In My Humble Opinion...

Джиён, сложив вместе ладоши, пытается согреть руки своим дыханием, перепрыгивая с ноги на ногу на автобусной остановке. Нужный автобус, как назло, отказывается приезжать, зонт Джиён по глупости и излишней самоуверенности («Ерунда, разумеется, я не попаду под дождь!») забыл дома, и теперь ему приходится, вдохновенно матерясь сквозь зубы, совершать вольные пируэты прямо на злополучной остановке, перескакивая через лужи. Куртка и джинсы насквозь промокли, кеды впору выжимать и затем, критично осмотрев со всех сторон, отправлять в мусорку из-за профнепригодности, и если говорить в целом - Джиён продрог до костей и буквально молиться готов, только бы автобус пришёл поскорее. Мокрые прядки волос прилипают ко лбу, а излишне длинная чёлка то и дело спадает на глаза, закрывая обзор, и потому Джиёну приходится, стиснув зубы, постоянно её поправлять. Проливной дождь загораживает обзор в радиусе больше полутора метров вокруг себя, что существенно мешает молодому преподавателю вглядываться в стену ледяных брызг, в попытке различить среди неё очертания автобуса. Внезапно капли прекращают заливать глаза, и Джиён чувствует, что на голову ему вроде бы тоже ничего больше не льётся. Он недоуменно хмурится и резко поворачивается, черпая в безнадёжно промокшие кеды ещё больше воды из лужи; смысл пытаться их спасти окончательно потерялся ещё около получаса назад. Случаются две странных, по мнению Джиёна, вещи: во-первых, он обнаруживает, что стоит уже не под проливным дождём, а под широким чёрным зонтом. Во-вторых, этот зонт держит человек, которого Джиён хотел бы видеть в последнюю очередь. Сынхён деловито покашливает и бегло осматривает профессора Квона с ног до головы, подмечая мигом изменившийся взгляд и чуть приподнятые уголки губ в недобром оскале. - Добрый вечер, - вежливо здоровается он, на что получает короткий кивок. Джиёну до безумного хочется выйти из-под его зонта, но перспектива снова оказаться под ледяным внеплановым душем ему претит ещё больше, и потому он остаётся на месте, лишь с небольшим изменением - становится вполоборота, снова перекидывая внимание на пустынную дорогу. - Могу я спросить, что Вы делаете здесь в такое время? Насколько я помню, Вы вроде как болеете, - предпринимает Сынхён смелую попытку заговорить, на что получает равнодушное пожимание плечами. - Я ходил оформить больничный, - Джиён лезет в карман куртки, который, к счастью, защищён специальной водонепроницаемой плёнкой, и достаёт оттуда небольшой листок, сложенный вдвое. - И да, Вы правы, я болею и именно поэтому сейчас собираюсь поехать домой. Он не спрашивает, как так умудрились скинуться воли всех богов одновременно, что он и Чхве Сынхён сейчас неведанным образом оказались на одной остановке. И этот деланый пофигизм заставляет Сынхёна недовольно поджать губы. Ну, не может человек быть таким холодным. Это слишком жестоко по отношению к окружающим! Вдалеке показывается столь долго выжидаемый автобус, и Джиён, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, нетерпеливо подпрыгивает на месте. Сынхён беззвучно усмехается и готовится сложить зонт. Чего и говорить, что он входит в тот же самый автобус, в который несколькими секундами ранее заскакивает Джиён. Профессор Квон никак не комментирует желание соперника проехаться вместе с ним - он просто молча проходит в самый конец салона и плюхается на крайнее сиденье у окна. По грязному стеклу стекают многочисленные дождевые капли, видны отпечатки чьих-то пальцев, и Джиён кривится, тут же закрывая глаза. Сынхён в замешательстве останавливается где-то в середине салона и никак не может решить, куда же ему сесть. Только когда автобус трогается с места, и Чхве по инерции бросает вперёд, он вполне метко приземляется на ближайшее сиденье и, подтянув к себе поближе мокрый зонт, затихает. Погода за окном оказывает усыпляющий эффект, плюс Сынхён сильно устал на работе - вёл лекции за двоих, и потому нет ничего удивительного, что его голова постепенно становится все тяжелее и тяжелее, наливается свинцом и в конце концов попросту падает на грудь. Глаза закрываются, несмотря на отчаянное Сынхёново сопротивление, и Чхве практически засыпает прямо в автобусе, с зонтиком в обнимку, как внезапно краем уха слышит быстрые шаги рядом с собой. Он машинально открывает глаза и несколько раз озадаченно моргает, прежде чем до него доходит, что Квон Джиён… только что покинул салон автобуса. Двери закрываются, и водитель трогается с места. - Аджосси… Аджосси, погодите! Выпустите меня! - Сынхён резво вскакивает со своего места и несётся в начало автобуса, размахивая несчастным зонтом из стороны в сторону и громко требуя открытия дверей. Водитель, к счастью, его крики слышит и плавно тормозит, открывая двери; Сынхён коротко благодарит и, шумно выдохнув, выскакивает под не прекращающийся холодный ливень, на ходу раскрывая зонт. Чуть ссутуленную фигуру в темной лёгкой куртке, стремительно отдаляющуюся от остановки, он находит взглядом с трудом - мешает дождь. Но всё же находит и, прибавив шагу, направляется прямо за Джиёном. Джиён буквально обалдевает от наглости второго преподавателя философии. Мало того, что он нагнал его на середине пути и просто молча шёл рядом, держа свой чёрный зонт так, чтобы они оба были под его защитой, так ещё зашёл в его, Джиёна, подъезд, поднялся вместе с ним на лифте на седьмой этаж и сейчас нетерпеливо переминается с ноги на ногу возле его, Джиёна, двери. На вопрос: «А что Вы, собственно, тут забыли?» Сынхён внезапно явно чувствует потребность практики актёрского мастерства и усердно изображает дурачка, абсолютно не понимающего, что у него спрашивают. Джиён трагично вздыхает, возводя глаза к потолку, но всё же лезет в карман за ключами; Сынхён, замечая, что про него, кажется, забыли, мигом трансформируется из режима «божий одуванчик» в режим «любопытство - порок человека» и, не дожидаясь приглашения, просто проходит за Джиёном в квартиру, скидывая промокшие кроссовки у входа. Квон на такую наглость ничего не говорит - кажется, до него уже дошло, что Чхве Сынхён руководствуется по жизни правилом «лезу куда хочу и когда хочу». Он просто молча идёт на кухню, по пути стаскивая с себя промокшую насквозь куртку и забрасывая её в район ванной комнаты. Сынхён с интересом осматривает небольшую квартиру своего напарника; всё обставлено в современном стиле, ничего лишнего, можно было бы даже сказать, в стиле минимализма - на полках не видно никаких бесчисленных сувениров, привезённых с разных курортов или подаренных друзьями, на стенах не висят фотографии, никаких лишних предметов интерьера. Однотонные светло-зелёные обои, цвета красного дерева матовый ламинат и даже не единого коврика. И хоть видно, что в ремонт квартиры вложили немалые деньги, чувствуется какая-то бестолковая пустота и откровенное одиночество. Сынхён не чувствует в обители Джиёна уюта и тепла. С кухни слышится звон стаканов, и профессор Чхве, переключая внимание на более оптимистичные вещи, с интересом отправляется на звуки. Джиён уже деловито разливает по двум чашкам чай и ставит на стол небольшую вазочку с печеньем. Сынхён, помедлив, всё же усаживается на ближайшую к себе табуретку и берёт в руки одну из чашек. Хозяин квартиры, как-то неоднозначно на него покосившись, садится напротив и вооружается первым печеньицем. Откусывает от него небольшой кусочек и, прожевав, наконец-то интересуется: - И с какого бодуна ты ко мне припёрся? - В голосе Джиёна звучит явный скептицизм и нежелание принимать такого гостя, как второй профессор философии. Сынхён опять с непривычки теряется - его собеседник слишком резко переходит с формальной речи на неформальную, и таких внезапные переходы сбивают с толку. - Я пришёл вполне целенаправленно, - наконец-то определяется с наиболее корректным ответом Чхве и с шумом делает глоток чая, сразу же морщась - горячо. - Мне вот интересно, ты правда болеешь или просто впал в депрессию из-за той конференции? - А мне вот интересно, что ты делал на той остановке? Неужели меня ждал специально, даже с зонтиком? - тут же высказывается Джиён, напрочь игнорируя обращённый к себе вопрос. Он откладывает недогрызенное печенье в сторонку и складывает руки на груди, выжидающе глядя на собеседника. Сынхён с трудом удерживается, чтобы не напомнить ему про правила ведения беседы, которые подразумевают собой сначала ответ на вопрос, а потом уже высказанные собственные мысли. - Я был у сестры, а потом планировал съездить к тебе. Но мне повезло - ты попался мне прямиком на остановке. Удивительное совпадение, не правда ли? - Сынхён вскидывает вверх брови, показывая своё отношение к произошедшему, и делает новый глоток чая. Удовлетворенно фыркает, потому что божественное тепло наконец-то пробегается по телу, взбадривая сонный и усталый организм и грея замёрзшие конечности. Джиён скептично хмыкает и снова берёт в руки печенье. - С чего вдруг такой интерес к моей скромной персоне? Не припомню, чтобы мы были такими уж друзьями. - Он ядовито улыбается и, мстительно сверкая глазами, откусывает от печенья примерно с половину. При этом в его взгляде читается такое садистское наслаждение, что Сынхён не удивился бы, если бы на самом деле Квон представлял вместо печенья его голову. Чхве озадаченно кивает. - Мне просто стало интересно. Это ты меня постоянно отталкиваешь, не наоборот, заметь. От жесткости этих слов хочется выть волком, а от справедливости и честности - забраться наверх по ближайшей стене и повеситься прямо на люстре. Джиён отправляет в рот остатки печенья и всё же берёт в руки чашку с чаем; некоторое время он просто держит её, отогревая заледеневшие пальцы, и лишь когда к ним возвращается хоть какая-то чувствительность, подносит чашку к губам. Делает осторожный глоток и блаженно жмурится от удовольствия: тепло. - Думаю, глупо отрицать тот факт, что ты мне не нравишься; ты в принципе человек не глупый и давно должен был это понять. - Джиён просто спокойно ставит перед фактом, и теперь уже очередь Сынхёна желать провалиться прямиком в преисподнюю. Он ведь пришёл с благими намерениями, так почему снова, раз за разом, получает всё тот же равнодушный отказ? - Спросишь, почему? Я отвечу. - Квон ставит чашку с едва тронутым чаем обратно на стол и, сцепляя между собой пальцы, пристально смотрит на сидящего напротив собеседника. Его взгляд ясный и не несёт в себе ничего, кроме поразительно убийственной прямоты, от которой у Сынхёна непременно подкосились бы колени, если бы он сейчас стоял на ногах. - Во-первых, ты занимаешь моё законное место в этой жизни. Я столько усилий приложил, чтобы добиться того, что я имею сейчас, а ты вот так вот просто появился хрен знает откуда и разрушил все мои планы до основания. Во-вторых, ты любимчик ректора, и только потому, что у тебя хорошие природные данные. В тебе есть что-то такое… - Джиён прищёлкивает пальцами и на секунду отводит взгляд куда-то в сторону, будто подыскивая подходящее слово, - притягивающее. Отрицать бесполезно, и я сейчас не пытаюсь тебя опустить ниже плинтуса, боже, нет. - Он усмехается и снова сцепляет пальцы между собой. - Тебя любят студенты, преподавательский состав, и для всех ты некое подобие героя, которым можно разве что восхищаться. Сынхёну кажется, что, будь у Джиёна сейчас не такое презрительное выражение лица, его слова вполне сошли бы за комплименты. Однако долго радоваться ему не удаётся - последующая реплика Квона губит всё ранее сказанное на корню: - Ненавижу таких людей. Сынхён вздрагивает и окидывает макушку Джиёна непонимающим взглядом. Чего плохого он нашёл в таких людях? По мнению Сынхёна, наоборот хорошо, что в мире есть, кем восхищаться. - Ты не прикладывал таких усилий, как я, - шипит Джиён сквозь зубы и вскидывает голову, сталкиваясь ожесточённым взглядом со взглядом собеседника. - Тебя сюда направили уже на всё готовое, а мне приходится пахать и пахать, чтобы просто удерживаться на плаву. Спорю на что угодно, тебя взяли в институт только для того, чтобы рано или поздно взять мне на замену. Он вздыхает и, резко крутанувшись на табуретке, отворачивается от стола. Над его кружкой вьётся слабый дымок, который, скручиваясь в кольца, сильно напоминает глядящему на него Сынхёну петли для виселицы. Подобные мысли не вселяют никакого оптимизма, и Чхве фыркает, энергично мотая головой. - Я всё пытался понять, с чего к тебе у всех такое странное отношение. До конца так и не понял, но, судя по твоему поведению, многое становится ясно, - спокойно сообщает Сынхён и закидывает ногу на ногу, ставя опустошённую наполовину кружку на стол. Небольшая пауза. - Почему тебя так не любят в институте? Джиён молчит. А что он может сказать? Правду? А заслужил ли этот человек, сидящий сейчас на его кухне и мирно попивающий его чай, человек, которого он, по сути, даже не знает - заслужил ли он правду? Такой, какая она есть? Джиён решает, что они с Сынхёном недостаточно близки, чтобы просветить его касательно этого вопроса. - Не твоё дело, - устало выдыхает он и, вздохнув, поднимается с табуретки. Собеседник недоумённо приподнимает брови, но остаётся сидеть на месте. - Я замёрз, так что не обессудь, я хочу в душ. Дверь не забудь захлопнуть, - Джиён потягивается и, машинально облизывая пересохшие губы, неторопливо покидает кухню, исчезая где-то в районе белоснежной двери коридора. Как думается Сынхёну - в спальне. Чхве, оставшись в одиночестве, задумчиво хмыкает; не так он представлял себе разговор тет-а-тет со своим коллегой. Хотя он немало удивлён уже тем, что Джиён его не выгнал, а даже пустил в квартиру; всё же это странно - когда твой «как-бы-враг» внезапно приходит к тебе домой и молча, не спрашивая разрешения, заходит в твою священную обитель. Более чем странно. Сынхён решает, что вечно на кухне он просидеть не может, а с Джиёном заканчивать разговор он пока не настроен; самое логичное и интересное для него времяпрепровождение, пока он будет дожидаться хозяина квартиры - отправиться на изучение местности. Джиён не боится оставлять чужого человека в своём доме без присмотра. Отсюда вытекает вывод, что он не боится ограбления или смерти. Отсюда уже становится ясно, что ему, в общем-то, плевать на всё... Явное ощущение тоскливого одиночества лишь подтверждает такие Сынхёновы выводы. Но единственное, что его смущает - работа. Джиён очень любит свою работу, раз он так сильно за неё держится. Нет, корейцы как нация вообще очень трудолюбивы, но Сынхён знает мало таких людей, для которых работа - это буквально-таки ВСЁ, без приукрашиваний и гипербол. Единственный смысл жизни, без каких-либо бонусов или дополняющих. Наверно, всему в этом мире должна быть причина? Сынхён, не удержавшись, берёт в руки небольшой брелок, без дела валяющийся на одной из тумбочек в коридоре. Брелок не представляет из себя ничего интересного, какой-то тёмно-синий полупрозрачный дельфинчик с вмонтированной в голову железной цепочкой. Сынхён хмурится, понимая, что этот брелок - единственный «аксессуар», который он видел за всё время нахождения в квартире Джиёна. Он краем уха улавливает какое-то шебуршание позади себя и резко оборачивается. Непроизвольно сглатывает, и синий дельфинчик падает из его рук на пол с глухим стуком. Джиён лениво облокачивается на дверной косяк и дует на чёлку, так некстати упавшую на глаза. И всё бы ничего, если не учитывать, что единственная одежда, которая на нём надета - длинные светлые пижамные штаны. И всё. Больше ничего нет. Сынхён с трудом отрывает взгляд от его плоского светлого живота и поднимает его на уровень Джиёновых глаз. Замечает в них большую процентную долю усталости и равнодушия к окружающему миру. - Ты всегда позволяешь себе ходить полуголым в присутствии гостей? - Ты всегда задерживаешься так долго, хотя тебе ясно сказали, что пора валить? Сынхён с трудом удерживается, чтобы не выругаться - дурацкая привычка Квона пропускать обращённые к нему вопросы мимо ушей понемногу начинает раздражать. - Я старше тебя, не груби. - Мы оба взрослые люди, не указывай мне на возраст. Дверь, - Джиён неохотно кивает в сторону выхода и усмехается, - там. Если у тебя топографический кретинизм, мог бы сказать, я бы тебе ещё и карту нарисовал. Сынхён на секунду прикрывает глаза и глубоко вдыхает, пытаясь взять себя в руки, которые буквально чешутся на предмет заезда кое-кому в челюсть. Просто за наглость. - Ты сегодня превосходишь сам себя. - Чхве открывает глаза и сталкивается укоризненным взглядом с вызывающим взглядом собеседника. - У меня миллион масок, а дома я настоящий, - кривит губы в недоброй ухмылке Джиён и на секунду отводит взгляд; при этом его пальцы зарываются в волосы, взъерошивая их, и Сынхён смущённо думает, что образ дерзкого Джиёна ему, в общем-то, скорее нравится, чем нет. Хоть какое-то разнообразие. - И ты сам виноват, я тебя насильно к себе не тащил. Тебе снова напомнить, где дверь, или у тебя всё-таки хорошая память? - Квон в последний раз пренебрежительно хмыкает и, повернувшись, идёт в сторону ванной. Сынхён крепко сжимает кулаки и тяжело дышит; успокоиться решительно не получается, всё идёт не по плану, и вообще, Квон Джиён - сущий дурдом и соблазн в одном флаконе, а такая смесь, как правило, приводит к сношу крыши. И Сынхёнову крышу сносит ровно в тот момент, когда он делает первый шаг вперёд. [OST: Simon Curtis – Flesh] Джиён чувствует, как к разгорячённой коже прижимаются ледяные ладони, обхватывая поперёк талии и с силой разворачивая на сто восемьдесят градусов; он не успевает сориентироваться, как чувствует болезненный удар спиной о стену и сдавленно стонет от неприятных ощущений. По телу бегут многочисленные мурашки, и лишь где-то в районе шеи неистово бьётся жилка. Щёку обдает горячее чужое дыхание, неровное, сбивчивое, будто бы Сынхёну стоит огромных усилий делать то, что он делает сейчас. Хотя, в общем-то, так и есть. - Ты, блять, нормально объясни, истеричка, - громко шепчет Сынхён, крепко прижимая Джиёна к стене собственным телом. Он как-то читал, что, когда «жертва» не имеет возможности вырваться, ей становится в разы страшнее. Может, хотя бы страхом удастся сделать из Джиёна нормального человека, не кидающегося на него, как спущенный с цепи ротвейлер. - Кто из нас двоих ещё истеричка, - Квон, кажется, ничуть не боится; он даже позволяет себе чуть откинуть голову назад, чтобы поймать Сынхёнов безумный взгляд, и небрежно ухмыльнуться. - Отпусти меня. - Даже не подумаю, - впервые за всё время знакомства с Джиёном Чхве позволяет себе такую же развязную ухмылку, как и у собеседника. - Пока ты не перестанешь себя так вести, будешь получать наказания за наглость. Квон вопросительно приподнимает брови и смотрит из-под полуопущенных ресниц куда-то в область шеи Сынхёна; он слышит, как бьётся его собственное сердце, от его бешеного ритма буквально закладывает уши. Разве оно вообще может биться так быстро? Джиён в упор не помнит, чтобы ещё когда-то он чувствовал себя столь же... взбудораженно. Взволнованно. Он не помнит, когда ещё ему так же хотелось узнать, что же будет дальше. - Ты на моей территории и ещё имеешь наглость меня наказывать? - Его глаза блестят сумасшедшими огоньками, и Сынхён невольно поражается, как он мог раньше не замечать таких глаз. Они ведь... такие безумно завораживающие, затягивающие, заманивающие с головой и не дающие возможности отвести взгляд. Кажется, если он сейчас посмотрит в сторону, то просто умрёт, потому что глаза Джиёна обладают слишком притягательной аурой. Сынхён ловит себя на мысли, что он может стоять вот так, прижимая второго преподавателя философии к стене собственным телом и глядя ему прямо в глаза, очень долго. Хотя каждая секунда бездействия, сопровождённая выжидающим блеском Джиёновых глаз, мучительно сильно бьёт по самоконтролю, медленно, но верно срывая все замки и щеколды к чертям. - Я из тебя ещё приличного человека сделаю, вот увидишь, - сбивчиво шепчет Сынхён и наваливается на тело под собой сильнее; Джиён негромко закашливается из-за нехватки кислорода, но просить пощады явно не намерен. Не теперь, когда он понял, что, кажется, у профессора Чхве поехала крыша. Впрочем, у него самого она, видимо, тоже поехала, иначе он бы давно приложил максимум усилий и таки выбрался бы из импровизированного «плена»; но, раз он до сих пор этого не сделал, значит, не особо нужно было? - Приличные люди не прижимают других, к слову, не менее приличных, к стенкам в чужих квартирах, - с вызовом громко шепчет Джиён в ответ и облизывает пересохшие губы; Сынхён заворожённо следит за кончиком языка, ловко пробежавшимся по губам и скрывшимся в глубине рта. Дыхание Джиёна горячее и неровное, рваное - он отчётливо чувствует жар, опаляющий шею. Приятный, в нём есть что-то, что толкает Сынхёна на ещё большие безумства. Он подаётся вперёд и выдыхает прямо в чужие чуть приоткрытые губы: - Значит, сегодня я буду неприличным, - и даже в его голосе слышится тот лёгкий оттенок безумия, который последние несколько минут стабильно проявляется в двух парах тёмных глаз. Джиён не отвечает ничего - лишь вопросительно вскидывает брови, сопровождая изменения в мимике пренебрежительной усмешкой. Сынхён решает, что такие усмешки в его адрес - попросту недопустимы. И он стирает их, все до единой, мстит за весь сегодняшний вечер, за неудавшийся разговор по душам, за бестолковое откровение - стирает, резко и грубо целуя, терзая, до боли, до крови прокусывая Джиёновы губы; их мягкость и тепло сводят с ума, а удовлетворённо-возмущённые стоны (Сынхён настолько отдаётся во власть физического влечения, что совершенно отключает аналитические функции мозга и потому не может понять, какие же стоны конкретно) со стороны профессора Квона лишь подстёгивают, раззадоривают, не позволяя прерваться и подумать головой. Хотя, пожалуй, голова как источник совести и сообразительности - последнее, что сейчас им обоим нужно. Прохладные ладони скользят по обнажённой коже, вызывая у Джиёна волны мурашек и эффект «подкашивающихся коленей»; он абсолютно теряется во временном пространстве и даже не замечает, в какой именно момент его бесцеремонно подхватывают под бёдра и поднимают, вынуждая обвить чужую талию ногами. Сынхён целуется просто обалденно - Джиён не может не признать. Однако он упорно списывает своё желание, которое, к слову, проступает сквозь лёгкие пижамные штаны весьма отчётливо, на длительное воздержание. А ведь долго терпеть - вредно, не так ли? Холодные простыни сильно контрастируют с жаром тела, и Джиён прогибается в спине, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Его светлые волосы очень гармонично смотрятся на тёмно-синей простыни, и Сынхён буквально на пару секунд зависает, глядя на открывшуюся перед собой картину. На такое ли он рассчитывал, когда шёл сюда? Определённо нет, однако от такого приятного бонуса грех отказываться. Он осторожно проводит кончиками пальцев вдоль всего тела Квона и довольно усмехается, когда слышит в качестве реакции приглушённые недовольные стоны. - Ничего нормально сделать не можешь? - раздражённо шипит Джиён, у которого запас терпения не такой большой (а может, дело в том, что Сынхён всё ещё одет, и Квону не на что отвлечь внимание), но в следующую секунду он уже болезненно стонет - Сынхён наклоняется и снова целует, кусая губы и буквально упиваясь солоноватым привкусом Джиёновой крови. По губам первого профессора философии стекает бордовая тоненькая струйка, бежит по подбородку и дальше вниз, по шее; Сынхён ловко слизывает её, пока капли крови не успели запачкать простынь, и несильно прикусывает нежную кожу. Должна же остаться хоть какая-то память о том, что он тут был. Терпение Джиёна лопается окончательно, и он, приподнявшись на локте, свободной рукой буквально насильно стаскивает с партнёра футболку. Когда Сынхён оказывается раздетым по пояс, Квон заметно приободряется, а когда вслед за футболкой летят и джинсы - то и вовсе тайно ликует, скользя по чужому телу внимательным изучающим взглядом. Хотя много времени ему на изучения не отделяется - Сынхён ловко стаскивает с него пижамные штаны и, многозначительно усмехаясь, тянется к резинке боксеров. Джиён откидывается на спину и, стиснув зубы, терпит; честно терпит, хотя на глазах от боли выступают предательские слёзы, хотя губы снова окрашиваются в тёмно-красный цвет из-за вновь непроизвольно прокушенной недавней ранки. Но он терпит и не издаёт ни звука, кроме сдавленного хмыканья, пока Сынхён терпеливо его растягивает. Оказывается, ощущение кого-то в себе тоже имеет свои плюсы. И хотя Джиён не верит во всю эту белиберду и гейские сказки про «волшебную точку» до последнего момента, когда эта точка всё же находится, он коротко вскрикивает, впиваясь ногтями в Сынхёнову спину и, кажется, раздирая её до крови в порыве эмоций. Перед глазами картинка упорно начинает расплываться, и Джиён даже не делает попытки её собрать; с каждым новым толчком ему становится всё лучше, ему становится так хорошо, что даже уже и не стыдно. Сынхён замирает всего на секунду, а затем ускоряется, ладонью поспешно вытирая капли пота со лба. Будь у него хоть на каплю больше терпения, он бы непременно подчеркнул всю прелесть открывшегося перед ним обзора - метающийся по простыни Джиён, закусывающий губы и выстанывающий нечто нечленораздельное, но, без сомнений, очень возбуждающее. Но последнее терпение было потеряно ещё в тот момент, когда была потеряна одежда. С одеждой, кажется, ушли самые припозднившиеся остатки самообладания. В какой-то момент Джиён напрягается и, выдохнув, расслабляется; Сынхён немного разочарован, что он больше не стонет, и даже думает обидеться (ну, ведь он был хорош, так почему нельзя было хоть чуточку его порадовать в качестве благодарности?!), но одного взгляда Квона из-под полуопущенных ресниц - томного и такого лениво-расслабленного - хватает, чтобы он тотчас же сорвался вслед за ним. Сынхён обессиленно падает на соседнее место на кровати и, перекатившись на спину, шумно вздыхает. - Полагаю, мы можем начать с того, что хотя бы подружимся. Джиён закатывает глаза и, абсолютно не стесняясь (стыд всё ещё где-то гулял и возвращаться пока не надумывал), громко фыркает в знак протеста. - Ты, оказывается, не просто вламываешься к людям без приглашения - ты ещё и маньяк-насильник. - Тебе совершенно точно понравилось, так что не заговаривай мне зубы. Джиён приподнимается на локтях и, окинув закрывшего глаза и удовлетворённо зевающего Сынхёна взглядом, полным скепсиса, с трудом принимает сидячее положение. - А я ведь в душ хотел, - отстранённо подмечает он в пустоту и спускает ноги на пол. - Погреться... - Ты уже неплохо погрелся, тебе всё ещё мало? - в голосе Сынхёна чувствуется неприкрытый смешок, хотя этот смешок скорее добрый, чем саркастичный. Видимо, Сынхёну сейчас даже на сарказм тратиться лень. И Джиён его прекрасно понимает. Ему самому в кои-то веки совершенно неохота дерзить. Со вздохом, не без принуждения самого себя к подъему, он встаёт с кровати и, покачнувшись, морщится: «хорошо», видно, решило закончиться, и ему на смену пришло «всё болит, чёрт возьми!». Джиён хочет уже начать ругаться, но понимает, что отчасти виноват и он сам, и потому с обречённым «эх» медленно бредёт в сторону ванной, рукой упираясь в поясницу. Сынхён нехотя приоткрывает глаза и смотрит ему в спину. Ну, нет, сначала он смотрит отнюдь не на спину, но потом всё же поднимает взгляд куда-то на уровень выпирающих лопаток. Уж теперь он точно заставит Джиёна рассказать ему если не всё, то очень многое. Не зря же он сюда пришёл, в конце-то концов?