В шаге от ...

***

«Спустя несколько часов»

      Вечернее небо, окрашенное тёмной пеленой, полностью окунулось в преддверии прохладной ночи, зажигая на своём чистом образе яркие холодные огоньки. Они лишь иногда сияли красивым свечением, создавая атмосферу внезапной уютной безмятежности, ведь даже угрюмый ветерок неожиданно стих, как только серый день сменился убегающим закатом.       Смотря на сияющую за окном красоту тёмного неба, казалось, словно всех предыдущих беспокойных дней и вовсе не было: до дрожи в сердце хотелось верить, что всё происходящее – всего лишь глупые сны, без дела тревожащие журналиста, не давая ему спокойно спать. Иногда напрашивался наполненный безысходностью вопрос: как небо может быть настолько спокойным, когда жизнь медленно превращается в хладнокровную игру?       — Затишье перед бурей... — томным шёпотом произнёс Егор, держа в руке кружку горячего чая, загадочным взглядом окутывая сияющие звёзды: такие холодные и пустые.       Он готов был в тот же миг навсегда позабыть бесконечные звонки и недавнюю встречу, тревожащую и без того обеспокоенное сердце. Он хотел бы наконец расслабиться, вновь окунувшись в омут уютного спокойствия: просто наслаждаться любимым человеком, крепко обнимать и нежно целовать его, слушая самую любимую мелодию – стук его трепетного сердца.       Однако мысль, что за ним прямо сейчас может наблюдать ненавистный мужчина, в тот же миг заставляла Егора подавить свои желания романтической близости: по приходу домой он ни разу не обнял Джона, избегая прямого зрительного контакта. И даже когда писатель сам попытался приобнять его за талию, журналист в тот же миг отошёл в сторону, сказав, что сегодня хочет побыть наедине.       — Таким образом... — он тяжело вздохнул, поставив кружку на кухонный стол. — Я испорчу все отношения...       Как только за порогом небольшого помещения послышались шаги, точно направляющиеся к нему, Егор в тот же миг стих: он точно знал, кому они принадлежат.       — Всё в порядке? — спокойный голос нежно пронёсся по светлой кухне, на мгновение рассеяв внезапно нависшую тишину.       Джон медленными шагами принялся подходить к Егору, который сразу же устремил свой растерянный взгляд на мягкую улыбку любимого человека. Каждый раз, когда он видел её на лице писателя, на душе становилось тепло, однако сейчас, к холодному удивлению самого журналиста, этого не произошло.       — Да, всё хорошо, — он отвёл взгляд в сторону, заметив, что тот достаточно близко подошёл к нему. — Джон, я же сказал, давай сегодня без этого...       — Просто посмотри на меня, — ласково произнёс писатель и в тот же миг прикоснулся к подбородку, аккуратно приподняв его вверх, направив растерянный взгляд журналиста на себя. — Я хочу понять, что с тобой происходит.       — Но я...       — Солнце, мне не нравится твоё подавленное состояние, — голос сделался обеспокоенным. — Ты думаешь, что я не вижу твоих переживаний, однако я всё прекрасно замечаю и это заставляет меня не на шутку волноваться.       — Джон, всё в порядке, — в зелёных глазах блуждал пронизывающий холод. — Отпусти.       Егор в тот же миг дёрнулся назад, отвернув наполненный необъятным сожалением взгляд в сторону, стараясь не поддаться эмоциям, скрывающимся в его сердце продолжительное время. Он понимал: его холод делает больно Джону, однако собственная предосторожность не давала ему другого выхода.       — Ладно, я понял, — сдавленным голосом молвил писатель, видя отчуждённость любимого человека, острым лезвием проносящуюся по его сердцу. — Я больше не трогаю тебя, успокойся.       В последний раз бросив наполненный сомнениями и непониманием взгляд голубых глаз он не спеша устремился к выходу из светлой кухни. Он понимал: подавленность Егора начинает проносится ударом по их отношениям, которыми писатель дорожил больше всего. Он безумно любит его и так глупо потерять родного человека – самый страшный сон, который он никогда не хотел бы увидеть наяву.       — Я пойду на второй этаж, — чуть слышно пробормотал Джон и в тот же миг вышел из проёма кухни, скрывшись за слегка прикрывающейся за собой дверью.       Как только комната вновь наполнилось одиночеством и ощутимым неприятным холодом, Егор тяжело перевёл дыхание, чувствуя неприятную тяжесть в груди. Собственная опустошённость по отношению к любимому человеку приносила боль, от которой хотелось в тот же момент навсегда избавиться любыми способами. Он судорожно понимал, всё это может привести к одному исходу.       — «Прости меня, Джон, — он глубоко вздохнул, продолжая смотреть на холодные звёзды. — Я вынужден делать это. Я боюсь потерять тебя навсегда, боюсь, что он сможет навредить тебе, как только я совершу задуманное»

***

      Вспоминая каждый момент, каждую произнесённую холодную фразу, заставляющую полностью поверить во внезапное ухудшение отношений, Джон бегло вошёл в спальную комнату. Тусклый свет и звенящая тишина в тот же миг окутали его тревожными объятиями, пока в разуме принялись блуждать пугающие мысли.       — «Почему он так холоден ко мне? — он глубоко вздохнул. — Мы даже не ссорились вчера, но уже в тот вечер чувствовалась какое-то беспокойство, словно между нами произошёл скандал»       Джон медленно сел на кровать, полностью устремив свой взгляд на тёмное окно: среди тьмы не было ничего, кроме беспроглядной пелены, окутывающей своим потусторонним тревожным холодом.       — «И сегодня... — в голубых глазах вспыхнуло недопонимание. — Он даже не смотрит на меня. Будто избегает каждой встречи со мной, пытается держаться подальше, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу»       Задумчиво наблюдая за нагнетающей тьмой, Джон завороженно оглядывал тёмное оконное пространство. Казалось, словно однотонная «картина» отражала какой-то незримый ответ на волнующие его вопросы, давала понять, что до какого-то рокового момента оставались считанные секунды. И она оказалась права.       Телефон, оставленный на стоящей рядом небольшой тумбочке, принялся разрываться в уведомлениях о новых сообщениях, словно кто-то старался настойчиво обратить на себя внимание.       — Да твою мать! — со злостью выразился Джон: настойчивые сообщения, приходящие на телефон журналиста, не давали писателю полностью погрузиться в собственные размышления.       С раздражённостью наблюдая за светящимся экраном смартфона, Джон больше не выдерживал: тревожность в тот же миг сменилась гневом, который принялся ядовитой дрожью проносится по всему телу. С пылающей злостью в голубых глазах писатель бегло подхватил в руку ненавистный телефон, экран которого в тот же миг осветил лицо своим ярким светом.       — «Встреча в здании заброшенного машиностроительного завода. Сегодня, ровно в час ночи. Не опаздывайте, мистер Линч», — каждое предложение отражалось прежней тревогой и злостью во взгляде писателя.       Каждый раз перечитывая сообщения с тем же содержанием, Джон наконец начинал понимать, что происходит с Егором в последние дни: его холод обусловлен именно этим неизвестным номером, внезапно ворвавшимся в их маленький теплый мир, разорвав на куски его нежное бьющееся сердце.       — Получается, — он нервно сглотнул, — всё это время Линч водил меня за нос, говоря, что всё в порядке.       Чувствуя неприятную тяжесть в груди, Джон крепко сжал в руке телефон, по-прежнему вибрирующий в его ладони. Он хотел бы в тот же миг придушить человека, из-за которого их отношения стали стремительно быстро сходить на нет. Ведь Егор нагло лгал ему, встречаясь с каким-то посторонним человеком, о котором Джон узнал лишь сейчас: спустя несколько дней после начала странных событий.       Казалось, теперь тусклая комната и блуждающая в ней тишина полностью превратились в пепел, клочьями разбросанный по всей комнате, окутанной леденящей тьмой. Слышалось тяжёлое завывание ветерка, который будто безудержно свидетельствовал об одном: тёплое доверие писателя в одно мгновение разлетелось на осколки по всему периметру комнаты, горькими кровавыми пятнами заливая холодный пол. Осталось лишь непонимание, презрение и боль... боль, которая принялась ядовитым прикосновением руки сжигать в пепел трепетное сердце, в котором таилась нежная любовь.

***

      — Ты врал мне, — холодный голос с презрением пронёсся по небольшому помещению кухни, заставляя наконец полностью обратить на себя внимание журналиста.       Писатель пристально вглядывался в изумрудные глаза дорогого ему человека, которые принялись судорожно бегать из стороны в сторону. Джон по-прежнему искренне надеялся, что ошибся в собственном понимании, однако увидев глубокий омут непроглядной лжи, которая повторным ударом пронеслась по доверию, лишь только больше убедился в собственной правоте. Он врал ему и готов вновь соврать сейчас, нагло смотря в голубые глаза, наполненные глубокой болью.       — Джон, что... — в недопонимании произнёс Егор, слегка нервно улыбаясь: он старался не выдавать внезапного беспокойства, однако в этот раз этого сделать просто не получалось.       — Даже не пытайся солгать мне сейчас, — твёрдым голосом выразился Джон, видя ярое волнение в глазах журналиста.       На мгновение в светлом помещении нависло тревожное молчание, которое принялось неприятными шагами проходиться по сердцу Егора, заставляя его медленно осознать важную деталь: Джон узнал всё, что тот так тщательно старался скрыть от глаз писателя.       — Где ты был весь сегодняшний день? — Джон старался не сорваться на крик: он не хотел окончательно испортить отношения, которые теперь из-за безграничной лжи Егора оказались под тяжёлым ударом.       Журналист в тот же миг медленно отвёл взгляд в сторону, вновь избегая продолжительного зрительного контакта, по-прежнему надеясь, что голубоглазый парень не заметит всей тревожной действительности.       — Джон, я же оставлял записку, что уехал к Лили...       — Достаточно лжи, Егор! — внезапным громким тоном высказался писатель, чувствуя, как кровь начинает медленно закипать во всём теле. — Прекрати водить меня за нос, думая, что я тебе вновь поверю на слово!       — Но... — в голосе была слышна дрожь, смешанная с ярым беспокойством.       — Ты не был и даже не разговаривал с ней сегодняшним днём, — в голубых глазах пылал океан боли. — Ты спросишь: откуда я знаю о твоей выдуманной истории? — он нервно усмехнулся. — Мне не составило труда просто позвонить твоей сестре после того, как я полностью разоблачил тебя.       Джон судорожно поднял вверх мобильный телефон Егора, на который продолжали приходить новые сообщения.       — Твой телефон тебя спалил, Линч. — он тяжело вздохнул. — Что с тобой происходит? Почему ты соврал мне, и с кем ты сегодня встречался?       Чувствуя, как взволнованное сердце готово вырваться из груди, журналист по-прежнему не смел полностью устремить свой взгляд в глаза писателя. Он знал, что увидит в них лишь недопонимание и душевную боль, которая была слышна даже в голосе любимого человека.       Он хотел бы рассказать Джону всю правду, до тонкостей пересказать каждое событие, тревожащее его на протяжении последней недели. Однако собственная уверенность в том, что даже сейчас ненавистный мужчина может находиться где-то поблизости, не давали ему возможности хоть как-то оповестить писателя о происходящем. Он искренне боялся, что, рассказав Джону обо всех странностях, поставит его жизнь под угрозу, ведь Дэвису ничего не стоит убить на глазах журналиста дорогого ему человека.       — Егор, мать твою, не молчи! — внезапно с повышенным тоном высказался писатель, начав трясти журналиста за плечи. — Врать уже нет смысла: твоё поведение полностью подтвердило мои догадки, и сейчас я требую от тебя объяснений! Я же вижу, что ты что-то важное скрываешь от меня, я вижу твою растерянность...       — Я ничего не обязан тебе объяснять! — твёрдым холодным голосом перебил Егор, резким движением убрав со своих плеч ладони писателя.       В следующее мгновение, как тяжёлым ударом по треснутому хрустальному сердцу, стоящая на краю стола стеклянная тарелка стремительно полетела вниз. Она с громким душераздирающим треском разлетелась на тысячи мелких осколков, разбросанных по всему периметру небольшого помещения.       Казалось, словно сейчас ровно таким же счётом трескались влюблённые сердца, раненные острой ложью: она будто распространяла невидимый яд, стирающий на своём пути всю теплоту, когда-то хранящуюся в глубине души. «Падение, треск... и пустота» – роковой момент, заставляющий сердца мгновенно содрогнуться.       — Я понял тебя, — холодным приглушённым голосом произнёс Джон, потерянным взглядом осматривая каждый осколок разбитого стекла, чувствуя пронзающую боль в своём сердце.       Ощущая внутридушевный холод, исходящий от одного только взгляда Егора, писатель медленно отошёл назад. Он больше не мог видеть и чувствовать на себе внезапную отчуждённость любимого человека, проносящуюся острым осколком по встревоженному измученному сердцу. Он не мог чувствовать ничего, кроме боли, терзающую его изнутри.       — Я ничего не могу рассказать тебе и на то есть причина, — твёрдым тоном проговорил Егор, с горьким сожалением смотря на Джона.       Журналист каждый раз нервно поджимал губы, всем сердцем чувствуя боль дорогого ему человека, причинённую собственным равнодушным холодом и острыми брошенными фразами. Он чувствовал на себе потерянный взгляд Джона, который некоторое время назад пылал нежной теплотой. Кажется, он навсегда потерял его, дотла сжигая последние частички маленького счастья.       — Слушай, — писатель тяжело перевёл дыхание, — тогда кто мы друг другу? Мы любим друг друга, но при этом ничего не рассказываем, когда у нас что-то происходит. Зачем мы всё скрываем, если мы пара? — он нервно сглотнул. — Егор, а ты вообще уверен, что тебе нужны эти отношения? Может всё, что было – это лишь злая шутка и на самом деле между нами нет ничего подобного любви?       Потерянный взгляд голубых глаз судорожно пробежался по горячо любимому образу, ища в нём ответы на свои вопросы, покрытые сотнями острых осколков.       — Только хватит врать, Линч, — с болью в глазах продолжил Джон. — Говори всё по существу. Я приму правду любой, какой бы она не была.       Последние фразы затухающим огоньком вырвались наружу, полностью уступив место тягостному молчанию со стороны Егора, который лишь растерянно с затаённым дыханием смотрел в бок: от произнесённых слов от уст писателя по всему телу пробежался неприятный холодок, а сердце словно в тот же миг замерло на месте.       — Уходи... — с горечью прошептал Егор, чувствуя, как сжимается собственное сердце.       В последнее мгновение неприятная боль, некогда блуждающая в душе писателя, теперь обернулась совершенно иным обликом: она жгучим эхом пронеслась в груди парня, пока в разуме повторялось одно и то же слово, разрушающее всё на своём пути.       — Повтори, — подавленным шёпотом произнёс Джон, с затаённым дыханием готовясь услышать повторную жгучую фразу.       — Проваливай из моего дома! — обжигающие слова с тяжестью вырвались из уст журналиста, превращая всё, что было между ними раннее, в горький пепел: он принялся сиять чёрной беспроглядной тьмой среди сотни прозрачных осколков разбитого счастья.

***

      Резко брошенная горькая фраза стала последней, прежде чем послышался оглушающий хлопок входной двери: после услышанных слов Джон сразу же покинул дом, даже не забрав с собой вещи. Осталась лишь звенящая тишина, которая сразу же окутала журналиста холодным омутом.       Она оповещала Егора лишь об одном: он остался наедине с осколками хрупкого счастья, разбитого собственными руками, чувствуя подавленность, гнев и ненависть к самому себе. Кажется, журналист никогда не сможет простить себе тот самый момент, когда ранил любимого человека жгучими словами и приказал ему уходить из собственной жизни. Он никогда не сможет перестать терзать себя за то, что сам разрушил маленькое счастье – самое ценное, что только можно было беречь в собственном сердце.       — «Прости... Чёрт возьми, прости меня, Джон...», — горькое извинение судорожно пронеслось в мыслях Егора.       Он чувствовал, как сердце с тяжестью ударяется о грудную клетку, пока душа пылает в горящем огне, где когда-то цвела только любовь к самому дорогому человеку. Он заставил её страдать, гаснуть в тягостных мучениях, лишь бы уберечь писателя от опасности, внезапно нависшей над их маленьким мирком.       Нет, он искренне не хотел, чтобы между ними разразилась пропасть, однако внезапно замеченная несколькими минутами раннее маленькая камера в углу кухонной комнаты, буквально заставила его пылать жгучим холодом. Егор понимал, что за ним пристально следят, видя каждое действие, движение и слово журналиста.       Он не мог допустить, чтобы из-за собственных дальнейших действий жизнь Джона оказалась под угрозой, ведь хладнокровный мужчина знал, к кому стоит подобраться в первую очередь. Дэвис понимал, что именно Джон является самым важным человеком в жизни Егора, и именно на это слабое место стоит приложить руки.       Егор готов умереть сам, готов отдать свою жизнь на произвол судьбы, лишь бы самые родные оставались в безопасности. Он готов пожертвовать собой, встретившись после содеянного лицом к лицу с ненавистным хладнокровным человеком, в одночасье разрушившим всё, что было так дорого журналисту. Дэвис разбил в дребезги всё самое ценное, и теперь Егор готов уничтожить то, ради чего этот человек создал весь этот спектакль.       — Чёртов подвал... — твёрдым шёпотом с искренней ненавистью пробормотал журналист, сжимая холодные ладони в кулаках.       Он медленно направил полностью подавленный взор потускневших глаз в сторону маленькой камеры. Егор был уверен: она снимала всё, что происходило в этом помещении, в том числе и роковую ссору, которая полностью уничтожила журналиста, оставив в сердце вечное душевное терзание.       — Я знаю, что ты меня слышишь, ублюдок! И сейчас, — он тяжело перевёл дыхание, — я уничтожу всё, ради чего ты затеял эту игру. Я разнесу к чертям эту машину времени, чтобы ты, сволочь, не смог сделать ничего, что было тобой задумано!

«В следующее мгновение из тусклого подвала принялся раздаваться треск, удары и грохот, свидетельствующий о полном разрушении портала, повлекшим за собой множество тягостных последствий»