Воды Эмеральда

〰️➰➿

Бёнхон не успевает и слова вымолвить, как его стража волочит по площади. Чимин остаётся один. Он чувствует себя мышью, которую со всех сторон окружили коршуны, решающие, как поделить добычу. Каждый считает своим долгом выкрикнуть о том, насколько омега распутный, бесстыдный, не заслуживающий рядом с владыкой быть. Какова вероятность, что мальчик выберется отсюда живым? Верно. Никакая. Душа его замерла, голубые глаза вмиг блеклость обрели, взгляд стал холодным, остекленевшим. Полная отрешённость и безразличие — защитная реакция на очередной удар судьбы, от которого уже не увернуться. А, если и можно, то сил не хватит сделать и шаг в сторону. — Глава стражи, — смотрит безжизненно на Намджуна. — Сопроводите меня до дома, — омега отшатывается, мужчина за доли секунды успевает подхватить. — Держись за меня, — шепчет альфа оперевшемуся на него мальчику, который, словно безумец, под нос себе колыбельную напевает. А после громко к собравшимся зевакам обращается: — Разойдитесь, чего столпились! — подзывает к себе стражника. — Готовь коней и всех тут разгони. Чтобы ни одна живая душа к супругу главы не прикоснулась. Перед тем, как покинуть базар, ещё раз кидает на парня сочувствующий взгляд и телом своим прикрывает от разбушевавшейся толпы. — Чимин, дай руку, — Намджун помогает слезть с седла, как только у ворот замка останавливаются. — Я вижу, ты себя неважно чувствуешь. Но прежде чем позовём Джина, мы должны немного побеседовать с тобой, — омега на это заявление молча кивает. — Проводите супруга главы до моего кабинета. Чимин, оставшись совершенно один, оглядывает помещение, мечтая прижаться к груди своего мужчины, скрыться от всех глаз. Вспоминая о поцелуе, он с омерзением лихорадочно тыльной стороной ладони вытирает губы в попытке избавиться от следов чужого альфы. Интересно, главе уже донесли о случившемся? Если да, то странно, что тот ещё не придушил омегу. — Присаживайся, чего стоишь? — зайдя в свой кабинет через некоторое время, Намджун показывает на стул. — А я ведь хотел с Вами поговорить. Сюда приходил, — горько ухмыляется. — О чём? А лучше всё с самого начала рассказать. Пойми, я тебе не враг. И сейчас основная моя задача — до истины добраться, — мужчина пытается мягко говорить. До этого был настроен чуть ли не всю душу из Чимина вытрясти, но вид того слишком потревожил, сердце сочувствием наполнил. — На базаре я видел, как ты с Кан Бёнхоном стоял, и он при виде меня тут же скрылся. Но ты соврал. Сначала я подумал, что ты за спиной главы Мин интрижку с бывшим возлюбленным крутишь. — Он не мой возлюбленный, — перебивает, смотря на свои пальцы, Чимин. — Ни бывший, ни нынешний. — Простите, глава стражи, — заходит к нему стражник, что-то нашёптывая в ухо. — Понял. Можешь идти. Продолжайте допрашивать. Чимин, — когда стражник уходит, вновь смотрит на парня, который совсем крошечным стал, — весь народ стал свидетелем того, что бывает только между возлюбленными. — Он насильно поцеловал меня. Я никогда главу не предавал, — теперь омега уже уверенно на него смотрит, зрительный контакт выдерживает. — Допустим. Что насчёт того, что моя стража побывала у него дома и нашла кое-какие интересные записи, которые косвенно свидетельствовали об участии в тёмных делах против главы земель Эмеральд? Ты знаешь правило трёх «п»? Поймать, пытать и прикончить, — замечает, что даже бровь Чимина при упоминании последнего не дёргается. — Сейчас мы на стадии пыток. Мне донесли, что он всё отрицает. Ты что-то знаешь об этом? — Меня, как понимаю, пока только поймали… — С тобой мы только беседуем. Чимин может промолчать, отрицать всё. Возможно, получится чистым из мутной воды выйти, но тем самым точно предаст главу, под угрозу его жизнь поставит. Младшую сестру сдавать он не будет, но правду о том, что ему известно стало за это время о Бёнхоне, доложит, горло от застрявшей ледяной глыбы, не дающей дышать, освободит. — Он врёт. Лично мне говорил, что что-то замышляют. — Я буду задавать тебе вопросы по порядку, — строгим, но понимающим тоном говорит Намджун. — А ты отвечай так, как посчитаешь нужным. Первое: что замышляют? — Что конкретно — не знаю. Мне он подробности не рассказал, потому что я отказался в это вмешиваться. Но говорил о каком-то объединении, — держится мальчик за виски, пытаясь вспомнить детали. — Что трон займёт кто-то другой. — Подобное говорит каждый второй в этих землях. Очень мало информации, — тихо хмыкает глава стражи. — Да, но он ещё упомянул, что клан Мин после смены сидящего на троне не прекратит своё существование. — Значит, предатель из клана, — констатирует Намджун. — Бёнхон выступает не только против власти Юн… — осекается Чимин, — главы Мин, но в целом против власти альф. Он поддерживает идею равенства омег и альф. — А вот это интересно… — призадумывается глава стражи. — В клане Мин омеги — это дети членов Совета, их супруги. Неужели кто-то из них причастен… — останавливается он, вспомнив, что перед ним тоже подозреваемый. — Я не знаю, кто именно замешан… Но явно тот, кто против устройства Эмеральд выступает. — Хорошо, я тебя услышал. Продолжим. Почему ты молчал? Тебя специально подослали, поэтому ты под предлогом защиты сестры пробрался близко к главе? — Нет-нет, — округляет глаза Чимин. — Я только после того, как в замок попал, об этом узнал. Но при тех обстоятельствах не слишком серьёзно воспринял его слова. — Когда именно? Вы встречались с Бёнхоном? — Один раз. Ещё до известия о смерти матушки, — только высшие силы знают, какую силу мальчику, даже в сидячем положении, приходится прикладывать, чтобы в обморок не упасть. — Он был переодет в садовника… Предлагал сбежать с ним, но я, как видите, остался в замке. — А после этого? Я собственными глазами видел две встречи с ним на базаре, — продолжает допрос глава стражи, беспокоясь о состоянии омеги, но остановиться не может, потому что за дверью дожидается окончания допроса тот, кто собственными ушами услышать правду от первого лица захотел. — Вы всё равно не поверите. — А ты попробуй. — Первая встреча на базаре была случайная. Или он за мной следил. Не знаю, — сердце слишком медленно стучит. — Отвечу сразу на следующий вопрос: Вам не рассказал, потому что боялся. — Если невиновен, то чего испугался? Ты ведь только что сказал, что ничего не сделал. — Сделал. — Чимин, ты запутал меня. Говоришь, не предавал главу, а сейчас… — альфа смотрит на него с подозрением, ответа ждёт. — Что ты сделал? — После первой встречи и моего отказа Бёнхон не потерял надежду на то, что я передумаю. И… — наступает непродолжительная пауза. Настал тот момент, когда он сообщит правду, лишь бы Юнги помочь, посодействовать главе стражи в том, чтобы до истины добраться. Но только правду в другой обёртке, чтобы имя Мины нигде не прозвучало. — И я в один момент передумал. В смерти матушки главу обвинял, отомстить хотел. — Что ты сделал, Чимин? — повторяют вопрос. — Согласился помочь. Поставил печать главы на какой-то бумаге. — Бумаге? — косится на приоткрытую дверь, а после на омегу с сожалением смотрит. — Не спрашивайте, что там было. Не знаю. Я… Я прос-сто хотел досадить главе. Мне было всё равно, каким способом, — закрывает ладонями лицо на время и после продолжает: — Потом пожалел… Думаю, причины Вам понятны. Сегодня попытался уговорить Бёнхона уничтожить эту бумагу. Но тщетно… А дальше Вы сами знаете. Глава стражи не в первый раз допросы ведёт. На первые вопросы Чимин, несмотря на тяжёлое положение и явно плохое самочувствие, отвечал быстро, чётко, не раздумывая. На последнем же вопросе тот явно суетиться начал. Такое резкое изменение поведения говорит о том, что последующие слова могли быть ложью. Но зачем врать, сообщая о своей причастности в заговоре против главы, о том, что в преступлении, за которое самое тяжкое наказание положено, замешан? — Чимин, тебе есть что добавить? — Я сказал всё, что знаю… — Теперь ответь: все ли твои слова были чистой правдой? — Намджун почему-то надеется, что тот начнёт отрицать своё же признание. Вот, что значит добиваться одного, а получая желаемое — пожалеть. — Да, глава стражи. — Да? — заходит в комнату всё это время стоящий за дверью альфа. Innocence — Nathan Wagner — Юнги… — вскакивает Чимин. — Юнги? — смотрит глава на омегу. — Глава Мин. Господин. Владыка. Правитель. Но не Юнги. Чимин на кончике языка медный вкус крови чувствует, который после весь рот наполняет. Обиду, ненависть, отвращение — всё в глазах любимого человека видит. Раньше сам так смотрел на него. Знает. Теперь по ту сторону баррикад стоит, себя душегубом ощущает. А между ними снова огромная толстенная стена врастает, в которой ни одного прохода, ни одной трещины. Были бы у омеги сейчас силы — голыми руками разбил бы эту стену. Разодрал бы кожу, искромсал плоть свою, но разбил. Но взгляд Юнги не даёт ни единой надежды. Пока они строили планы на прекрасное будущее, пока омега думал, как народу Эмеральд быть полезным, собственные мечты его постепенно в пыль превратились. Жизнь на «до» и «после» разделилась. Хотя о какой жизни после всего этого можно говорить? Почему сердце всё ещё, пусть и очень медленно, но стучать продолжает, издевается? — Господин… — неосознанно встаёт перед Чимином глава стражи. — Намджун, благодарю за работу. Ты свободен. — Господин, но мы не всё… — глава Мин из-под ресниц тяжёлый взгляд бросает. — Если что, я буду неподалёку, — кивая, Намджун выходит. — Знаешь, — подходит чуть ближе Юнги к Чимину, — когда мне сегодня доложили о том, что произошло, я первым делом приказал всем рты закрыть. Не поверил. Сказал, что, даже если мне сто человек будут твердить одно и то же, я не внемлю ни единому их слову. Ведь мой ангел без моего ведома и не вышел бы никуда. Не то чтобы целоваться на глазах у всех с другим. — Я сожалею… — мямлит Чимин. — В ту ночь, когда на меня напали… — начинает мозаика собираться. — Мне ведь не померещилось? Это был твой мерзавец. Но ты промолчал… После того, что между нами было. После того, как я признался… Промолчал, видя, что все преступника ищут. — Юнги… — Не смей произносить моё имя. Я слышал всё, — челюсть альфы сжимается. — Я полнейший идиот, потому что сейчас все мои мысли заняты тем, чтобы рвануть к этой твари и наказать за то, что он тебя к чему-то принуждал. Но это другой вопрос. Это мои проблемы. Ты лучше ответь: всё так и было, как ты рассказал? — Да… — ещё один кинжал в сердце вонзает. — Скажи, — подходит он, хватая губы омеги и вжимая того в стену, — как ты целовал меня, слова любви шептал, зная, что предал? Как на меня такими невинными глазами смотрел? До тебя тоже такие в моих покоях были, но никто ангела не изображал. Простака, идиота, но не ангела. Так ответь: как? — Я не отвечу… — произносит убитым голосом. — А кто ответит, Чимин?! — замахивается альфа, заставив в ожидание удара омегу зажмуриться, и тут же останавливается, со всей силой в стену кулаком ударяет. Хруст костей слышит. — Руки об тебя я марать больше не буду. С такими, как ты, нужно действовать иначе. Можешь и не говорить ничего. Любое произнесённое тобой слово воздух отравляет. Кровь мою отравляет. Разум уже успел, — усмехается своим словам глава Мин. — Неужели настолько твоя ненависть затмила глаза?! За что, Чимин?! Почему после продолжал обманывать?! Лучше бы каждый день о своей неприязни говорил! Меня во всём обвинял! Но не обманывал! — кричит глава, больно за подбородок хватая и в голубые глаза всматриваясь. — Ты мерзкий, — резко убирает руку, из-за чего голова мальчика дёргается. — Впервые я поверил в то, что омеги не такие низкие существа, но ошибся. Предательство у вас тут, — тычет пальцем по виску Чимина. — И тут, — после барабанит по груди его. — Ты стал ещё одним подтверждением. Чимину бы о своей огромной любви кричать, о пощаде молить, но он находится не там, где стоит. Перед главой лишь тело без наполнения. Тело, которое само готово в руки альфы лопату вложить, чтобы тот глубокую могилу для него выкопал, мучения прекратил. — Господин, — вновь заходит глава стражи, сразу же от неловкости склоняя голову. — Об инциденте узнали члены Совета. Они требуют наказать Вашего супруга по всей строгости закона. — Не удивлён. Их доносчики всегда были оперативны. Ты знаешь, что это значит, сын кузнеца? — всем телом напрягается Юнги, смотря на Чимина. — Они ждут твоей казни. — Что будем делать, господин? Они не дадут нам подкрепление для военных действий… — Военных?! — вдруг, Чимин, как будто ото сна, очнулся, встревоженно взглянув на Юнги. — Я говорю, что тебя ждёт казнь, а ты о другом печёшься. Не надо делать вид, что о супруге-чудовище своём волнуешься. Не надо больше игр, — выплёвывает глава Мин. — Занавес. В темницу его, Намджун, — скрывая волнение, произносит уверенно альфа и к омеге вновь обращается: — Ты же постоянно говорил, что никакие блага тебе не нужны. Посмотрим, сколько выдержишь там, где тебе изначально было место. Стража! Увести! — не смотрит на уничтоженного, но внешне спокойного супруга, когда его приказ исполняют. — Господин, что делать будем? — напоминает о себе глава стражи. — И мне интересно! — не церемонясь заходит разгневанный Квинт. — Почему моего мальчика волокли?! Куда его тащит твоя стража?! Что бы там на базаре ни было, тому точно есть объяснение. — Что за дерзость! — громко Мин произносит. — Как смеешь вламываться без стука! Как смеешь непочтительно ко мне обращаться! — Юн… Господин… — застывает старый бета. — Есть объяснение. Но всем плевать, как и мне! Меня растоптал какой-то малолетка. Уничтожил всё, что с трудом выстроил! И никак не пожелал оправдаться! Хотите знать, что я собираюсь сделать? — хрипло дышит. — Убить не смогу… — не слышит, как облегчённо присутствующие выдыхают. — Но иначе страдать заставлю, — в глазах главы отблеск былой темноты видят. — Джун, — немного мягче получается, — о чём конкретно члены клана узнали? — И про сегодняшний случай… — немного мешкается глава стражи. — И про участие Кан Бёнхона в заговоре. — Какого дьявола! — кидает всё с письменного стола Мин. Снова в душе вместе с нарастающей ненавистью волнение за мальчика бушует, спасти его просит. — Квинт, выйди, — приказывает он. — Я смогу навестить Чимина? — Квинт… — решительный взгляд на бету бросает. — Хорошо, я уйду. Но не смирюсь с решением, — не делая поклон, Квинт удаляется. — Намджун, что ты думаешь об этом? Ты заметил что-то, поэтому начал следить за ним. Неужели настолько чувства застелили мне глаза, что я нить истины оборвал? — кладёт руки на стол Юнги, уставившись на картину на стене. — Господин, Вы правы. У меня было недоверие к Пак Чимину с самого начала, — ладони главы сжимаются. — Но… Но после допроса я убедился в том, что любовной связи между ними не было. Омега слишком спокойно воспринял то, что после пыток Бёнхона казнят. И сразу, без моих наводящих вопросов, о некоторых деталях сообщил, — предвещая последующий вопрос, уточняет: — Не думаю, что это в целях собственной защиты. Вы сами видели… — задумывается, стоит ли говорить. — В его глазах страха за свою жизнь не было… — А что насчёт помощи этому предателю? — Господин, Вы всё слышали. Он лично признался. Однако… — останавливается альфа. — Однако? — Однако у меня сомнения в правдивости сказанного. Не знаю, что-то не состыкуется… — Продолжайте пытать этого Бёнхона. Если я сам спущусь к нему, то вряд ли сдержусь, — цедит сквозь зубы Юнги, сжимая кулаки.

〰️➰➿

— Доложите главе стражи, что я по его требованию прибыл! — Джин? — слышит Намджун голос омеги и тут же приказывает: — Пустить ко мне главного лекаря. — Что произошло? Что все вокруг обсуждают? Чимина правда в темницу бросили? — на одном дыхании выпаливает взволнованный Джин. — Теперь я понимаю людей, которых сам допрашиваю, — держится за виски альфа. — Много вопросов, Джин. Отвечу только на последний: да, Чимин ждёт окончательного решения главы. — Ты думаешь, он его… — не может закончить предложение главный лекарь. Руки его дрожат от одного лишь представления, что невинный омега за чужие грехи поплатится. — Он ведь ещё ребёнок… И… — голос дрожит. — И я не верю в его виновность… Глава же не… — Спокойно, — читает все его мысли альфа, неспешно подходя к нему, и, не найдя сопротивления, обнимает в попытке успокоить. — Нет, не убьёт, — поглаживает спину омеги. — Ты ведь довёл дело до этого? — поднимает влажные глаза Джин на главу стражи. — Ты ведь постоянно против Чимина выступал! — ударяет в грудь того, желая освободиться, но Намджун не собирается его опускать. — Ты! Ты во всём виноват! — главный лекарь продолжает обвинять и наносить удары. И через некоторое время, обессилев от собственной истерики, роняет голову на альфу, пока слёзы на его бледном лице выступают. — Тише-тише, Джин, — Намджун оставляет поцелуй на темноволосой макушке. — Если бы в вас, альфах, была бы хоть капля жалости, вы бы нас не доводили до такого состояния… Не заставляли нас делать что-то против нашей воли… — уставшим голосом произносит Джин, ещё больше зарываясь носом в грудь мужчины. — Мне его хотя бы проведать можно? Ты, наверное, для этого меня позвал? — Не совсем… Тебе нужно осмотреть другого заключённого. К нему сейчас можно только доверенным лицам. Нам нужно получить от него как можно больше информации, но после избиения моими парнями он и двух слов связать не может. — А Чимина? — всё ещё с надеждой в голосе спрашивает лекарь. — Я и Квинту обещал, что попробую с ним увидеться… — Глава не разрешил никому его навещать, но я, — кладёт нежно руку на щеку омеги, заставив голову поднять и в свои драконьи глаза посмотреть, — я сделаю так, что ты увидишь Чимина. — Пойдёшь против самого главы ради моего желания? — неутешно Джин на альфу смотрит. — Это малое, что я могу сделать для тебя, — не отводит взгляд Намджун от любимых чёрных глаз. — Глава не прощает даже маленького предательства… — тоже за главой стражи внимательно следит. — Пусть накажет… Зато я в твоих глазах хотя бы на доли секунды увидел долгожданную искорку доверия… — шепчет Намджун и, не смея больше сопротивляться зову своего зверя, наклоняется к застывшему омеге для поцелуя. Джин же, прислушиваясь к частым ударам своего сердца, не долго думая, закрывает глаза и целует в ответ.

〰️➰➿

— Благодарю Вас, лекарь… Кха-кха, — кривясь от боли, кровь из носа Бёнхон вытирает и нахально выдаёт что-то наподобие ухмылки разбитыми губами. — Была бы моя воля, собственноручно придушил тебя… — плюёт Джин, оказываясь за решёткой, и к стражникам обращается: — Пару часов он выдать что-то членораздельное вряд ли сможет. Но будьте с ним внимательны, — наклоняется лекарь, чтобы заключённый не услышал. — Не понравился мне его взгляд… — Поняли, господин лекарь, — кивают альфы, косясь друг на друга с мыслями: «Не Вам учить». — А где Чимин? — К нему нель… — останавливается стражник, когда его второй якобы незаметно локтем бьёт. — А-а, это про Вас нам говорили… Сейчас позову, Вас сопроводят. «Не обманул», — кротко улыбается омега от осознания, но, как только видит лежащего омегу на одной простыне, застеленной на сырой земле, от улыбки не остаётся и следа. — Что они с тобой сделали, Чимин?! — хватается за решётки, пытаясь открыть, но его рукой надсмотрщик останавливает: — Заходить нельзя… — Но он в плохом состоянии! Вы не видите?! — сердце кровью обливается. — Дж-жин, — еле шевелит губами Чимин. — Это я, Чимин! Ты можешь хотя бы привстать и ко мне подойти? — цепляется всеми силами за решётку лекарь. — Н-нет… Я спать очень хочу, Джин, — отвечают ему лишённым эмоций голосом. — Не видишь, что ему плохо?! — кричит на альфу Джин. — Да если глава узнает, что его супруг в таком состоянии сейчас находится, от тебя и костей не останется! А ну, пропустите меня! — Не положено, — коротко и ясно. — Нелюди… Хотя бы отойди, чтобы я пару вопросов задал. — Не положено, — вновь доносится до него. — Ты хочешь, чтобы я тут при тебе омежьи дела с супругом главы Эмеральд обсудил? — хищно щурится Джин. — Ещё раз скажешь «не положено» — в рот кое-что положу! — Пять минут. Не более. — Чимин, — зовёт вновь парень, как только надсмотрщик отходит. — Чимин, ты ведь соврал, так? Ты ведь ничего не сделал? — Сделал… — держась за голову, присаживается омега. — Прекрати! Меня не обманешь! Не могу поверить, что ты главу предал… Молчишь? Неужели так спокойно мне о радужном будущем рассказывал, зная, что когда-нибудь правда раскроется? Чимин, в твоих глазах в последнее время страха за будущее не было… Ты скрываешь что-то? — Так нужно… — Нужно для кого, Чимин?! Подожди… — призадумывается Джин. — Ты кого-то защищаешь, так? А кого ты можешь так яро защищать… — неожиданно выдаёт: — Мина… — Молчи! — несмотря на боль во всём теле, вскакивает омега. — Её имя не произноси нигде! Слышишь, Джин?! — Успокойся, Чимин! — пугается за состояние супруга главы. — Ты только успокойся! Я знаю, — тише говорит, — знаю, что значит оберегать родного человека… — Ты ведь о своих сомнениях никому не расскажешь?! Какая разница, кто будет тут сидеть? Меня хотя бы глава не тронет, да и я сильный… Выдержу… А она ребёнок… — вновь падает на своё место Чимин. — Сильный, — криво улыбается Джин. — Ты своё состояние видел? — Позаботься о ней в моё отсутствие… — Вам пора, господин главный лекарь, — подходит к ним альфа. — Ему еду приносили? — Уже приказ дан, — кивает мужчина. — Скоро принесут. — Чимин, сейчас нигде не болит? — Джин поворачивается к омеге. — Нет, Джин. Помни только, о чём я просил. — А ты обещай поесть, иначе всем про свои подозрения доложу! — Обещаю, — Чимин вновь ложится и прикрывает глаза.

〰️➰➿

Ikarus — Diary of Dreams После пробуждения Чимин не знает, сколько часов он уже находится в темнице, куда его посадили. Посадили по приказу любимого человека. Не знает, день всё ещё или уже очередная проклятая ночь наступила. Прохлада, исходящая от сырых стен, покрытых плесенью и какой-то чёрной дрянью, под рёбра проникает, заставляет омегу съёживается, а его зубы безостановочно стучать. С каждым вздохом в ноздри пробивается запах тухлости, который рвоту вызывает. Чимин пытается вновь прикрыть глаза, чтобы не видеть огромную крысу, которая из норы своей выглядывает, зло на потревожившего её гостя смотрит. Но даже с закрытыми веками из-за мрачности атмосферы воображение вырисовывает картины с мучениями и пытками узников, которые здесь до него были, вкус страдания сполна ощутили. Их душераздирающие крики и стоны от стен отражаются, в виски ударяют. В конце концов, Чимин не выдерживает и закрывает уши ладонями, кусая губу в попытке сдержать всхлип, пока жгучие слёзы капают на холодную землю, а сердце горячей кровью обливается. Может, хотя бы они помогут унять озноб, охвативший каждый миллиметр его тела? — Я не виноват… — сидя с зажмуренными глазами, повторяет он насмехающимся над ним голым стенам. — Я не виноват… «Я не виноват», — ветер слова омеги до Юнги доносит. «Я не виноват». «Если не виноват, то почему в эту бездну нас кинул?» — почему-то голосу из ниоткуда в мыслях отвечает глава. В отличие от Чимина, он стоит на открытом балконе своих роскошных покоев, смотрит на вечерний багрово-медный закат. Только разум и сердце тоже будто в личной темнице запертым оказались. Как он и сказал, омега — отравленный воздух. Но самое постыдное: зная это, он предпочёл бы дышать в эту секунду этим ядовитым воздухом. Вот и результат привязанности, которой он так боялся. Юнги сожрёт и выплюнет свою гордость, но не даст омеге исчезнуть из его жизни. Наказание за деяние того, даже если оно было совершено по незнанию, — смерть. Но глава Мин — эгоист. Чимин — его омега. А своё он бережёт, каким бы тот испорченным ни был. Он не даст на теле мальчика появиться хотя бы одной царапине. Пусть тот и неизлечимые раны оставил, в роли беспощадного мучителя выступил и трепещущее сердце альфы в адское пламя бросил. Да. Драконы тоже огня боятся. В темницу Чимина глава посадил, чтобы членов клана на время успокоить, да и омеге показать, что любая ошибка имеет последствия. Пусть поймёт, каково ему приходится. Каково быть униженным и уничтоженным. Юнги постоянно за всеми ждал подвоха. Но с появлением в его жизни молодого супруга перестал искать темноту, на свете сосредоточился. Но свет вновь от него отвернулся, будто он не заслуживает того, чтобы хотя бы редкие лучи на него падали, дорогу освещали. Но зачем негодовать, на судьбу роптать? Когда-то ему мать жизнь подарила, после лишить пыталась. А потом Чимин смысл жизни ему вернул, и он же его забрал. Всё логично. Но нечестно. Ведь Юнги старался исправиться и заслужил хотя бы какого-то снисхождения. Заслужил! — За что ты так со мной, сын кузнеца… Ощути теперь ледяной холод, который до твоего появления в душе огненного дракона спокойно уживался… — Господин, — прерывают думы вошедший слуга. — Что такое? — Вы приказали осмотреть покои Вашего супруга. — И? Нашли что-то? — Только это, — показывает на холщовый мешочек. — Что это? — открывает мешочек и морщится от ужасного запаха. — Зачем Вы эту гадость притащили? — Дело в том, что… — Ну-у! Мне из тебя силой каждое слово вырывать?! — начинает злиться глава. — У меня дед знахарем был. И… Это порошок, который используют… — наступает пауза. — Который используют, чтобы не забеременеть. Звуки вмиг прекращаются. Ветер, страшась гнева главы, тоже утихает. Прекрасный пейзаж впереди размывается, а невидимый художник кисть в краску тёмно-бордового цвета окунает и им беспорядочно всё закрашивает. Сам же дракон каменеет. — Господин… — молчание. — Господин… — Вон! — голосом, подобно звериному рыку, приказывает глава Мин. — Вон! Выйди прочь! Голубоглазка, — шипит он, цепляясь за перила и через кровавую пелену пытаясь что-то разглядеть. «Ещё и себя винил, что ты не можешь познать радость становления родителем». — Будь ты проклят, Пак Чимин! — ударяет ладонями по перилам. Юнги не помнит, как вышел из покоев и оказался в том саду, который детищем его супруга стал. Он молча оглядывается, в голове прокручивает все те яркие моменты, которые это место ему подарило и так беспощадно забрало. Напуганная поведением правителя стража окружает, но приблизиться боится. Вдруг взгляд главы на топор падает, и он, не раздумывая, в руки его берёт и начинает без разбора всё, что на пути попадается, рубить и уничтожать. Цветы от испуга трепещут, лепестков лишаются. Деревья со своими ветками и плодами прощаются. Чимин начал разрушать, Юнги продолжил. — Господин, — прибегает к нему глава стражи, которому о случившемся донесли. — Господин, остановитесь! — Джун, — поднимает топор над любимыми махровыми розами Чимина, но тут же останавливается, руку опускает. — Сжечь всё! Не оставить и следа! — бросает он орудие и уходит. — Ничего не трогать, — приказывает Намджун. — Но ведь глава… — Не слышали?! Тронете хоть один цветок — окажетесь похороненными заживо под этой землёй.

〰️➰➿

She and Her Darkness (Farewell) — Diary of Dreams — Господин, звали? — склонив голову, стоит у порога слуга, следя за главой Мин, который безмолвно в руках изумруд крутит. — Я позже зай… — Привести ко мне моего ненаглядного супруга. — Как прикажете. «Ты получишь то, что заслуживаешь. Не поверю больше ни единой твоей слезинке. В рыданиях захлебнёшься». Мин заставит себя постепенно свыкнуться с мыслью о том, что в этой жизни не заслуживает никаких добрых чувств испытать. Лучше во мраке всю жизнь провести, но больше не ощущать, как собственное сердце слишком болезненно день за днём трескается. — Юнги… — Заходи, свет мой. Не стесняйся, — стоит у окна глава спиной к омеге и только через некоторое время оборачивается. — Плохо выглядишь, — кусает щёку изнутри, себя останавливает, чтобы к предателю не рвануть, к груди не прижать. — Но вся ночь сегодня нам принадлежит. — Господин! Что Вы собрались сделать?! — врывается в покои покрасневший Квинт, который почувствовал неладное, когда увидел, как мальчика к покоям волокли. — Квинт, уходи, — ледяным тоном произносит глава. — Нет, я уйду только с Чимином! — Если не покинешь сейчас же покои, станешь свидетелем скорой кончины моего супруга. — Юнги, мальчик мой! Очнись! Не делай того, о чём потом жалеть будешь! — Выйди! — эхом голос главы раздаётся, встрепенуться всех присутствующих заставляет. — Стража! Помогите управляющему замка выход найти. — Стойте! — кричит старый бета, когда его альфы сопровождают. — Нет! Господин! — оказавшись у дверей, молча вниз по стене сползает и ладонями закрывает глаза: — Я вырастил чудовище. А от ангела требовал его изменить… — Почему я здесь? — спрашивает Чимин, всё это время молча наблюдающий за происходящим. — Раздевайся. — Ч-что? — заикаясь, произносит омега, обхватывая машинально себя руками. — Зач-чем? — Прекрати, — сразу голос альфы меняется. — Шутки в сторону. Пора нам всем маски снять, пока они совсем не прижились. Твоя вот уже намертво приклеилась, — как голодный озлобленный хищник, Юнги подкрадывается. — Забудь всё то, о чём я тебе говорил. Ты уйдёшь, как только родишь мне альфу. И для этого я сделаю всё. — О ч-чём ты? — Не знаешь, откуда дети берутся? Давай объясню, — касается холодными пальцами пылающей щеки Чимина. — Каждый день буду брать тебя. Но не думай, что от большой любви и желания, — врёт самому себе Юнги. — А чтобы быстрее понёс и убрался восвояси из нашей жизни. На воле можешь делать всё, что хочешь. Продавать своё тело кому угодно и за что угодно. — Перестань… — молит омега, не веря тому, что ему всё сказанное адресовано. — Перестать? Нет уж, сын кузнеца. Не перестану, — источает злобу глава Мин. — Успокоюсь только тогда, когда выну твоё сердце и на куски разорву. — Если найдёте этот орган внутри меня, — прикрывает веки, пытаясь избавиться от неприятного жжения в глазах, — то, пожалуйста. Делайте с ним что пожелаете. — Найду, голубоглазка, не бойся. И собираюсь день за днём вонзать в него нож, и, поверь, с каждым разом он будет проникать всё глубже. Слова Юнги кости поочерёдно дробят, плоть Чимина разрывают. Омежка перед палачом стоит, который никак кинжалом не замахнётся, лишь над ним орудие держит и усмехается. Молить о смерти заставляет. Но смерть уже не раз в милости отказывала и сейчас так же поступает. — Ты отвратителен, — носом по скуле супруга глава проводит. — Но я тоже такой, — шепчет он. — Значит, стоим друг друга. Раздевайся, — повторяет он. — Или мне тебе помочь? — Н-не надо. Не хочу, Юнги… — А я не хотел видеть рядом со мной предателя, насквозь ложью пропитанного. Желания наши не всегда сбываются. Мои в последнее время и вовсе не так воспринимаются. Ты называл меня чудовищем — теперь я им, наконец, стану. — Ос-становись, прошу… — Ну, раз так, помогу тебе, — хватает за рубашку, а точнее уже тряпку, висящую на омеге, готовясь одним рывком разорвать в клочья, как тот с его душой поступил. — Н-не надо, — останавливает его ладонью Чимин, прекрасно понимая, что из этой комнаты ему не выбраться. Комнаты, где остались запертыми две жертвы и ни одного преступника. — Я сам, — медленно, дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы. — Про штаны не забудь… Чимин, лишившись остатков одежды, предстаёт перед главой нагим. Не в первый раз. Но сейчас оголена и его хрупкая душа. От горящего ярким пламенем глаз альфы не скрыться. И тот не соврал. В них нет желания. Нет даже похоти. В них чистая ненависть. Оказавшись прижатым животом к постели, скулит, делает заранее обречённую на провал попытку выбраться. Сам себе разбито улыбается. — Не хочу видеть твоего лица. Не хочу видеть лживые слёзы, — шипит дракон. — Оставь их для похорон своего Бёнхона. Глава прижимается к спине Чимина, языком по позвоночнику спускается. Не заботясь о физическом состоянии омеги, в него сразу входит. — Б-больно… — зубами вгрызается в мокрую подушку тот, пока альфа впервые свои острые в шею вонзает. — И мне, Чимин. И мне больно, — делает резкие толчки, которые душу мальчика из тела освобождают. Юнги знает, что Чимин не любит боль. Не любит жёстко. Не любит грубо. Он даже в постели всегда вёл себя как светлый лучик, к которому или нежно, или никак. Всегда глава о чувствах того волновался, на свои желания плевал. А в результате омега на него наплевал. О детях говорил, просил якобы не оставлять никогда, а сам… Пусть теперь ощутит всё сполна. — Ты подаришь мне здорового наследника. Хочешь ты этого или нет… — рычит Юнги и грубо вбивается. Чимин в магию не верил, но прямо сейчас глава высасывает из него жизнь, которую он тому и так подарить без остатка готов. Его тело пожирают. Слёзы текут сначала по переносице, задерживаются там, кожу разъедают, после и с кончика носа капают. В замке проблемы с горячей водой. Но Чимин, видимо, нашёл способ её решить: целое ведро обжигающих слёз выплакать. Потому что они кажутся бесконечными. В тот момент, когда перестают идти, продолжает сжиматься и горько плакать душа. Сердце тоже впитало солёную жидкость. — Ты моё проклятье, Чимин… — изливаясь внутрь, Юнги отстраняется. — Можешь сегодня остаться в этих покоях. Тебе же они всегда нравились, — встаёт он, натягивая штаны. Чимин на бок, превозмогая боль, перемещается, в руках одеяло мнёт, не двигается и не оборачивается. Беззвучно плачет, покрасневшие и истерзанные губы кусает. Кровь и слёзы — вот что по итогу заслужил омега, влюбившись в дракона, которому сам действительно чудищем помог стать. Чего ждал? Ложе, украшенного лепестками цветов? Погружения с головой в это долгожданное чувство под названием «любовь»? Дождался. Только вместо цветов — осколки острого стекла, рассыпанные повсюду. А вместо любви — огромная дыра, наполненная лютой ненавистью, которая слишком велика для двоих. Глава же видит. Видит подрагивающие плечи. Он верил, что их чувства взаимны. Верил в то, что, наконец, его лицом в грязь ткнули, через тяжёлые внутренние войны на ошибочность мнения об омегах указали. Впервые в жизни в чём-то он мечтал быть неправым, проигравшим. Мечта не сбылась, а остатки души растворились вместе с ней. — Думал, что ты настоящий голубоглазый ангел, которого мне боги для исправления послали. Оказалось, крылья за твоей спиной и нимб, возведённый над головой, были всего лишь моей никчёмной иллюзией, — вытирая с себя следы этой ночи, глава кидает тряпку на смятую постель. — Жаль, что нельзя смыть грязь с тебя. Для этого придётся кожу твою содрать. Чем я в ближайшее время и собираюсь заняться.