, не говори мне этого. — Прости меня, — послышался его тихий грустный голос. — Ты и… юноша? Вы? Вы с патрицием Шаем? — судорожно бормотала она. — Прости… У тебя возникла надежда обрести со мной союз, но этому не быть. Я не смогу дать тебе того, что тебе нужно. — Но ты уже дал! — крикнула девушка. — Столько недель я грезила тобой… А сегодня утром, после той замечательной ночи, которую ты мне подарил, я словно родилась заново. Когда я проснулась, на подушке еще был твой запах, и я целовала ее и благодарила черные небеса за то, что в моей жизни наконец-то появился ты. Именно ты, Лафре. Ты, которого я так долго ждала и дождалась. Лафре приблизился к ней и обнял. Девушку трясло. — Я… Я люблю… Мирис, я люблю патриция Шая, — осторожно продолжил он, аккуратно, трепетно подбирая слова, точно имел дело с тончайшей хрустальной материей, которую страшно было сломать одним неосторожным движением пальцев. — Но мы с тобой разделили ложе, — всхлипывала Мирис. — Разве это ничего для тебя не значит? — Я не помнил, кем являюсь. — Неважно! — Она умоляюще посмотрела на него, смахнув слезы. — Мне плевать, что и с кем у тебя было до меня. Пусть даже с Шаем. Пусть даже с Магом. Да пусть через твою постель прошла бы вся королевская династия и ее слуги! Какая разница, если мы подарили себя друг другу? — Мирис, — в голосе Лафре прозвучала решимость, — ты полюбила призрак. Я тот, кем являюсь, и я хочу быть с Шаем. Мне нужно отыскать его. Мирис рухнула лицом в подушку. Лафре осторожно коснулся пальцами ее спины, но она дернула плечом и, не отрывая рта от подушки, глухо простонала: «Уйди». Он не решился оставить Мирис наедине с осколками разрушенной мечты. Он, не двигаясь, сидел рядом с ней и ждал, пока глухое рыдание в подушку не начнет понемногу утихать. Совсем скоро Мирис действительно замолчала. Она оторвала голову от подушки, смахнула с мокрого от слез лица прилипшие к коже пряди волос и впилась взглядом в глаза Лафре. — Отыскать Шая… — Она шмыгнула носом. — Но Шая давно нет в наших землях. — Почему ты это говоришь? — с испугом в голосе спросил Лафре. — Кухарки многое слышат и многое знают. Он уже давно покинул Серебряную Слезу. Девочки шептались, что мэр Аргани отослал его. — Как мэр Аргани мог решить что-то за четвертую ступень? — воскликнул Лафре. — Я не знаю этого, — шепнула Мирис, опустив взгляд на свою тунику. — Наверное, у них были какие-то дела… — Мне нужно срочно поговорить с Аргани. Лафре вскочил с кровати и огляделся в поисках своей одежды. Мирис с болью в сердце смотрела на его совершенное обнаженное тело, будто хотела запомнить его навсегда, пока Лафре не скроет его за одеждами, никогда более не позволив ей прикоснуться к нему ни пальцами, ни взглядом. Одевшись, Лафре бросил печальный взгляд на девушку. Он подошел к ней, с нежностью откинул назад ее густые волосы и провел пальцами по ее лицу. — Я не знаю, смогу ли добиться твоего прощения, — сказал он. — Видят небеса, я не хотел раззадорить тебя, дать тебе ложную надежду. — Зачем тебе мое прощение. — Слезы вновь блеснули в ее глазах. — Ты не сделал ничего, за что я должна была бы прощать тебя. Знать, я обречена на случайных мужчин, которые и не нужны мне вовсе. Мне нужен ты, Лафре. — Не говори так. Для чего-то же судьба свела нас с тобой? — Я надеялась не на «что-то». Я рассчитывала стать твоей женой и прожить с тобой самую долгую, самую счастливую, безмятежную жизнь. Подарить тебе сына, подарить тебе себя. Дура, правда? — Перестань корить себя, прошу. — И что теперь? Просто уйдешь? Оставишь меня одну с моими горестными стенаниями? — Мне нужно к мэру, Мирис. Я должен узнать, зачем он попросил Шая вернуться в Гальтинг. Только он даст мне ответы на мои вопросы. — Ты это окончательно решил? — спросила Мирис. — Да. Мирис лишь покорно опустила голову. Подумав немного, она сказала: — Но как так вышло, что ты в одночасье забыл и себя, и Шая, и всю свою жизнь? Почему это случилось именно здесь, когда ты пришел в Серебряную Слезу? И почему после того, как тебя постигло забытье, мэр сказал Шаю что-то такое, из-за чего он вернулся в Гальтинг? — Я… Я не знаю. — Лафре остановился и задумался. — Думаешь, в этом замешан мэр? — Всем известно, что мэр Аргани — самый беспринципный муж, которого только знавала история Амплерикса. Ради выгоды он готов на все. Почему из всех работников карьера лишь одному тебе было позволено получать ужин в дворцовой столовой? — Знать бы, — вздохнув, повторил Лафре и подумал, что, возможно, прямой вопрос мэру действительно может иметь далеко не самые благоприятные последствия. — Аргани относится к работникам карьера как к скотине. Они для него — не более чем куски мяса, способные размахивать кирками и пополнять запасы дворцовой казны лунным хрусталем. И тут — ты. Окруженный странной заботой мэра. — Что же делать… Как повести себя? Я теряюсь, — бормотал Лафре, расхаживая по комнате взад-вперед. — Может быть, надо просто уйти отсюда, ничего не объясняя? Ты ничего не должен мэру. Ты свободный деквид, ты не подписывал с Аргани никаких договоров. И не обязан терпеть каторгу в карьере. — Идти сразу в Гальтинг? К Шаю? — Если он тебе настолько нужен… То да. Наверное… — В этом определенно есть смысл, — задумчиво произнес Лафре. — Ты права. Отправлюсь в Гальтинг. Мне нужно отыскать Шая. Нужно, чтобы он знал, что я жив и что помню его. — Позволь пойти с тобой… — не поднимая глаз на Лафре, шепнула Мирис. — Со мной? Но зачем? — Клянусь, я не стану тебе обузой. Не буду просить тебя ни о чем, не буду настаивать. Но я не могу упустить свой шанс быть с тобой, пусть даже он уже почти растаял. Когда увидишься с Шаем, решишь все окончательно. Я или он. Обещаю, что приму любое твое решение. — Ты считаешь, что Шай может не захотеть принять меня? — спросил юноша, не понимая, к чему клонит Мирис. — Я не знаю, Лафре. Если вы решите быть вместе, я смирюсь. Могу поклясться тебе в этом. — Но даже если Шай меня отвергнет, я не смогу остаться с тобой! — воскликнул он. — Пойми, я не рожден для того, чтобы подарить девушке семью и огонь в камине. И ты не сможешь этого изменить. И я не смогу, даже если очень этого захочу. — В этой жизни нет ничего неизменного, — тихо сказала Мирис. — И что ты сделаешь? Ты не разрешишь мне пойти с тобой? Свяжешь меня? Вонзишь в меня клинок? — Перестань. Я не могу тебя удержать. Но как же кухня? — Кухня? — улыбнулась Мирис. — Да гори она, эта кухня. — Тогда отправимся завтра же. — Пешком? — удивилась Мирис. — У меня есть монеты и на каравеллу. Аргани платит всем работникам карьера, даже мне. Но расточительно тратить их сейчас. Вроде бы из Серебряной Слезы можно добраться на лодке до Байхиби по притоку Арамея, что огибает южные склоны Чистых гор. А оттуда до Гальтинга пойдем пешком. Или найдем повозку с ослами. О коне я и не мечтаю.