Пламенеющие Небеса. Книга Первая. Вспоминая... себя

      В ночном шатре, разбитом неподалёку от разорённой, пустующей деревушки, были трое. Мужчина, темноволосый, лет пятидесяти, в чёрном дорожном плаще, с густой, аккуратной бородкой, сидевший у складного столика с мрачным лицом.       И другой, очень похожий на него, но гораздо моложе, в тёмных доспехах. Его взгляд не отрывался от третьего, вальяжно устроившегося на предложенном стуле с неприятной, злорадной усмешкой.       Страже все трое велели остаться снаружи, и это само по себе было знаком, что разговор сулил последствия и был неприятен для обеих сторон.       — Я уже предупреждал вас об этом в ноте протеста, которую отправил и вам, и вашему отцу, — произнёс человек в красном, бархатном, богато вышитом одеянии. Он обращался к младшему из собеседников, нарочито, с нескрываемым удовольствием растягивая слова. — Но, коль скоро она, кажется, либо вас не достигла, либо вы по неясным причинам сочли уместным её игнорировать… То я, с большим уважением и надеждой, что наши стороны придут к взаимному пониманию, повторюсь. Если вы, Ваше Высочество, не начнёте в ближайшее время отводить свои войска с оринэйских земель, которые, к слову, совершенно законно, по желанию представителей королевства, вступили под моё покровительство… — он сделал паузу, окинув небрежным взглядом скромное, походное убранство шатра. — Так вот, если вы не внемлете моим требованиям, — от слова «внемлете» принца почти заметно передёрнуло от отвращения, но ему, в последнее мгновение, удалось это скрыть, — то я буду вынужден привлечь к этому внимание иных государств. Мне придётся обвинить вас в нападении, незаконном пересечении границ и угрозе благополучию и спокойствию как моих непосредственных подданных, так и моих новых подопечных. И, разумеется, задействовать войска для отражения таковой угрозы.       — Ваше Величество, уверяю, в последнем нет необходимости, мы вас услышали, — вмешался мужчина в плаще. — И мой сын…       — Будь ты проклят, — оборвал его принц. Голос был тих, но полон скрытого гнева. Кулак сжался, сдерживая разгоравшееся внутри желание заставить нежеланного гостя замолчать. И давиться хлынувшей изо рта кровью. И удержаться было тем сложнее, что он мог претворить эту, столь соблазнительную, картину в жизнь. Мог бы, но внезапная смерть правителя иной страны, в его ставке, при приватном, заведомо натянутом, разговоре, обернулась бы слишком дорогими последствиями.       Человек в алом, небрежно смахнув с плеча длинные рыжие волосы с первой проседью, лишь злорадно усмехнулся в ответ. Но улыбку почти мгновенно сменили сжатые губы и слегка дернувшиеся скулы, когда принц продолжил:       — В Оринэе этой осенью пролились реки крови. И я даю слово, что сделаю всё, чтобы ты в них утонул, — его отец открыл было рот, скользнув по сыну быстрым, выразительным взглядом. Но говорить ничего не стал. И несколько долгих, томительных, показавшихся всем троим часами, минут в погружённом в полумрак шатре царила тишина.       Человек в алом больше не ухмылялся. Он сидел, выпрямившись, сжимая кулаки, не отрывая от молодого мужчины взгляда, поблёскивавшего сталью от ненависти и злости. Затем, медленно, пытаясь сохранить достоинство, поднялся. И лишь после этого обронил, прежде чем, надменно подняв подбородок, с видом победителя покинуть негостеприимное место:       — Тогда в ней утонет и она. Даю тебе слово… - от этих слов висевший на шее принца лёгкий, невесомый мешочек вдруг на мгновение показался тяжёлее огромного валуна.       Когда, спустя совсем непродолжительное время, посетивший лагерь отряд уехал, другой правитель, нервно приглаживая густую бородку, отдал сыну прямой приказ выводить войска. Это требование звучало уже не впервые, и все предыдущие разы принц его игнорировал. Но теперь, в словах врага, прозвучало то, что заставило, с тяжёлым сердцем, оттянув этот момент насколько это было возможно, в последний раз, послушаться. И, окидывая неубранные в этот год поля, пожжённые деревушки и вырубавшиеся теми, кто на самом деле был угрозой, леса, стоявшие в этих краях веками, сжимать висевший на шее простенький холщовый мешочек.       Один раз он уже подвёл ту, для кого было предназначено его содержимое. И не мог позволить себе сделать это во второй.       Он и сам не знал и не мог бы сказать, что именно заставило его оставить эту вещицу. Не подарить кому–то, не отдать взамен на что–то более полезное, но привезти с собой в родную столицу и там, бережно, устроить в запирающемся на ключ ящике крепкого, тяжёлого стола. Очень редко, несколько дней в году, доставать оттуда маленькую шкатулочку, в которой лежала всего одна вещь. Браслетик, изготовленный на детскую ручку, ажурное, лёгкое сплетение серебряных веточек и изящных изумрудных листочков, словно миниатюрный лес.       Месяцы назад, преступая мировые законы и правила, пересекая границы чужого королевства без разрешения, он представлял, как отыщет маленькую, оставшуюся совершенно одну, девочку. Как наденет браслет на тонкое запястье, погладит тёмные косички и скажет, что теперь она в безопасности… В семье…       Но вместо этого — злорадная усмешка противника в полумраке и руины некогда цветущего королевства.       И в такие дни, рассматривая украшение на ладони, оставшееся неподаренным, подолгу смотрел на листочки. Они напоминали её глаза — светлые, озорные, смышлёные не по годам. Заставляли вспомнить, как она, звонко смеясь, ловко забиралась на ближайшее дерево...       И каждый раз в памяти всплывало то, что он мог сделать… Но не успел.