Не по плану

Новость о том, что Ирука-сенсей заболел, да так, что загремел в больницу, разлетелась довольно быстро. Наруто, как только закончились уроки, прибежал самым первым в тот же день, когда Ируку госпитализировали. Он ворвался в палату и чуть не прыгнул на него, благо, что Какаши, удачно находившийся рядом и кормивший Ируку обедом с ложки, вовремя успел его остановить. Наруто не обратил на Какаши никакого внимания, вместо это начав взволнованно размахивать руками и заваливать Ируку вопросами. Вместо Ируки класс Наруто теперь вел Мизуки, который совсем не нравился Наруто, и он очень хотел, чтобы Ирука поскорее выздоровел и снова вернулся в Академию. Ирука успокоил его, сказав, что просто приболел, и что ему нужно подлечиться. Наруто, удовлетворившись таким ответом, убежал, обещав зайти завтра. Ирука промолчал о том, что такими темпами вернется в Академию скорее только через год или даже два… А Какаши тем временем взялся за Ируку — крепко и жестко, поняв, что телиться с ним не стоит, когда дело касается его здоровья. Ведь, как оказалось, не только у Какаши была склонность к деструктивному образу жизни. — Загнул тоже! Какой еще деструктивный образ жизни! — возмущался Ирука, услышав свой «диагноз». — Я, между прочим, один из лучших штабных работников! Шиноби Скрытого Листа! Сенсей! — Трудоголизм еще никого до добра не доводил, — нравоучительно отзывался Какаши. Он навещал его почти каждый день и таскал ему полезную, питательную еду. Ируке ходить пока не рекомендовалось, а лежать в горизонтальном положении было очень утомительно. Но с Какаши будни тянулись не так скучно, и Ирука был рад одному лишь его присутствию, даже если тот просто сидел рядом и читал свою книжку, пока Ирука грыз яблоки или апельсины. Когда ему разрешили покидать палату, они гуляли в саду неподалеку от больницы. Потом Какаши после его долгих уговоров сдался и даже притащил немного бумажной работы, которую Ирука не успел доделать, однако строго регламентируя количество его рабочего времени. Лежа в больнице, Ирука осознал, что кое-кому он все же нужен, и не такой он уж и последний человек в деревне. Есть у него и друзья, и надежные коллеги, и любящие и уважающие его ученики. Даже Третий однажды навестил его — зашел будничным днем, деловито осмотрелся, справился о его здоровье и сказал обращаться, если что-то будет нужно. И вот вроде не то, что бы Ирука был так близок к самому хокаге, но так уж получилось, что Третий был единственным взрослым, которому было до него дело, когда он потерял родителей. Ирука был ему благодарен за то, что он фактически наставил его на правильный пусть, и он из озорника и хулигана вырос в достойного человека. И, конечно же, его навестили ученики — завалились всей гурьбой в палату, наперебой сыпля пожеланиями поскорее выздоравливать. После них вся его тумбочка была завалена детскими рисунками с трогательными каракулями и самодельными подарками. Ирука не ожидал такой поддержки с их стороны — казалось бы, он лишь учитель, но, оказывается, так много значит для них… Его навестили Котетсу с Изумо, принеся последние новости из штаба, а потом пришел и Эбису. Он, конечно же, на легенду с осложнившимся гриппом не повелся. Притащив связку апельсинов в обеденный перерыв, он деловито уселся на стульчик напротив, поправил очки и сложил руки на груди. — Ну, колись — как ребенка назовете? Ирука вспыхнул. — Да грипп у меня, — накуксился он, попытавшись отбрехаться. — Брось, я и так уже давно все понял, — закатил глаза за своими неизменными черными очками Эбису. — В смысле? — Ну, еще когда тебя в первый раз затошнило, и ты побежал в туалет. И во второй, в третий. Сложно было не догадаться, — фыркнул Эбису. Ирука вздохнул — вот так, все всё знали, а он, как дурак, шило пытался утаить в мешке. — А Какаши что? — продолжал выпытывать у него Эбису. — Что-что, ничего, — сказал Ирука, а у самого невольно смущенная улыбка на лицо полезла. Эбису усмехнулся, глядя на него. Он был очень рад за своего друга. — Что ж, я вижу, у тебя все хорошо, — улыбнулся Эбису, прежде чем снова принять свое строгое выражение лица, которое подобает элитному сенсею. — Кушай апельсинки, поправляйся, а я пойду, успокою наш коллектив. Они так за тебя переживают, ты даже не представляешь… — Стой! — испуганно вскрикнул Ирука, вскинув руку. Эбису выгнул бровь. — Пока… пока не говори о моем… положении, — пробормотал Ирука. — Я сам скажу, ладно? — Ладно, — пообещал Эбису, и Ирука был благодарен ему, что тот не стал расспрашивать, как и почему. Он знал, что Эбису можно доверять. Потом, к концу первой недели, его пришел навестить Мизуки. Это было неожиданно и в то же время ожидаемо. Мизуки был не последним человеком для Ируки — он сам считал его своим другом детства и был искренне рад видеть его. В последнее время они немного отдалились и стали меньше общаться, и Ирука скучал по его обществу. А ведь когда-то они были очень близки. Долгое время Мизуки был его единственным другом, они вместе росли в приюте — у Мизуки тоже не было родителей. Вместе учились, вместе горели мечтой стать шиноби, вместе закончили Академию, вместе пошли сдавать экзамен на чунина. Потом разделили первый поцелуй и неловкий, подростковый секс, остро нуждаясь в тепле и ласке, стараясь справиться с одиночеством так, как умели. Потом они резко выросли, в их жизнях появились новые люди, но даже после того, как их интимные отношения вновь перешли в дружеские, общаться они не перестали. Хотя со взрослением Ирука все меньше узнавал в Мизуки своего друга — иногда ему казалось, что он вообще не знал, что было у того в голове. Смотрел в его глаза и видел там совершенно другого человека. Все же, они действительно были слишком разными, и эту разницу между ними отмечали все, кто знал их. И хотя Мизуки был вежлив и учтив, Ируке не нравились методы его воспитания, к тому же, он знал, что тот часто лицемерит. Ирука, наверное, был единственным человеком, с кем Мизуки мог быть более откровенным, и то, когда он только сам этого захочет. После совершеннолетия Мизуки поступил на полную ставку в Академию, а Ирука спустя два года последовал за ним, взяв только половину ставки — вторую он занимал в штабе. Мизуки принес ему гостинцев, которые Ирука с благодарностью принял от него. Потом Мизуки оглядел его сверху вниз, и Ирука понял, что он обо всем знает — хотя это было неудивительно, он, также как и Эбису, был довольно догадлив, тем более, знал Ируку, как облупленного. Ирука честно рассказал ему о своем положении и о том, как так получилось, что он загремел в больницу, перемежая свой рассказ шутками и сам смеясь над ними. Он только попросил его, как и Эбису, никому пока не рассказывать об этом. Мизуки кивнул в знак согласия, однако, поведя плечами, едва слышно фыркнул. Ирука знал, что когда Мизуки так делал, он был чем-то недоволен или раздражен. — Что-то не так? — спросил Ирука, и улыбка чуть спала с его лица. — Да попал ты с этим Копирующим, — ответил пространно Мизуки. — И то, что ты сейчас на больничной койке лежишь, только подтверждает это. Ирука почувствовал дежавю — у них был точно такой же разговор месяца два назад. — Я помню все, что ты мне тогда говорил, — хмыкнул он. — Можешь не повторяться, я твое мнение понял. Иногда мне даже кажется, что ты ревнуешь. Ирука прищурился и закинул руки за голову, откинувшись на спинку койки. Конечно, он шутил — между ними с Мизуки больше не было ничего такого, к тому же, у каждого из них потом были еще отношения. Мизуки посмотрел на него, и Ирука не мог понять, о чем он думал, и ему самому стало неловко от собственной шутки. Он больше не мог читать Мизуки по глазам, как делал это раньше, и сейчас он явственно видел, насколько тот стал чужим для него. Наверное, это неумолимая закономерность жизни — люди взрослеют, отдаляются, их пути расходятся, и они становятся друг другу незнакомцами. — Я беспокоюсь о тебе, — сказал Мизуки, тряхнув волосами. Его голос звучал непринужденно. — Ты ведь его совсем не знаешь, а я помню его еще ребенком. Не доверяю я ему. Ирука чуть нахмурился. Мизуки был старше его на два года и явно знал больше него. Ирука доверял ему, как другу и старшему товарищу даже спустя столько лет. — И что ты хочешь мне рассказать? — Когда его отец был еще жив, он был таким же — сам себе на уме. Такой весь из себя. Помню, от Гая постоянно нос воротил, хотя тот искренне хотел с ним подружиться. С другими детьми вообще не общался. В общем, малоприятный тип, понимаешь? — Понимаю. — Потом он в команде с Рин и Обито оказался. Его наставником был сам Четвертый. Но вел себя Какаши с ним также, не то, что бы отвратно, но я бы сказал, без должного уважения. А Обито… бедный Обито. Мизуки вздохнул. — Что с ним? — встревоженно спросил Ирука. — Какаши тебе не рассказывал? — удивился тот. — Нет, — покачал головой Ирука. — Ну, говорят, он его убил. — Убил? — как-то глупо повторил за ним Ирука. — Да, — кивнул Мизуки. — Убил. И шаринган у него таким образом появился. Третий еще долго с кланом Учиха по поводу Какаши препирался… Вот слухи с тех пор и ходят, что он убил лучшего друга ради шарингана. Ирука помолчал. Он никогда не спрашивал у Какаши, откуда у него шаринган, но почему-то чувствовал, что то, что он обсуждает сейчас с Мизуки, было неправильно. Он не должен был обсуждать такие вещи даже с Мизуки, но все равно задал следующий вопрос. — А Рин? Ты сказал, у него в команде была Рин. — Он тоже убил ее, — ответил Мизуки. — А Четвертый, как ты знаешь, погиб при нападении Девятихвостого демона-лиса на деревню. Вот так, он один остался из своей команды. Ирука ничего не сказал, только посмотрел на Мизуки, не отводя от него взгляда. Тот стоял у окна, разглядывая пейзаж за окном первого этажа. Осень клонилась к закату, а весь позитивный настрой, который был у Ируки с утра после прихода Какаши, испарился. — Откуда ты так много знаешь? — Люблю быть осведомленным. А он тебе разве не рассказывал? — Нет, — пробормотал Ирука, а Мизуки на это только хмыкнул. — В любом случае, это… это не имеет теперь значения. — Думаешь? Мизуки, засунув руки в карманы, обернулся к нему. Ируке не нравилось, что он продолжал относиться к нему, как старший по отношению к младшему. Ирука давно уже не ребенок, и его снисходительный тон все больше раздражал его. Был только один человек, мнение которого значило для него много, и его сейчас в этом помещении не было. — Тебе лучше уйти, — сказал Ирука. Он посмотрел на Мизуки и ему впервые стало некомфортно в его присутствии. И не только потому, что Ирука сейчас находился в уязвимом положении. Он был сейчас один на один с не очень благожелательно настроенным альфой в одном помещении. С чужаком. — Люди не меняются, Ирука, — сказал Мизуки. — Пора бы тебе это уже понять. К тому же… у него слишком много масок. Ирука ничего не ответил, потому что все, что он хотел сказать, он уже сказал. Он лишь хотел, чтобы Мизуки просто ушел. Тот больше не имел на него такого влияния, как раньше — теперь такой фигурой альфы был для него Какаши, но даже спустя столько времени Ирука не мог просто отмахнуться от его слов. Видимо, поэтому его слова осели теперь тяжелым грузом у него внутри, а одно его присутствие начинало раздражать. Мизуки, так и не дождавшись от него ответа, двинулся к выходу. У самых дверей в палату он вдруг остановился и чуть повернул голову вправо, не поворачиваясь, однако, к нему полностью. — Забыл сказать, зачем я, собственно, пришел. Я отказываюсь от твоего класса. Теперь его будет вести Эбису. Не могу смириться с тем, что мне придется помимо нормальных учеников учить еще и демона в человеческом обличье. Мизуки ушел, а Ируки после его ухода разболелась голова. Он всегда знал, что у Какаши сложное прошлое. Туманное, темное, кровавое. Жизнь шиноби такого уровня иного не оставляет. Он слышал и про его прозвище «другоубийца», но всегда считал, что это наветы злых языков. Но… когда об этом сказал Мизуки, это обрело более четкие, реальные очертания. Ирука видел не раз, как Какаши подолгу стоит у Камня Скорби, но никогда не мешал ему и не спрашивал, почему он там стоит, кого он почитает и кого вспоминает. Иногда они бывали там вдвоем — просто стояли в тишине, почитая молчанием павших. Молчание было не угнетающим, а правильным, таким, каким должно быть. Оно в какой-то мере имело очищающее воздействие, и Ирука был рад разделить его с кем-то еще. Однако все же эта тема была слишком личная, и Ирука чувствовал, что не имеет права затрагивать ее, пока Какаши сам об этом не заговорит.

***

За время отсутствия Ируки его квартирка немного пришла в запустение, но Какаши следил за ней, так что по его возвращению здесь не было слоев пыли и затхлого воздуха, и даже растения не завяли, за что Ирука был ему очень благодарен. Вообще, Ирука и так был благодарен Какаши за все, что тот делал для него. Он все еще не привык к такой заботе — он никогда столько ее не получал, и даже когда были живы родители, он часто был сам по себе. Родители много работали, и он рано привык к самостоятельности. Какаши же, казалось, готов был носить его на руках и делать все, что бы он не пожелал. Ируке даже не понимал, откуда у него столько потребности любить и заботиться о ком-то — казалось, Какаши наверстывает упущенное за многие годы. Ирука даже не мог долго злиться на него за то, что он порой был слишком настойчивым и категоричным и кормил его всякой полезной здоровой дрянью. Ирука привык уже и к четырехразовому сбалансированному питанию, и ежедневным прогулкам, и строгому распорядку сна. Ему и правда стало немного лучше, а живот почти не беспокоил его. Ирука надеялся, что с их ребенком все будет в порядке. Шел третий день с выписки, но слова Мизуки все еще не выходили у него из головы. Ирука наблюдал за Какаши и не мог представить то, о чем говорил Мизуки. Какаши никогда бы так не поступил. — Останься сегодня со мной, — попросил его Ирука. Был вечер, солнце уже давно закатилось за горизонт, а на небе вот-вот должны были вскоре вспыхнуть звезды. Время шло, осень закончилась, Какаши все также продолжал оставаться рядом. Ирука обнял его со спины, когда тот заканчивал мытье посуды. — Я так соскучился по тебе, — выдохнул Ирука, прижавшись к нему щекой. — В больнице было холодно. Какаши развернулся, раскрывая руки для объятий, и Ирука скользнул в них, крепко обвивая его руками за шею. Ему нравились объятия. — Конечно, — согласился Какаши, обнимая Ируку в ответ и целуя его в макушку. — Ты так возишься со мной и совсем не занимаешься своими делами, — пробормотал Ирука ему в плечо. — Видимо, у тебя много работы… — Третий дал мне небольшой отпуск, — усмехнулся Какаши. — Но ты прав, работы много. Думаю, мне скоро придется снова вернуться к прежнему графику. Ирука тихо хмыкнул куда-то ему в плечо. Какаши опять скоро уйдет, и осознание этого заставило его действовать, хоть он и не планировал этот разговор сегодня. Он сглотнул, не разжимая своих рук, словно боясь, что Какаши может уйти, и между ними опять повиснет эта мнимая пропасть недосказанности. Он ведь пообещал себе, что теперь не будет молчать, если почувствует, что ему необходимо будет что-то ему сказать. — Какаши. Расскажи мне про Обито, — тихо попросил Ирука, а потом поднял на него взгляд. Какаши чуть нахмурился. — Я видел, как ты навещаешь Камень Скорби, — пробормотал Ирука, отведя взгляд в сторону. — Там было его имя. И имя Рин. Они… они были твоими друзьями? Какаши помедлил. — Да. Были. Ирука снова посмотрел на него — между его бровей залегла еле заметная складка, отчего создавалось впечатление, что он хмурится. Тени от лампы делали жестче черты его лица, придавая ему холодное, острое выражение. — Извини, если ты не хочешь говорить об этом. — Нет, — чуть мотнул головой Какаши, и тени дрогнули, а потом он потянул Ируку за собой. — Пойдем сюда. Они, не торопясь, дошли до дивана, где удобно устроились лицом друг к другу, переплетя руки и ноги. — Мы были в одной команде, до того, как я ушел в АНБУ, — начал Какаши, взгляд его разноцветных глаз был направлен на Ируку. — Обито погиб в войну. — Ты… убил его? Какаши напрягся, а выражение его лица вновь изменилось. Ирука не хотел признаваться себе в том, что Какаши выглядел разочарованным. Он смотрел прямо на него. — Ты поэтому спросил меня об этом? Ирука почувствовал себя виноватым. Повисло молчание, и в тишине квартиры с вечереющим небом за окном было слышно лишь их дыхание. — В любом случае, каким бы ни окажется твой ответ, — тихо сказал Ирука, — я никогда не отвернусь от тебя. — Даже если я убийца и самый последний подонок? Какаши спросил это, смотря ему прямо в глаза. Просто и спокойно, словно это были будничные слова. — Не говори так о себе! — вспыхнул Ирука, сверкнув глазами. Он приподнялся на руках, а потом оказался сверху на Какаши, прижав его к дивану. Он смотрел на него сверху вниз, и его разрывало от негодования. — Я тоже убивал. Я знаю, какого это. Потому и ушел. Ирука выдохнул, сникнув, а слова о судьбе шиноби застряли у него в горле, так и не получив выхода. Он не хотел их говорить. Какаши смотрел на него. — Нет, — сказал Какаши. — Я не убивал его, если это тебя так волнует. Это был несчастный случай. Он спас нас, пожертвовав собой. На его месте должен был быть я. Какаши перевел дыхание. Ирука не сводил с него взгляда. — В тот день я… получил звание джонина. Шаринган — его подарок, — глухо продолжил он. — Это все, что осталось от него. Это и еще кое-что — обещание, что я ему дал и не сдержал. Я пообещал ему защитить Рин. — Это тоже был несчастный случай? — тихо спросил Ирука. — Я убил ее, — сказал Какаши. Его взгляд на какое-то мгновение стал отстраненным, словно он не видел перед собой Ируку, а смотрел сквозь него. — Это тоже был несчастный случай. Она тоже пожертвовала собой. Я рассказал об этом… Все сделали вид, что поверили, но они никогда не верили мне. Какаши вдруг издал смешок, обнажив тонкую полоску зубов. — Слишком много несчастных случаев на одного человека, не находишь это забавным? Ирука ничего не ответил — в груди было слишком больно, и он не мог выдавить из себя ни слова. Он не знал, по правде говоря, что говорить — утешение здесь было неуместно, жалость — тоже. Ирука впервые почувствовал себя действительно беспомощным. Какаши, всегда непринужденный и небрежный, выглядел сейчас, как безвольная, сломанная кукла. Ирука впервые видел его таким — в его взгляде была пустота. Ирука отпустил его воротник, который до сих пор сжимал, а потом лег на него и осторожно обхватил руками, прижавшись лицом щекой к его груди, желая лишь, чтобы эта пустота исчезла и больше никогда не появлялась. Какаши продолжил лежать, опустив руки. — Прости. Ирука замолчал, и они лежали так еще какое-то время, чувствуя, как постепенно утихает их сердцебиение, и их сердца начинают стучать в унисон. — Иногда мне кажется, что ее кровь все еще на моих руках, — пробормотал Какаши где-то рядом, прерывая молчание. — Я вижу ее во снах. Свою руку в ее грудной клетке и ее взгляд. Я до сих пор не могу отмыть свои руки, сколько бы я ни старался. Ирука нашарил ладонью его подрагивающую, холодную руку и переплел их пальцы. Он сжал его ладонь, продолжая лежать, прижимаясь щекой к его груди, уставившись взглядом в стену напротив. Чужое сердце под ним вновь забилось быстро и хаотично. — Не вини себя. Ты не виноват, — твердо сказал Ирука. Какаши сделал глубокий вздох, прикрыв глаза. Это были те слова, которые редко кто говорил ему. Так было важно услышать их, и он впервые почувствовал себя так, словно действительно заслуживал прощения. Потом он издал звук, отдававший горечью. — Возможно, все, что они говорили тебе обо мне, правда. Ты не задумывался об этом? Ирука отстранился, нависнув над ним, и раскрыл рот, чтобы что-то сказать, гневное и пылкое, но потом закрыл его, часто и шумно и дыша. Его сердце тоже забилось чаще, и его переполняло негодование. — Конечно. Конечно, я задумывался об этом, еще с самого начала, — сказал Ирука, нахмурившись, не отводя от него взгляда. — Я знал, на что иду. — Ты боишься меня? — Ты доверяешь мне? Риторические вопросы повисли в воздухе, не нуждаясь в ответах. Они долго смотрели друг на друга, словно испытывая на прочность. Взгляды столкнулись — полуприкрытый, усталый, и дрожащий карий, наполненный решимостью. — Возможно, я никогда не смогу понять тебя. Твое прошлое и твою боль, — наконец сказал Ирука, словно сдаваясь. Он чуть опустил взгляд, его ладонь медленно скользнула по груди Какаши, остановившись точно над колотящимся сердцем. Оно все также билось неровно, сбиваясь с ритма, как происходило всегда, когда Ирука был рядом. Какаши сглотнул, чувствуя жар его пальцев даже сквозь слой одежды. — Я не знаю, каким ты был до меня, какие мысли занимали твою голову, о чем ты мечтал, и чего ты хотел. Я хотел умереть, подумалось Какаши. Я хотел, чтобы меня не было. Я хотел к друзьям и отцу, которые покинули меня. Оказалось, что он произнес это вслух, едва слышным шепотом, но этого было достаточно. Ирука задержал на нем взгляд, затем сморгнул и опустил его. Он шумно сглотнул и выдохнул, а затем снова прильнул к его груди. Какаши, помедлив, скользнул ладонью по его волосам и мягко прижал к себе. Жар его тела был почти обжигающим. Какаши почувствовал, как на его грудь скользнули жгучие капли. — Знай, что я всегда готов разделить это с тобой, — прошептал Ирука. — Твою боль и твою горечь. Твои невыплаканные слезы. Твои невысказанные слова. Ты не обязан нести это бремя в одиночку. Какаши сморгнул влагу, давно скопившуюся в уголках глаз, и крепче обнял его. — Спасибо, Ирука.