робкое дыхание ветра

— Знаешь ли ты что-то про благословенный шепот ветров? — Венти подкидывает в воздух наливное яблоко, ослепительно подмигнувшее им солнечным бликом. Путешественник задумчиво проводит пальцем по сияющей стали, словно оценивая результат своих трудов — на протяжении часа он только и делал, что начищал меч, пытаясь добиться пресловутого рыцарского блеска. — Наверное, это о… — Нет, вовсе не о благословении! — Венти весело хихикает, надкусывая сочный плод. — Да я и не это не хотел сказать! — возмущается Итэр, смеряя его укоризненным взглядом. — И снова не то… — бард принимает наигранно сокрушенный вид — вздыхает и жалостливо хлопает его по плечу. — Ничего, Итэр, я принимаю тебя таким, какой ты есть… Принимаю и люблю, — добавляет он в конце так поспешно и с хитрецой во взгляде, словно так и намеревался этой вставкой лишить Путешественника возможности защититься. Он же хорошо знал его; и когда однажды в размышлении окрестил типом людей, которые привлекают, он не покривил душой, разве что не подумал о том, что встречал его представителей лишь единожды до столкновения с нынешним Почетным Рыцарем (и на том не закончатся его титулы, Венти готов доказывать это с пеной у рта). Так что, можно сказать, сердце бродячего барда никогда не ошибалось в своем выборе — оно всегда выбирает свободу там, где есть место любви, тем самым ограничивая её. Люблю — слово сокровенное. Венти любит яблоки, любит вино из одуванчиков, любит гулять по Долине Ветров. Он любит Мондштадт и его свободу, любит солнце и чистый воздух, что оберегают его город. Венти любит многое, но от этого ценность его любви не становится меньше, что бы ни говорили напыщенные трубадуры из Фонтейна или Сумеру. Ему несложно признать свои чувства, особенно перед кем-то другим. Венти — нет. Барбатосу, давно схоронившему себя под чужой, приросшей к несуществующему лицу маской — куда сложнее. Венти улыбается, глядя на смущенного Путешественника. Ему кажется, что Барбатос улыбается тоже. После короткого признания — далеко не первого и, как надеялся бард, далеко не последнего — Итэр беспомощно рот открывает, намереваясь что-то сказать. Потом закрывает, слегка нахмурившись. И снова открывает, наконец произнося: — Когда-нибудь твоё поведение перестанет сбивать меня с толку. Ещё немного! — В любви нет ничего постыдного, — Венти потягивается, сладко зевая. — Намекаешь, что мне нужно говорить это почаще? — он приоткрывает один глаз, точно кот, жмурящийся на солнце. Мягкий, пушистый кот — домашний, теплый и ласковый. Точно не про Венти! — Как-нибудь сам привыкну. Так что ты говорил про этот... благословенный шепот ветров? — А! — Венти бодро подскакивает, подхватывая свою лиру, и так шустро пробегается по ней пальцами, что Путешественник не успевает проследить за движением, ловя надкусанное яблоко, и только слышит мелодичный всплеск чарующей песни. О чем она будет на этот раз? Об этом благословенном шёпоте? Он бережно опускает так называемый полдник барда — ему бы побольше и почаще есть — на свой походный рюкзак, и, прищурившись от того, что Венти стоял со стороны солнца, а смотреть на него хотелось сильно, до зуда в груди, прикладывает ладонь козырьком ко лбу. Венти негромко поет что-то одновременно печальное и торжественное, словно грусть, на кончиках пальцев теплившаяся, есть светлая и ласковая, и никак иначе, и внутри Итэра расцветает тепло сладким бутоном лилии каллы. Скоро он понимает, что слова песни складываются в одно сплошное признание в любви, все в этой музыке словно кричало ему об этом, каждая нота, каждое касание тонких пальцев к сверкающим струнам, говорило с ним, шептало сладко: «я люблю тебя», и с каждым мгновением сердце Путешественника сжималось все сильнее и беспощаднее, и когда он почувствовал, что может не выдержать, а лицо Венти даже не улыбалось, и признания многочисленные полностью поглотили его обладателя, он протягивает руку. Поверженный и расчувствовавшийся. Музыка тут же прерывается. Ещё один короткий, прощальный взмах нот, и пальцы Венти, мягкие до самых подушечек, покрытых мозолями от частой игры на инструменте, опускаются в его руку. Он же хорошо знал его; и сейчас, глядя на склоненную голову борющегося отчаянно с эмоциями рыцаря, Венти не улыбается, только трепетно и нежно поглаживает пальцами грубую кожу тыльной стороны ладони. Путешественник прижимается лбом к его руке, закусывает губу от волнения. Легкие полыхают, сердце колотится, буйное, непокорное, словно он и правда застрял ещё в цвету юности, как ошибочно думают многие, оценивая его по внешнему виду. В этом они с Венти были похожи. Юность — не про них. Только у того, кажется, много времени в запасе, а он, несмотря на слова сестры, по-прежнему остро ощущает его нехватку. — Это о благодарности, — тихо отвечает Венти спустя несколько секунд робкого молчания. — О благодарности и любви. Всепоглощающей и безграничной. Шепот, несущий весть о благополучии и счастье. Я слышу его каждый день. Их молитвы, надежда, любовь и горе, благодарность, страхи и желания — все складывается в это робкое дыхание ветра, и оно окружает меня. Постоянно. Люди, полагающиеся на благословения Архонтов, — глупцы и рабы, и я рад, что, несмотря на непрекрающийся поток этого шепота, я вижу, как они встают со скамеек и покидают вечерню. С благодарностью ко мне, но верой в себя. И я благодарен им в ответ. Всегда. За их любовь ко мне и за свою к ним. Я никчемный Архонт лишь потому, что мои убеждения трудно разделять большинству, и отречься от этого проще, чем принять. Моя сущность неразрывно связана с бунтом — так повелось с самого моего появления на свет. Даже когда я ещё не был Венти — и Барбатосом. Такова цена свободы. Я остаюсь узником собственной революции — с одной стороны, и бродячим бардом — с другой. Но, Итэр... Оба они — и бард, и узник… — Венти на мгновение прерывается, набирая в грудь побольше воздуха, поскольку сейчас он ощущает, сколько силы и чувства хочет вложить в признание, произносимое им одновременно и как Архонтом, и как бардом, — оба они наве- — Я готов переждать с тобой все ливни, когда закончу свой поиск, — опережает его Итэр, отнимая лицо и глядя на него со стеклянной улыбкой и слезами на глазах. И пусть это все сейчас в окутавшем их мареве чувств — идиллия, такая манящая и сокровенная, как признание в любви, спрятавшееся на корке языка. Бард улыбается, прикрывая рот свободной ладонью, и щеки его внезапно вспыхивают здоровым румянцем. Если вспомнить, что он хорошо знал Итэра, то становится очевидным, что он прекрасно понял, что означали эти слова на его языке. — Хорошо. Хорошо, ведь я тоже тебя люблю. Всей своей душой и сердцем. Венти опускается на траву, утягивая его в свои объятия, и Итэр вжимается лицом в худую грудь, устраиваясь поудобнее в клетке теплых рук. Так называемое признание почему-то далось на удивление легко, хотя барду, кажется, понадобилось больше усилий, чем обычно. Заявляя о своей любви в такой беспечной и будничной манере, он как будто все это время пытался скрыть глубину своих чувств, отгородить истинное и важное, спрятать в легком и мелодичном. Неосознанно — лишь из-за собственного страха. Как Путешественник спрятался за готовностью переждать с ним все ливни вместо того, чтобы произнести простые слова: «я люблю тебя». Да никогда они не были простыми. Гораздо проще заявить о своей любви по-другому. Как угодно, лишь бы не произносить отчего-то таких пугающих слов. «Я буду рядом, пока ты этого хочешь», «я приму всё, что ты мне дашь», «мне всегда будет интересно то, что ты делаешь» — но не «я люблю тебя». — Твой полдник, — внезапно нарушает уютную тишину приглушенный голос Итэра, — едят жуки. — Я не так уж и был голоден, — отмахивается Венти и получает тычок в ребра. — Ай! — Ты просто привык есть мало. — Барды много на хлеб не зарабатывают, знаешь ли, моя драгоценная муза. И я не продам своего внутренного творца даже ради знаменитого мондштадского вина… Хотя, честно говоря, я подумываю над тем, чтобы снова провести парочку платных уроков… — Я угощу тебя сегодня, — Венти в ответ на это только хихикает и приваливается спиной к дереву, немного ослабляя свои объятия, чтобы Путешественник принял более удобное положение. Итэр переворачивается на спину, складывая руки на животе, и ерзает до тех пор, пока пальцы Венти не впиваются в его волосы. Раздается сдавленное шипение, и бард заглушает его очередным мягким, коротким смешком, принимаясь перебирать золотые пряди. — Я боюсь, — вдруг признается он, не прекращая ласку, и в голосе его совсем немного от накатившей несколько минут назад тоски. — Ты знаешь об этом? — Я понимал, — задумчиво говорит Путешественник, уставясь в одну точку перед собой. Ему хочется сказать что-то весомое, важное, но оно почему-то кажется слишком неподъемным в их маленьком мирке. Что сказать? Что он боится тоже? Что страх — это нормально? О свободе? О любви, об искренности? Мягкий свет закатного солнца доходит до их ног, и кажется, будто кожу целует тепло. Венти смеётся, защищаясь, и сжимает его щёки обеими руками. — Ты слишком проницательный, Путешественник! И только Итэр хочет сказать, что у него было гораздо больше времени научиться этому, чем он думает, как... — Что… Что это такое? — вдруг раздается визгливый вопль где-то за их спинами, и из ничего вдруг выпрыгивает Паймон, уперевшая свои маленькие ручки в бока. — Это нечестно! Паймон не думала, что побыть наедине с самим собой для тебя, — это сладко обжиматься с бродяжкой в тени деревьев! Мои глаза не хотят этого видеть! — она знакомо топает ножкой в воздухе, и Итэр прыскает, прижав руку к сердцу и собираясь извиниться. А потом они начинают смеяться.