Любовь во время зимы

      За плотной завесой тумана не разглядеть было острый месяц луны, застывший в беззвёздном небе. За плотной завесой тумана холодный свет ночи не освещал путь под ногами, а снег сменялся мокрой грязью, дальше — лесной покров, мягким мхом и густыми травами стелющийся под серой дымкой. Ленивое пламя за стеклом фонаря недалеко отгоняло туман, и тропа выглядывала между сплетений корней и кустов, вела в самую густоту леса, где меж стволов деревьев призрачно мерцали огни привязанных к этим землям душ. Иногда они обретали чёткие формы, и в темени потерянно блуждали девы или испуганно бежали олени, их полупрозрачные тела мягким светом расплывались вдали. У душ не было голоса, но призыв следовать ощущался в жилах.       Джеррин выбирал иные тропы, уводя взор от духов в непроглядную серую тьму Телларадара; над ним у них не было власти, но и у дорхар не было лишнего времени на пустые исследования — всё равно призванные сестрой души рано или поздно потеряют к нему интерес, встретив родственную магию. Воздух застыл неизменной прохладой, ярко контрастируя с ледяными ветрами, обдувающими стены Цитадели, казался почти тёплым, и Джеррин опустил капюшон плаща с головы. Едва заметная тропка сменилась неширокой дорожкой в обрамлении камней, чьи гладкие бока влажно блестели в свете фонаря, по ней Бог ступал уже куда увереннее, но всё не смотрел на призрачные силуэты, застывшие за стволами деревьев. На тропу они не заходили.       Дорхар не мог счесть времени, когда путь наконец вывел его к лесной реке. Воды её были стоячи, и лёгкий холод поднимался от тёмной, не тронутой бликами пламени глади. Тропа шла вдоль горки-берега, прямо к изогнутому мосту, его старый камень порос мхом, но время сохранило искусные узоры, вырезанные на низких перилах. Едва Джеррин приблизился к нему, как мерцающий сгусток вырвался из тумана, занимая своё место в каменной чаше в начале моста, едва Джеррин ступил на мост — с другой стороны возжёгся такой же. Только их неровное бледное мерцание отражалось в тёмной воде. За мостом тропа продолжалась снова, но зажигались теперь душами огни в невысоких резных нишах на обочинах. Дорога петляла и распадалась на другие, и Джеррин, как интуитивно, так и знающе, шёл нужными ему тропами.       Духи больше не тревожили его взор, оставшись будто на другой стороне реки, но Бог явно чувствовал их незримое присутствие за пределами тропы, но здесь угрозы они уже не представляли. Теперь, приглядевшись, он мог отличить ровное сияние грибов меж древесных корней, ранее игнорируемое им как мерцание душ; они жмутся друг к другу тесными группками. Хрустальная тишина навеяна туманом, но нарушалась она тонкой трелью мелодии вдали, и с каждым шагом Джеррин приближался к ней, и с каждым шагом звук углублялся, становясь насыщеннее. В мелодии смешались голоса и лира, переливались колокольчики протяжным звоном, песня лилась ровным потоком, как если бы воды в лесной реке стали подвижны.       Торжественной молитвой разносилась песня по лесу, а деревья редели и всё чаще встречались призрачные фонари. Свой же Джеррин потушил, оставил на каменной насыпи долгие минуты назад. Меж стволов вновь проносились силуэты, но не исчезали они в тумане — эльфы Телларадара. С любопытством оглядывались на Джеррина дети, но взрослые лишь улыбались им на вопросы и отвлекали играми; юные девы кружились в хороводе вокруг украшенных резью камней, кидали хитрые взгляды на застывших в нерешительности юношей неподалёку. Бог шёл сквозь поляну, одновременно замечаемый и игнорируемый всеми, и слышал теперь, что несколько песен одновременно раздавались со всех сторон, именно их нестройный хор слился и превратился в до странности ровную мелодию.       В отдалении от основного действа, тонущий в тумане и свете свечей, в избытке оставленных на каменных плитах, обнаружился алтарь. Без стен и крыши, но с громоздкой каменной аркой над дорогой, ведущей к выбитым в невысокой скале ступеням. Монолитные фигуры двух Божеств возвышались над празднеством, а пламя свечей бросало на подолы их одежд причудливые тени. У подножия над жертвенником согнулась хрупкая фигура, плечи и спину её укрывал синий платок с вышитым красными нитями узором по краям. Серебристые волосы туманом рассыпались по поверхности платка. Стоило Джеррину приблизиться на расстояние шага, как жрица отвлеклась от жертвенника, обратив своё внимание на гостя. Туманный взгляд светлых глаз был устремлён в его, зелёные, а ладони опустились на плечи; на её губах застыла лёгкая улыбка, которую Бог наклонился было поцеловать, но — Эйнерия в последний момент ускользнула от прикосновения, отстранившись. Узкая ладонь скользнула по плечу, Джеррин не успел поймать, но полуэльфийка уже удалялась в сторону главной поляны и туман путался в полах её платья.       Песни сменяли одна другую, руки вились узорами в танцах, а горячее вино жгло гортань. С Эйнерией они всегда говорили мало, в этот же раз и вовсе не сказали друг другу слова, но жрица сидела плечом к плечу на каменной скамейке и Джеррин грелся в её внимании, захватив узкую ладонь своей. Вино тронуло её щёки румянцем, но взгляд оставался привычно плавающим, словно ничего не происходило под её взором. Это в супруге дорхар любил больше всего, и совершенно бесстыдно рассматривал её лицо, впитывая заново тонкие черты, иногда обращая внимание на праздник. Совсем юная эльфийка шустро сновала между танцующими группами, цепко удерживая глубокую чашу, доверху наполненную чем-то активно дымящимся. Это «что-то» оказалось мясом с грибами — уловил дорхар насыщенный аромат. Эльфийка, поглядывая на Джеррина, с хитрой улыбкой протянула ему чашу, но под взором обратившей наконец внимание Эйнерии быстро стушевалась, отдала той чашу и растворилась в толпе.       Эйнерия перехватила посуду удобнее, разворачиваясь к супругу вполоборота. Она улыбалась своим мыслям, подцепляя аккуратно горячее ещё мясо пальцами, поднесла его к губам Джеррина, не предлагая и не спрашивая — он всё равно не смог бы ей отказать. Сладковатая оленина мешалась с пряным вкусом грибов, и Джеррин поцеловал кончики пальцев жрицы, благодаря. Следующая очередь была его, чаша перекочевала из рук в руки. Вино они также делили из одной посуды, и Бог передал супруге напиток через поцелуй. Когда обе чаши опустели, они молча удалились с поляны — подбиралось утомление от праздничного шума. Туман в лесу был гуще, он плотно сомкнулся над ними белёсым одеялом.       И вновь тропа в обрамлении камней, и вновь призрачный свет в нишах у краёв дороги. Джеррин неспешно брёл позади супруги, любуясь, как играли блики на серебряных волосах и руки, вившие узоры в ритм удалявшейся мелодии, взрезали волны тумана. Иногда Эйнерия, покачиваясь в танце, оборачивалась к нему с улыбкой на бледных губах, тогда он подавался вперёд, пытался ухватить жрицу за талию, но каждый раз она ускользала, как при встрече. Они забрели на свободную — странно — от тумана полянку и Джеррин завороженно следил за движением рук и тонкого стана под едва слышимую песнь. Эйнерия держала края платка меж пальцев, и тёплая ткань раскрылась как крылья; в тусклом лунном свете, лившемся за поляну сквозь совсем поредевший туман, тень жрицы была тенью драконицы, кружившей в облаках. Дорхар сделал себе пометку не забыть после обратить внимание сестры на странный участок леса, но скоро его разум вернулся к приблизившейся вновь супруге. Туманный взор был вновь обращён на него, и теперь Эйнерия не ускользнула из объятия. Но надо было возвращаться: праздник подходил к концу, и скоро должны были сжечь куклы солнца и луны.