Выпускной класс: урок выживания

      День третий. Пятница.       Последний день недели, а там сорок восемь часов без Чон Хосока.       Звучит прекрасно.       Обо всем этом Чимин думал, смотрясь в зеркало. Мышцы после вчерашней физры ныли, и странно сбивалось с ритма сердце, когда он вспоминал сцену в раздевалке.       Идиот. Нужно было отпустить и демонстративно уйти. Запаниковал. Но Хосок… Ему все же удается сделать все возможное, чтобы Чимин к этим выходкам не остался равнодушен. Однако он все еще не собирается поддаваться так легко. Свои капризы Хосок может запихнуть куда поглубже, туда же, где его башка тупая находится. Раз он ничего не слышит, ничего не видит, ничего не замечает, и ничего не прощает просто так даже своему… даже Чимину.       Ничего не рассказывал своим дружкам? Отлично. Значит, сохранил крупицы совести и чести.       Чимин прекрасно понял, что Хосок реально обижается, что ничего не забыл. Но ведь при этом разве он дал Чимину время привыкнуть? Дал ему время подумать и извиниться? Дал им шанс восстановить то, что было, или хотя бы, черт подери, нормально поговорить?       Нет.       Момент упущен. И если сейчас они не враги, то неприятели точно. По крайней мере, ничего располагающего Чимин к Хосоку уже не чувствует. Или убеждает себя, что не чувствует, искренне веря, что это правильно, что это правда.       Пак вздохнул и, оттолкнувшись от раковины, побрел в спальню, по пути натягивая носки.       Сегодня лабораторная по химии, а мысли так непостоянны, что сосредоточиться невозможно ни на чем.       Ну, как ни на чем… На одном человеке его мысли точно сосредоточены.

***

      Хосок поступил умнее на этот раз.       Он не стал курить у калитки Чимина, у него на виду, а отошел чуть подальше. Остановился прямо за поворотом и сунул в рот сигарету, даже не подпалив ее. Залип на огонек зажигалки, да так и встрял, вдыхая мокрый воздух осени и нервно покусывая фильтр.       Бог знает, о чем он задумался, но, когда Чимин появился, Хосок даже не дрогнул, словно мысли его стали материальны. Стало быть, не так сложно догадаться о его душевных терзаниях.       Чимин шел, опустив взгляд на лужи, механично передвигая ногами, кусал губы. И даже не заметил опасность на горизонте. Хосок непроизвольно улыбнулся, но счел причиной этому удачное исполнение своего плана, а не то, что улыбку вызывает сам Чимин.       — Мама не учила здороваться?       Чимин остановился и вперил в него напряженный взгляд.       — Учила, а твоя? — буркнул он и, спокойно обойдя Хосока, но при этом будто сжавшись в размерах, пошел дальше.       Чон ухмыльнулся, спрятал так и не зажженную сигарету в карман и, сунув туда и замерзшие ладони, вразвалочку двинулся следом за темной макушкой.       — Почему вчера с уроков свалил?       Чимин не ответил, он представлял, что Хосока не существует в этом времени и пространстве, расщепляя прилипалу на атомы. Но Чон не лыком шит, настойчивый черт, и мертвого достанет.       — На вопрос ответь. Или ты так привык игнорировать людей, что уже ни с кем, кроме своего отражения, не разговариваешь? — с намеком на то, что Чимин пялится в лужи, упрекнул его Хосок.       Чимин тяжело вздохнул, подняв голову и посмотрев вперед.       — Я не обязан перед тобой и кем-либо еще отчитываться.       — А, ну конечно. Совсем забыл, что ты у нас птица вольная. Захотел — исчез, захотел — проигнорировал, захотел — вернулся…       Закатив глаза, Чимин подумал, что Хосок ведет себя как девчонка, которую поматросил парень, а на утро не перезвонил, ну или просто как большой ребенок. Но укол вины все же отразился на сердце. Однако вида он не подал.       Хосок фыркнул и вновь достал помятую сигарету. Дальше шли молча, притершись друг к другу плечами. Пока не оказались в школе.       Там снова началось шоу.

***

      На протяжении дня Чимина доставали мелкими подколами: плевались бумажными шариками, рисовали ручками в тетради, пока он не видел, пытались заклеить шкафчик скотчем и прилепить на спину позорную надпись, опрокинуть поднос с едой. Хосок не участвовал, только шакалов своих спустил и наблюдал издалека, как гиены покусывают за бока его любимое лакомство.       И почему-то сам же злился сильнее, вскипая изнутри.       Ему не нравилось, что он позволил делать с Чимином, не нравилось, что уже не хочет продолжать игру сам. На самом деле и изначально не горел желанием, но поддался своим эмоциям. Злился, что Чимин при всем происходящем остается таким отстраненным, убийственно спокойным, терпеливым, отталкивающим и безумно притягательным одновременно, оттого и абсолютно недосягаемым… для Хосока. Парню нечем Чимина зацепить, идеи закончились, поэтому он решил пока притаиться в зарослях камыша и подумать, приноровиться к прыжку и новой атаке.       Чимин поймал его взгляд — Хосок подавился бутербродом, но не дрогнул, дождавшись, когда зрительный контакт прервется.       Он чуть не задохнулся. Из глаз выкатились слезы, которые парень мгновенно вытер.       «Черт бы тебя побрал, Чимин. Твоя вина… Во всем твоя вина…»       Подняв взгляд вновь и отыскав свою овечку, он заметил, что Чимин благодарно улыбается женщине, продавшей ему булочку. Хосок вновь злился, потому что впервые за время, как Чимин вернулся, увидел его улыбку. Злился, что Чимин больше не улыбается так ему.       И вряд ли теперь улыбнется.       Потому что на самом деле…       «Это ты во всем виноват, Чон Хосок…»

***

      Всю обеденную перемену Хосок ходил злой как черт. Его тревожила мысль о том, что, когда он увидел Чимина впервые пару дней назад, на секунду почувствовал себя неприлично счастливым. На секунду показалось, что они и не расставались. А потом на него рухнуло осознание, что как прежде не будет, что между ними пропасть в шесть лет и тысячи километров, десятки знакомств, сотни встреч с кем-то не тем. С кем-то, кто не «он».       По расписанию — лабораторная по химии. Опаздывать на нее точно не стоит, хотя бы потому, что не успеешь закончить все задания.       Но, как говорится, мы предполагаем, а небеса располагают. Поэтому, по причине внезапного желания Хосока из вредности воспользоваться столпотворением в коридоре, они все же опоздали.       Не удержавшись и устав от игнорирования, Хосок несильно толкнул Чимина плечом, когда проходил мимо. Он же не знал, что этот рохля выронит сумку, из которой вылетят все тетради и листы, устлав почти каждую плитку на полу в районе нескольких метров.       Немая сцена. И они оба уставились на этот бардак. Хосок даже не прокомментировал, только поджал губы, хмыкнув себе под нос.       Ученики как раз разбежались по классам, не обращая внимания на неудачливого парня, уронившего вещи, поэтому Хосок, раздраженно цокнув и шумно вздохнув, присел на корточки подальше от Чимина и начал вместе с ним сгребать листы, проклиная все на свете, а особенно этого недотепу.       — Смотрел бы, куда прешь, а не себе под ноги, ничего бы не было.       Нужно сказать, что невиновного Хосок играл замечательно, Чимин даже не подумал на него, хотя и смутно догадывался, что виной всему не собственная неосторожность и невнимательность.       — Просто заткнись и оставь меня уже… — пробурчал Чимин, запихивая тетради обратно. — Иди в класс. Я не просил мне помогать.       — Сам разберусь, что мне делать, а что нет!       Искрясь десятками эмоций, взгляды пересеклись, схлестнувшись. И оказались они одинаково безоружными друг перед другом.

***

      — Та-ак… Вот и они, — протянул учитель, как только парни вошли в класс, где все уже получили свои задания. — Раз вы набрались наглости и опоздали, будете в паре, а после уберете за всеми и вымоете пробирки. Все понятно?       — Да, — без особенного энтузиазма в унисон отозвались они.       На удивление, лабораторная прошла без эксцессов. И то потому, что они не разговаривали друг с другом, заранее разделив обязанности. Только под конец сработались более мирно. В какой-то момент они увлеклись настолько, что, получив нужный результат, обменялись довольными полуулыбками.       Чимин, осознав это, немного смутился, и пыл его поугас. Парень вернулся к записи результатов, пока учитель оценивал их работу. Хосок же остался в приподнятом настроении. Легкая, едва заметная улыбка не сходила с его лица до конца урока.       Химия была последней в расписании, потому они без спешки сложили свои вещи и направились в лаборантскую отмывать пробирки после одноклассников.       У раковин возился Хосок, работая быстро и аккуратно. От шкафа к шкафу бродил Чимин, расставляя все по местам. Работали молча, никто не думал о том, чтобы заговорить. Да и темы никакие в голову не шли. Впервые за эти дни Чимин наслаждался спокойствием, пусть до конца никак расслабиться не мог.       Они оба были настороже. Мешали сотворенные ими же препятствия. Хосок сам вырыл между ними ров, а Чимин построил баррикаду. Вот в этом они тоже здорово сработались, даже слишком.       Но даже такое временное и негласное перемирие устраивало больше, чем кто-либо мог ожидать. Они органично смотрелись в тишине, где мысли свободно переплетались, а действия, наоборот, не задевали друг друга.       Но идиллия длилась недолго.       Чимин отдыхал, глядя в распахнутое окно, где уже вечерело. Хосок, отряхнув мокрые руки, выудит откуда-то сигарету и, мягко подвинув Чимина, встал спиной к окну, закурив. Он не заметил, каким обалдевшим взглядом уставился на его мокрые руки, держащие сигарету, напарник.       — Скажи, у тебя с головой все в порядке? — почти искренне поинтересовался Чимин.       Хосок молча выгнул бровь, затянувшись.       — Тут же вытяжка, плюс, окно.       От возмущения Чимин первые секунды не нашел, что ответить.       — Выбрось. Немедленно.       — Указываешь мне?       — Я прошу.       Но голос Чимина был так тверд и холоден, что Хосок не поверил, что это простая просьба. Стряхнув пепел за окно, он вновь повернулся к Чимину и, наставив руку с сигаретой на него, сказал, усмехнувшись:       — Знаешь, ты бы безупречно вжился в роль мерзкого и правильного до кончика волос старосты.       Недовольно промолчав, Чимин резко отнял его сигарету, собираясь что-то сказать, но, ощутив теплую никотиновую палочку между пальцев, странно уставился на нее. Запах гари и табака, горечь и сухость ударили в нос, а дым будто загипнотизировал парня. Чимин прикусил губу, все глядя на нее, на эту ерунду, источающую яд и обещающую недолгое расслабление.       Мозг будто отключился в тот момент, а пережитое за эти дни свалилось на него неподъемным, клонящим в вечный сон грузом. Хосок завороженно наблюдал за ним сквозь серую дымку. Веки Чимина опустились, скрыли темные глаза густые ресницы, что чуть подрагивали. Головой Хосок понимал, что что-то происходит, что-то странное, но глазами видел картину, от которой не мог оторваться.       Чимин смотрел на тлеющий огонек в своих руках. Такой маленький, но такой разрушительный. Одна искра — и все вспыхнет.       Тишина и вакуум. Но теперь он один, один, один… как всегда. Страшнее, чем под бдительным взглядом хищника, больнее, чем от ударов по слабым местам… уязвимый для собственных мыслей.       Что-то повело его ладонь к голому участку кожи другой руки. Внезапное острое желание со всей дури и со скопленной яростью воткнуть тлеющий конец сигареты в центр своей ладони, чтобы эта гадость, наконец, угасла, перестав источать яд и, наконец, чтобы протрезвел сам. Прошить кожу, вогнать огонь внутрь тканей. Два в одном, лучше, чем кофе.       Но тут его запястье сжала чужая рука, стиснула до такой жгучей боли, что Чимин выронил сигарету на стол. Лучше, чем кофе и сигарета, больнее, чем уголь, прожигающий кожу, — эта рука, скручивающая его собственное запястье в порыве испуга и обеспокоенности.       Болезненная забота. Необходимая.       Не один.       Подняв глаза, он встретился с бешеным взглядом побледневшего Хосока.       Какова вероятность того, что мучитель может стать спасителем...       Будто пойманный на преступлении, Чимин шарахнулся в сторону, как от прокаженного, рванув руку, причинив себе еще больше боли. Но Хосок не отпустил, вернул на место, грубо дернув на себя, не контролируя силу.       — Ты чего это удумал?!       От острой боли закружилась голова. Чимин попытался оторвать его руку от своей, но та стала как каменная.       — Наваждение… — шепнул он, и сам не понимая, как так вышло. — Пусти… больно…       — Это что было? Руки покажи!       — Отпусти, сказал!       В тот момент Чимин все же вырвался, потому что, увидев потерянное выражение его лица, Хосок ослабил хватку, еще больше испугавшись.       — Чимин! — вскрикнул он, но парень смотрел уже в другую сторону.       Тогда Хосок тоже заметил дымок, а опустив глаза, понял, что лежащие на столе тетради начали тлеть и постепенно разгораться от непотушенной сигареты.       — Огонь!       — Блять! Воду неси!       — Какая вода, мы же все тут зальем!       — А не насрать?!       Заметив, что Чимин замер в ступоре, не зная, за что хвататься в первую очередь, Хосок грязно выругался и решил взять все в свои руки.       Когда небольшой пожар был успешно потушен в течение минуты, Хосок выдохнул с облегчением, опершись на стол и прикрыв глаза.       Дым постепенно просачивался в окно. И Хосок уже готов был рассмеяться от абсурдности происходящего, как внезапно услышал вкрадчивый шепот, таящий в себе горечь и усталость. Он вспомнил, что произошло до.       Хосок медленно выпрямился и посмотрел на Чимина, который задавал ему вопрос уже громче:       — Зачем ты заставляешь меня проходить через это?       Хосок уставился на него оторопело. Встретив взгляд, Чимин вздохнул и отвернулся. Он так и не понял, зачем сказал это вслух, да еще и дважды. Он не хотел обсуждать эту ситуацию и не хотел давать Хосоку шанс даже задуматься, чтобы ответить или, еще хуже, начать задавать вопросы.       Больше, чем что-либо сейчас говорить, Хосоку хотелось сжать Чимина в объятиях и вместо того, чтобы отыгрываться на нем, просто забрать себе, спрятать и никому не отдавать, никому не позволять что-то решать в их жизнях…       Он знал ответ на тот вопрос.       «Потому что одному в этом мне слишком больно…»       Не получив никакой реакции, Чимин только коротко кивнул, делая для себя выводы и радуясь, что никто не продолжил тему. Хосока же это встревожило, и он поспешил заметить:       — Сейчас не то время и место, чтобы обсуждать… это.       Чимин уязвленно отвернулся. Он ненавидел это чувство. Чувство беспомощности. И ненавидел быть открытой книгой, особенно для Хосока. Когда-то ему это нравилось, но прошли те годы.       — Славно. — язвительно фыркнул Чимин, защищаясь.       — Я не стану извиняться за то, что здесь произошло, — бросил Хосок, нервно поглядывая на дверь.       Чимин вспыхнул от стыда. Почему Хосоку так легко удается ставить его в идиотское положение уже который раз? Почему Чимин теряет всякую логику действий рядом с этим человеком?       — Возьми тряпку и уберись. Это твоя дебильная сигарета!       С этими словами Чимин, со смесью гнева, печали и боли в глазах, вышел из лаборантской, чтобы дождаться учителя снаружи.       Хосок даже спорить не стал, только закрыл глаза, оставаясь на месте и сдерживая себя от того, чтобы влепить кулаком в один из шкафов.       Выдохнув сквозь сжатые зубы, он взял тряпку и принялся тереть стол. Немного отошел, но все равно потряхивало, а перед глазами — бледная ладонь в опасной близости к тлеющей сигарете.       Спустя десять минут пришел учитель и отчитал их, убедившись, что худшее не случилось и пострадала только пара тетрадей. После чего парней отпустили домой с отличными оценками за лабораторную и с двойками за технику безопасности, пригрозив в случае еще одной провинности отстранить от занятий и вызвать родителей в школу.       Добирались в тишине. Но отчаянно хотели, чтобы кто-то из них эту тишину разорвал, напомнив о своем существовании. И не важно, как. Хоть звуком, язвительным комментарием, любым другим словом.       Но парни молчали.       Боялись сказать лишнего.       Мало ли, снова что-то загорится или разобьется.