Панацея
17 мая 2023 г., 20:00
День, которого не существует.
Притворись простым, молодым и смешным и скажи им всем «это не я»
После седьмого дней будто не существует. Таков сюжет их личной Библии. Но он проснулся в этот несуществующий день и понял, что боится, так как вся эта неделя рядом с ним, какой бы болезненной она ни была, — может оказаться всего лишь сном.***
Хосок находит его на кухне, когда часа в четыре утра встает попить воды, и замирает в ступоре. Чимин сидит на стуле, обняв колени, и даже не сразу понимает, что не один. — Ты чего тут? — прошептал Хосок, боясь его испугать. Чимин не ответил. Тогда Хосок налил себе воды и, повернувшись к нему, медленно осушил кружку, не разрывая зрительного контакта. Полегчало. Тогда он прочистил горло и все же спросил: — Ты что… просидел здесь, потому что боялся, что я уйду? Взгляд Чимина из нейтрального стал каким-то недобрым. В такие моменты его напрягало то, как легко Хосоку удается все понимать. Ведь раньше никто… раньше никому… А правда ли он сейчас молчит, а не сам все Хосоку рассказывает? Всю душу нараспашку — и про страхи, и про боль? — Надо было зайти ко мне. — И как бы это выглядело? — Для кого? — не понял Хосок. — Для меня бы это никак не выглядело. Я бы, может, даже не проснулся бы. — Шутки шутишь… Чимин тихо вздохнул и отвел взгляд. Мягко улыбнувшись, Хосок ближе подойти все же не рискнул. Почему-то он отчетливо ощущал, как уязвимо Чимин себя сейчас чувствует. — Чимин… Может, все же?.. Пак опустил взгляд и долго молчал. И когда Хосок подумал, что поспешил, Чимин покачал головой и прошептал: — Дело даже не в этом. Я просто не могу здесь… не могу нормально спать. Задумавшись над его словами, Хосок посмотрел на часы. 4:16 Он поднял глаза и увидел, что Чимин выжидающе смотрит на него. Хосок глянул на его губы, нижняя чуть припухла и натянулась из-за грубой темной корки на ране. В груди появилось щемящее чувство, и он не успел уследить за тем, что говорит. — Тогда предлагаю ретироваться ко мне. Секунда оглушительного молчания. И уточнение: — Все спят. Нас никто не услышит. Хосок смотрел на него и к огромному удивлению заметил совсем легкий, но уверенный кивок. Парень даже не сразу поверил в это, а потому быстро проговорил: — Хорошо. Я сейчас. Он поспешил обратно, чтобы похватать свои вещи, пока Чимин не передумал. Когда вернулся, Пак ждал у двери, натягивая кроссовки. Хосок накинул на его плечи свою куртку и, без слов взяв за руку, вывел на улицу.***
Происходящее продолжало казаться каким-то невообразимо странным сном. Пока Чимин закрывал дверь на ключ, Хосок даже пару раз больно ущипнул себя, на всякий случай. Хотя, честно говоря, будь это действительно сон, он отказался бы просыпаться. Фонари не горели, хотя до рассвета было еще часа два, не меньше. Повезло, что глаза привыкли к темноте, потому как в ином случае Хосок не сумел бы разглядеть лицо Чимина, когда тот повернулся к нему и молча вложил свои пальцы обратно в его ладонь. Выглядел он при этом спокойно, даже устало, но не оттого, что хотелось спать. Усталость эта была старая, разросшаяся корнями. И сейчас, стоя к этому дому спиной, Чимин чувствовал, что сердце начинает биться быстрее. — Идем, — шепнул Хосок, боясь нарушить покой тихой улицы. Они перебежали дорогу, слыша только собственные шаги и гул ночной жизни, существующий где-то далеко. Чимин глубоко задумался, не отводя взгляда от сцепленных пальцев и свободной рукой удерживая куртку Хосока на своих плечах. Оказалось, что бывают случаи, когда оставлять что-то позади не страшно и не мучительно, как он думал, а по-настоящему необходимо. Все, чтобы исцелиться и найти покой.***
Они расцепили руки только когда оказались в комнате Хосока за закрытой дверью. Чон отошел чуть в сторону, давая время привыкнуть. Чимин осмотрелся. Он понял, что, по сравнению с этим моментом, ностальгия вообще никогда не давала о себе знать. Чимин стоял посреди комнаты, которую когда-то вполне мог называть чуть ли не своей собственной и буквально слышал голоса давно позабытых дней и детский смех. Их смех. Здесь ничего не изменилось. От этого факта стало очень тепло на душе. Чимин будто вернулся во времени, и стало так спокойно, как он не чувствовал себя уже очень давно. Он нашел, что так долго искал… — Здесь ничего не изменилось, — шепотом повторил он вслух, проводя ладонью по комоду и пытаясь присмотреться к фотографиям в рамках, стоящих на нем. Лица на снимках освещал лунный свет из окна, и Чимин видел, что и они улыбаются так же, как улыбались шесть лет назад. Хосок наблюдал за ним. С появлением здесь Чимина его старая и совсем небольшая комната, которая уже наскучила, из которой он вырос, внезапно стала большой и светлой, какой когда-то казалась. Уют, тепло, спокойствие и тишина умиротворяли их души. Дав ему еще немного времени, Хосок достал из шкафа вторую подушку и плюхнул ее на кровать, стянув покрывало. Сам сел с краю, вздохнув и задумавшись. Оглядев пространство настолько, насколько позволил лунный свет, Чимин повернулся к Хосоку, упершись спиной в комод, и посмотрел парню в глаза. — Я знаю, о чем ты думаешь, — шепнул Хосок. Лицо его было серьезным, немного печальным. Чимин коротко кивнул и произнес: — Последний раз я был здесь за день до того, как уехал… — Помнишь наш разговор? Чимин сглотнул ком в горле — он попал в отправную точку. Они замолчали, посмотрев друг другу в глаза, будто читая мысли и эмоции. На том же месте… вдвоем, будто не разлучались и не теряли несколько лет. — Когда я узнал об отъезде и прибежал к тебе? Да… Он с силой сжал кулаки, удерживая подступающий к горлу болезненный стон от переизбытка чувств, воспоминаний, страхов. Хосок услышал, как дрожит его голос, и встрепенулся, поднявшись на ноги. — Эй… Чимин, дай мне руки… Вновь провалившись в омут, Чимин не сразу ему ответил. Тогда Хосок взял его ладони, медленно поглаживая костяшки пальцев. Через пару мгновений Чимин оттаял и искоса посмотрел на него глазами, наполненными в это мгновение и печалью, и спокойствием… надеждой и страхом. Страхом от давящего чувства привычной пустоты и ностальгии… страхом из-за того, что ему сейчас придется бросить Хосока одного и исчезнуть, прямо как тогда. Но Хосок держал его крепко, крепче, чем кто-либо... Контакт перестал приравниваться к разряду тока. Касаться Хосока было так же привычно, как касаться самого себя. С тем же доверием, с тем же знанием. Удерживать Чимина рядом эквивалентно удерживанию на ногах своего собственного тела. Необходимо, чтобы функционировать. Вздохнув, Чимин несмело сказал: — Я словно вернулся в тот день. В груди нарастало волнение, схожее с тем самым, когда вагончик поднимается все выше и выше на американских горках. Ты понимаешь, что он вот-вот сорвется вниз, и сердце заходится в бешеном ритме. Они были почти в той самой секунде мгновенного ужаса, и Хосок решительно толкнул их вниз. — Что-то случилось? — шепотом, с трепетным и почти искренним любопытством в голосе спросил Хосок. Моргнув, Чимин странно себя повел. Брови нахмурились, весь он сжался, словно не мог перешагнуть какой-то внутренний барьер. Чимину было больно проходить через это вновь, казалось, что они повторяют расставание, а не переступают через него. Его руки мелко дрожали в руках Хосока, но тот не обращал внимания, ждал, ничего не предпринимая. Ему это было нужно, но Чимину нужнее. — Хосок, мне надо тебе кое-что рассказать… — И я хотел тебе кое-что сказать. Но лучше ты начни. Чимин сжал его пальцы и внезапно поднял голову, посмотрев Хосоку прямо в глаза. — Мы с родителями уезжаем. Покидаем Корею навсегда… Услышав эти слова вновь, Хосок почувствовал, как ушла земля из-под ног. Его чуть повело, но парень устоял, должно быть, только благодаря рукам Чимина. — Навсегда? Чимин кивнул, и выражение его лица сделалось совсем кислым. — Ты этого хочешь?.. — Нет! Нет… Я не хочу этого, — отчаянно зашептал Чимин, хватаясь уже за его предплечья. — Больше всего на свете я не хочу уезжать. Я не хочу бросать школу и наших друзей… Я не хочу расставаться с тобой, с Джиу. Это мой дом… Но я просто не могу остаться... — Что же нам теперь делать?.. Чимин посмотрел в его потерянное лицо. Он помнил, что именно Хосок первым осознал масштаб катастрофы тогда и, возможно, даже уже задумывался о том, что будет дальше между ними. Сам же Чимин попытался искренне улыбнуться, подавляя панику, прямо как шесть лет назад, и сказал: — Мы же не расстанемся по-настоящему? Я пришлю тебе письмо с адресом и мы сможем переписываться, когда угодно. Мы же друзья навек. Мы же никогда... друг друга не оставим. От этих слов горечь расползалась на языке, и произносить слова становилось невыносимо тяжело. Голос подвел, и в конце концов затих совсем, будто не мог больше озвучивать громкие обещания, которые оказались пустышкой. Но Хосок всем сердцем верил словам Чимина тогда, всей душой верит и сейчас. — И что было потом тоже помнишь? Чимин медленно кивнул, выдохнув. Чувствуя, что желанный ответ и в то же время самая больная точка близко, он замер, неуверенно спросив Хосока: — Ты мог бы сказать мне это снова?.. Тяжесть в груди мешала нормально дышать, а чувство вины вновь напомнило о себе, заставив онеметь кончики пальцев. — Правда не знаю, смогу ли... — Хосок рвано вздохнул, сжимая его ладони. — Я все время думал, что те мои слова стали причиной, по которой ты перестал со мной общаться после переезда. Причиной, по которой ты решил, что лучше будет вообще не присылать ни одного письма. Так страшно снова все разрушить... — Просто скажи их еще раз, пожалуйста… даже если твои чувства изменились. Так страшно услышать, что и эти слова из их прошлого теперь могут оказаться ложью. Они стояли и смотрели друг на друга еще пару мгновений, прежде чем Хосок все же решился. И вот они снова дети, снова чувствуют страх и обиду перед разлукой, снова не знают, что делать с этим большим миром, который решает за них. — Чимин… Я больше всего на свете хочу, чтобы ты остался. Потому что я… — Хосок захлебнулся чувствами, плескавшимися в глазах напротив. Чимин внимал каждому его слову и, кажется, все сильнее бледнел, будто боясь услышать то, что уже когда-то слышал, и вновь лишиться возможности ответить хоть что-то, взвалив на лучшего друга неопределенность. Хосок же боялся услышать от Чимина подтверждение тому, что причиной разрыва оказались его слова. Но не в силах бороться с воспоминаниями, он все же произнес это вслух, вытащив из-под замка на своем сердце: — Потому что я люблю тебя. И мои чувства к тебе не изменились. Разве что только стали сильнее, осознаннее. Услышав это, Чимин вздрогнул и загнанным зверем уставился на дверь спальни, будто ждал, что, как и тогда, в комнату влетит его взволнованная мама, которая нигде не могла отыскать сына после школы, чтобы забрать его домой, а после — в аэропорт. Чтобы выдернуть его из этой жизни, из этого момента… в котором они и потеряли друг друга. Но в комнате было так же тихо и спокойно, как раньше. — Я не… Не… — Там никого нет, Чимин, — сказал Хосок успокаивающе, хотя и самому не помешали бы слова поддержки. — Тебе уже не надо бояться. И мне тоже. Чимин внезапно высвободил руки и закрыл ими глаза, всхлипнув: — Вот черт… Оказывается, слезы обжигают, когда текут по щекам. Горло сдавило, а глаза защипало. Испугавшись, Чимин попытался их вытереть, но это было напрасно. Неужели это медленное удушье в душевной боли? Вот каково это — плакать... Хосок не знал, что делать в таких ситуациях. Его всегда бесило, когда взрослые пытались успокоить, пока он, будучи еще мальчиком, а потом и юношей, лил слезы. И не важно, какая тому была причина. Все, что казалось правильным на этот момент, — просто быть рядом. Но теперь, видя Чимина таким напуганным из-за собственных эмоций, плакать хотелось самому. — Тебе больше не нужно притворяться, просто скажи или сделай то, что действительно хочешь сам. Я не исчезну. Ты не исчезнешь. Никто не заберет тебя и не увезет от меня. Ты дома. Ты уже дома. Уже никуда не нужно идти… Чимин судорожно вздохнул и вдруг вжался в него всем телом, обнимая крепко-крепко и пряча лицо в его шею. Хосок вздрогнул, почувствовав кожей его слезы, и обнял в ответ. Только теперь он понял, насколько сильно хотел это сделать.***
Лежа радом с Хосоком, к нему лицом, Чимин постепенно успокаивался. Голос уже не дрожал, дыхание было плавным, но только из покрасневших глаз продолжали раз в пару минут выкатываться тихие соленые капли. Хосок неустанно ловил их кончиками пальцев с бледных щек, слушая полушепот Чимина и играясь с его волосами, медленно убирая темные пряди за ухо. — Все это время ты не был ни в чем виноват, — шептал Чимин. — А все я... Видишь ли, я всегда предпочитаю пути наименьшего сопротивления, чтобы не создавать проблемы себе и окружающим. Это полезно, когда люди, а особенно родители, ждут от тебя слишком многого. И все было хорошо, правда, все было под контролем. Но потом, когда мы расстались, даже не договорив и не попрощавшись нормально, когда я переехал, начал новый семестр в новой школе, тогда я понял, что эмоций, бьющих через край, слишком много. Я понял, что не справляюсь со всем этим. Ведь ты, Хосок, единственный, с кем я мог быть самим собой. Хосок смутился. Услышать такое — дорогого стоит. Искренние слова Чимина били прямо в сердце, безжалостно, но Хосок эту правду желал и принимал. Одно лишь оставалось неизменным: Хосок очень жалел, что не был рядом все то время, а Чимин не был рядом с ним. — Я начал разочаровывать родителей плохими оценками и истериками. Я скучал по тебе. Слишком сильно. А потому докучал маме с постоянными вопросами о том, почему мы не можем вернуться в Корею и жить, как раньше. Мамино решение было однозначным. Она хотела, чтобы я строил свое будущее в Швейцарии, не оглядываясь назад. В семье начинались ссоры. И в итоге она запретила сюда даже писать. И мне пришлось выбрать, Хосок… Пришлось выбрать между тем, чтобы мучить других и себя, и тем, чтобы наконец начать адаптироваться к новым условиям. На тот момент мне казалось, что я сделал правильный выбор. И, если честно, кажется до сих пор. Но это не отменяет того факта, что мне больно от этого… Тогда я не видел других вариантов. Может, я просто был слишком маленький. Теперь для Хосока все встало на свои места, груз с плеч упал, но на душе от этого стало только гаже. — Нет… думаю, ты был слишком взрослым. В отличие от меня, — Хосок опустил взгляд, он внезапно почувствовал жгучий стыд за себя, за свое поведение на этой неделе. — Теперь я понимаю… мы просто были заложниками обстоятельств… Медленно коснувшись его шеи и нащупав плавный пульс подушечками пальцев, Чимин мягко улыбнулся своим мыслям. Кожа Хосока была горячей, от этого мурашки пробежали по спине. — В любом случае... прости меня. За все. — Прости и ты меня, — не выдержал Хосок. — За мое недостойное поведение… Мне безумно стыдно. Я был обижен… но еще больше я был напуган. Я боялся спустя шесть лет встретить безразличие ко мне в твоем взгляде больше, чем ненависть. Чимин наконец понял природу своих внутренних чувств. Весь этот уют, тепло и безопасность, которые он ощущал… все это было связано с тем, что именно здесь был приют его сердцу. Именно это место и этих людей, которых он, как и своих родителей, считал семьей, мог назвать домом. Здесь, среди сосредоточения самых ярких и хороших воспоминаний. — Давай просто забудем все это. — Черт возьми, я ни с чем еще не был так согласен, — от всей души ответил Хосок, почувствовав, как мешающие неприятные ощущения наконец растворяются. Дышать сразу стало свободнее. Он даже мог бы сказать, что чувствует практически безмерное счастье. Это ознаменовало конец сражению, о сути которого знали только двое. В их личной Библии отсчет дням начался после семи. И это было хорошо.
Примечания:
Слова эпиграфа из песни «Притворись» (исп. Костя Карп)
