Сильнее

Всё время кажется, что не волноваться за утро и всю ту неловкость, что оно может с собой принести, придётся по одной простой причине: им не дадут спокойно поспать до утра. Это вполне в духе Рико — ворваться в комнату, двери от которых Вороны не имеют права запирать, и вытащить в коридор прямо из кровати, плевав на внешний вид. Но посреди ночи Рико в итоге не приходит. Жан просыпается раньше будильника. Выскальзывает из мутного сна, не слишком похожего на кошмар, но и не похожего на что-то приятное тоже. Долго промаргивается, пытаясь осознать своё положение в пространстве и прочувствовать каждую рану на теле, и шумно выдыхает. Эта ночь, пожалуй, первая за все дни с момента прибытия Джостена в Гнездо, когда ему удаётся поспать дольше нескольких часов подряд и проснуться без желания тут же умереть. Наверное, это успех — мог бы быть успехом в мире любого другого человека. В мире Жана Моро любое улучшение значит лишь то, что скоро всё станет в разы хуже. Он замирает, прислушивается: в коридоре тихо, в комнате тихо тоже, слышно разве что мерное дыхание Нила, точно так же впервые провалившегося в длящийся дольше одного часа сон. Хочется дать ему чуть больше времени на то, чтобы прийти в себя и хоть как-то успокоить боль от ран, но Жан здесь не решает совершенно ничего — поэтому как только может осторожно касается пальцами виска Нила, отводит с него несколько непослушных прядей и давит в себе желание тронуть бледную кожу губами. Нил просыпается резко, будто Жан на самом деле врезал ему кулаком в живот. Дыхание вмиг становится тяжёлым и прерывистым, он просто хватает ртом воздух и таращится в пустоту, видимо не особо понимая, где именно сейчас находится. Жан хотел бы сказать ему, что они в безопасном месте. — Всё хорошо, — вместо этого говорит он. Откровенно врёт, потому что в Гнезде хорошо быть не может. Спасаться в собственных мирах, где всё в порядке, Жан перестал где-то к шестнадцати — эффекта всё равно не было никакого. — М-м, — невнятно выдыхает Нил, наконец выскальзывая из своего оцепенения. У него, должно быть, болит каждая клеточка тела. Жан старается присмотреться, оценить состояние на вид, и ему не слишком нравится. Впрочем, то, что Нил вообще очнулся, да ещё и до будильника — уже достижение, которое многим на его месте и не снилось бы вовсе. Уголки губ Жана пытаются дрогнуть в намёке на улыбку, но ничего не выходит — он только хмурится, вспоминая вчерашний вечер и всё, что случилось на этой же кровати. И решает ничего не спрашивать. — Не думаю, что тебе дадут много времени, — говорит он. Ни тренер, ни Рико не ставили каких-то сроков, но чем больше затягиваются их попытки вынудить Нила подписать контракт, тем меньше шансов успеть до конца рождественских каникул. Начать новый семестр с пополнения в команде — самый лучший из всех возможных вариантов. — Хотя бы до будильника? — Нил находит в себе силы усмехнуться. — Надеюсь, — выдыхает Жан. В словах, в отличие от первых дней их знакомства, нет никакой жёсткости, да и напряжения куда больше из-за пальцев Нила, стиснувших край футболки, чем от вероятности, что Рико вот-вот вынесет дверь. Он бы сказал, что в запасе два или три дня — тот срок, за который Тэцудзи не успеет решить, что ждёт слишком уж долго, и не начнёт выходить из себя. А вот Рико и его планам Жан дал бы не более суток: перекрашивать волосы, как и набивать тату, куда проще тому, кто хорошенько избит и ещё не слишком сопротивляется. Выдержку Рико он, правда, в итоге переоценивает. Жан не успевает сказать больше ни слова — дверь распахивается, звонко бьётся ручкой об стену и остаётся тихо скрипеть петлями. Воронов, решивших не ждать будильника, трое: двое из команды, один — Боунс, которого Жан видел редко, и каждый раз в какой-нибудь неоднозначной ситуации. — Мерзость, — шипит один из них, стаскивая Жана с кровати прямо на пол. Нилу приходится расцепить пальцы, отпустить футболку, которую он держит как утопающий держал бы спасательный круг. — Я думал, тебе отбили желание думать о подобном ещё тогда. Уцепившись за стол, Жан пытается подняться на ноги. Под ладонь попадается блистер с обезболивающим, и он сгребает его к себе в карман — сегодня им обоим, кажется, пригодится помощь таблеток. Нила стаскивают с кровати двое других, тоже не особо заботясь о вчерашних повреждениях — а может, они просто не в курсе. — Видимо, недостаточно, — тянет стоящий в стороне. Иерархия в Воронах прослеживается и без Рико; пока вяло сопротивляющегося спросонья Нила выводят в коридор, с Жана не сводят взгляда. — Надо будет предложить Рико это исправить, вот только вряд ли он станет марать руки. Вставай. Король хотел видеть и тебя тоже. Жан успевает сделать вдох и выдох — а больше не успевает ничего. Чтобы избежать пинков или ударов, приходится через силу подняться; ноги ватные, голова, в которой бьётся только тревожное «Нил, Нил, Нил», отказывается работать. Жан плетётся на автопилоте, не слишком разбирая дорогу, и только на очередной лестнице вниз его прошибает осознанием — и вместе с этим до противных мурашек холодным потом. В Гнезде можно найти далеко не только вычищенные коридоры и безликие комнаты. Если знать, где и как прятать, можно многое скрыть с глаз тренера и других взрослых. Оттого Жан почти не удивляется, когда их с Нилом затаскивают в ту же комнату, где метку на щеке когда-то ставили и ему. Она была самым настоящим клеймом, эта тройка. Она делала его проклятым, прокажённым; ему завидовали, но в открытую оспаривать решения Рико никто не хотел — всё всегда делалось в тайне. — На кушетку, — командует Рико, кивая на Нила откуда-то из угла. Он мог бы позвать для такого дела любого мастера, который только есть поблизости, но Жан замечает уже отлитую краску, а тату-машинка у Рико в руках даёт понять, что он снова собирается делать всё самостоятельно. Иногда Жан начинает слепо и глупо надеяться, что однажды такая самодеятельность не придётся Тэцудзи по вкусу, и он выскажет это Рико ударами прямо при всех. Но мечтать, как говорится, не вредно. — Жан, — голос Рико звучит будто бы уже прямиком из преисподней. — Начнёшь? Во рту пересыхает. Когда-то давно у этих меток на щеках был более приятный смысл — они с Дэем и Рико были не просто сокомандниками, они были куда ближе. И пусть цифры обязывали их соблюдать правила на публике и на поле, а ещё делали их троих будто отрезанными от остальных толстой стеной, эта общность казалась… не такой уж плохой. За свою «тройку» можно было держаться — точно так же, как она иногда держала норовящих напасть шакалов чуть поодаль. — Нет, — говорит он. Звучит так же скрипяще, как надрывалась и дверь в его комнате. Рико вскидывает голову, чёрные пряди небрежно падают на лоб. На короткое мгновение Жан думает, что тот мог бы считаться красивым — если бы не был настолько пугающе монструозен. — Повтори? На самом деле он не спрашивает. Рико редко задаёт вопросы, а если и задаёт, то знает на них ответы и сам — просто любит их слушать. — Н-нет, — чуть менее уверенно говорит Жан. — Я не хочу в этом участвовать. Нил переводит беспокойный взгляд с него на Рико и обратно. Ему никто ничего не объяснял, никто не предупреждал, и у Жана под рёбрами растекается вина каким-то кислотным озером, прожигая насквозь и выливаясь наружу. Тяжесть этого секрета, заранее не рассказанного, будет лежать на плечах неподъёмным грузом ещё долго. Нести больше, замарывая руки в краске, Жан не хочет. Он думает, что Рико сорвётся. Накинется прямо с машинкой, вонзится иглой куда-нибудь в глаз или затолкает её в глотку, но он пожимает плечами и заслоняет Нила собой, поворачиваясь к Жану спиной. — Значит, поможешь позже, — решает Рико. Жан готов помочь как минимум с переноской тела обратно — он уверен, что Нил вряд ли будет в сознании и сможет идти. Мерный шум тату-машинки заполняет пространство, Рико отдаёт последнюю команду: — Держите его крепче, чтобы не дёргался. И приступает к делу.

× × ×

Рыжая краска въедается в кожу и не отмывается с рук даже к вечеру. Жан растирает пальцы до красноты, но это, видимо, часть его собственной ноши и наказания за то, что не дал отпор Рико сильнее. Он облизывает совсем недавно переставшую кровоточить губу — удар Рико пришёлся почти в уголок, — и не понимает, где на самом деле подвох. Нил отделывается практически только отключкой — чтобы не дёргался и не вырывался. К моменту, как Жану приходится наносить краску на волосы, глаза у него плотно сомкнуты, а тело безвольное, будто накачанное наркотой. Он и сейчас похож на человека под таблетками — просто лежит и смотрит в потолок, совсем недавно вернувшись в реальность. — Сколько… — хрипит Нил, поднося руки к лицу и пытаясь рассмотреть их в тусклом свете. — Два часа до отбоя, — отвечает Жан. — Ты пропустил все приёмы пищи и тренировки. Я, — он набирает в лёгкие побольше воздуха, словно собирается признаться как минимум в чьём-то убийстве, — смог пронести тебе яблоко. Нил вряд ли захочет яблоко — разве что запихнуть Жану в глотку, чтобы он задохнулся. — Всё болит, — выдыхает Нил. Костяшки у него ободраны, на лице несколько новых ссадин, сколько синяков на теле Жан сказать не берётся. — Потому что ты сопротивлялся, — тихо проговаривает Жан, не сводя с Нила взгляд. У того на лице отражается весь мыслительный процесс, все попытки вспомнить: он замирает, хмурится, приоткрывает губы в немом вопросе, а после дотягивается до лица и в этот раз не отводит руки. Трогает. Изучает. Наталкивается на пластыри, заклеивающие татуировку, и впивается в Жана взглядом, который он сам не хотел бы замечать на себе никогда. Ему нужны другие: вот как те, что были вчера перед сном, осторожные и изучающие, или те, которыми они обмениваются на поле, готовя совместный манёвр. Нил вытягивает дрожащую руку ладонью вверх. Жану хватает двух прошедших недель, чтобы понять некоторые черты Нила, и потому крохотное круглое зеркальце он кладёт ему в руку до того, как тот примется переворачивать комнату вверх дном. Десяток секунд — на то, чтобы отклеить пластырь и на то, чтобы поймать в отражении перекрашенные кудри, — и зеркало летит прямо в стену, встречу с которой не переживает, разбиваясь и осыпаясь блестящим крошевом на кровать Жана. А после где-то в организме Нила слетают к чертям последние из кое-как державшихся ещё заслонок. Он кричит. Подрывается с кровати так резко, будто не его избивали сегодня утром и калечили все предыдущие дни. Ноги ватные, Нил едва не падает, но удерживается за край стола. Попытка повернуть к входной двери оканчивается успешно, и Жану приходится вскочить тоже — совсем не нужно, чтобы не замечающий ничего вокруг Нил вылетел громить Гнездо или искать Рико ради свершения мести. Жан упирается в дверь ладонью, плевав на сломанный палец. Боль прошивает аж до локтя, но его комплекции и роста хватает, чтобы припереть Нила к двери и ограничить ему движения. Он напоминает муху, попавшую в липкую сеть паутины, но всё равно пытающуюся выбраться на свободу. — Пусти, — глухо, рычаще, полным отчаяния голосом. — Я убью его. Жан давит на дверь сильнее. Палец болит до ярких вспышек перед глазами. — Даже не думай, — цедит Жан. — Я тебя не выпущу. У него хватает причин. Первая и самая значимая: надежда, которая успела пустить где-то внутри свои крохотные и слабые корни. Ей, как оказалось, вовсе не нужно много времени, а Жану, судя по всему, пока не под силу учиться на своих же ошибках с Кевином Дэем. — Выпустишь, — продолжает бесноваться Нил. Хорошо, что не пытается выдрать свои же волосы и оторвать кусок кожи; Жан хватает его неповреждённой рукой за воротник и пытается развернуть к себе. — Ты не имеешь никакого права пытаться удерживать меня, ты, значит, просто трус, раз настолько боишься его, ты… У Нила заканчиваются слова. Жан прослеживает его взгляд: в тусклом свете Нил рассматривает его испачканную в краске руку, ту самую, которую латал сам вот ещё недавно. И которую теперь, видимо, хочет отрубить и сжечь. — Ты это сделал. — У меня не было выбора, — Жан переходит на шёпот, потому что все силы уходят на попытку задержать Нила у двери. Тот перестаёт сопротивляться слишком внезапно, едва не впечатывается Жану в грудь, а после упирается в дверь лопатками, повернувшись к ней спиной, и Жан готов поклясться, что на самом деле куда проще его всё-таки отпустить, чем смотреть прямо в полные ненависти голубые глаза. — Всегда есть выбор, — Нил пытается вырвать воротник из крепкой хватки, дёргается, задевает упёртую в дверь ладонь. — Я нужен тебе живым, — парирует Жан, из последних сил игнорируя боль в пальце. О том, что на самом деле всему телу нужен отдых, он старается пока и вовсе забыть. — Чтобы выбраться отсюда и вернуться к своей команде. Чтобы дотерпеть оставшиеся дни и не улететь обратно одной сплошной открытой раной, Джостен. «Чтобы дать мне этим надежду на собственное спасение», — не договаривает он. «Чтобы оставить обещание и выполнить его, раз этого не смог сделать Дэй», — Жан молчит. — Ты такой эгоист, — шипит Нил, но после притихает. Не пытается просочиться за дверь, не старается вжаться так, чтобы остались следы от лопаток. Но и к Жану не стремится тоже — просто смотрит, скользит пустым взглядом по волосам и лицу, задерживается на татуировке дольше, чем нужно, а после и вовсе тянется к ней рукой. Желание оттолкнуть, будто прикосновение обожжёт огнём (как теперь, кажется, могут обжечь рыжие кудри), пропадает слишком быстро. Жан вздрагивает, чуть прикрывает глаза под собственное «Я знаю», срывающееся с губ неровным выдохом. Это можно называть как угодно — эгоизмом, желанием жить, которое теплится внутри неярким пламенем и может погаснуть в совершенно любой момент. Жан никому не навязывает определения, позволяя решать самостоятельно; если Нил хочет считать его эгоистом, пусть так и будет. Главное — иметь перед собой хотя бы призрачную, но всё же надежду. Без неё существовать в Гнезде и дальше будет весьма затруднительно. Он позволяет пальцам Нила прохаживаться по чёрной тройке и по шрамам рядом с ней. Позволяет после уложить ладонь себе на плечо, а себе разрешает податься вперёд и прижаться губами к чуть прикрытому рыжимы кудрями виску. Нил не отстраняется. Жан ему за это чертовски благодарен.

× × ×

Видеть Ичиро Морияму на территории Башни Эвермор довольно странно. Жан не может чётко определить своё отношение к нему, придерживаясь чего-то нейтрального — Ичиро здесь редкий гость, а значит, не так сильно влияет на жизни его и членов команды. Все поводы, приводившие его сюда раньше, были не слишком хорошими. Жан помнит ту игру, где Воронам не удалось выцарапать победу — тогда, кажется, собрался весь клан, и ощущение, что достанется абсолютно всем и крайне сильно, сквозило по коридорам вплоть до общего сбора в актовом зале. Сейчас же вся столовая погружается в идеальнейшую тишину, стоит только Ичиро пройти вместе со своей охраной мимо открытой двери; ещё немного, и Жан точно сможет услышать, как дышит кто-то в самом углу за дальним столиком, но пока что в ушах только оглушающее биение собственного сердца. Значит, сегодня. Жан старается не смотреть на Нила. Тому и так хватает внимания за последнее время — после смены цвета волос он под пристальными взглядами совершенно не боящихся получить за это в ответ Воронов. Нил только качает головой и плотнее лепит на щёку пластырь, не влезая в ссоры и не нарываясь на кулаки — и впервые за эти недели Жан расслабляется. Недостаточно для того, чтобы это можно было использовать против него. Но больше не вздрагивает от случайных прикосновений, не вырывает руку от попытки сменить повязку на сломанном пальце, не дёргается, когда Нил укладывается рядом на кровать — с той, другой, они так и не убрали осколки от зеркала. Ичиро, мрачной тенью скользящий по коридору, переворачивает всё с ног на голову. А после всё валится, рушится как карточный домик: перенесённая с вечера на завтрашний день тренировка (потому что отменять целиком ни в коем случае нельзя), чужие руки, подхватывающие их с Нилом на выходе из столовой и уводящие в совершенно противоположных направлениях. Внутри мерзко до тошноты, но Жан сдерживается, чтобы не вывернуться наизнанку прямо на ботинки Боунса. Второго сопровождающего он помнит хуже — кто-то с младших курсов, но уже слишком активно лижущий всей верхушке зад. Комнату с проектором он узнаёт сразу, в ней до сих пор ощущается нервозность от просмотра последней игры с Лисами, где те выложились явно больше, чем на сто процентов. Жана пихают под колени, и приходится опуститься на придвинутый к нему стул. Проектор ослепляет белым фоном, после — идёт рябью и наконец показывает картинку, на которой сложно сразу разобрать происходящее. Жан узнаёт Нила по ярким волосам, Рико по мрачности силуэта и безумной улыбке, всегда растягивающейся на его губах в момент триумфа. Для этого не обязательно выигрывать матчи — можно просто снова и снова впечатываться кулаком Нилу Джостену под дых, лишая возможности втягивать в себя воздух. — Так он будет сговорчивее, — усмехаются откуда-то сбоку. Жану не нужны объяснения, всё предельно понятно и так — по тому, как дрожат плечи у Нила, по тому, как он стирает кровь с уголка губы. По тому, каким именно взглядом смотрит на Рико в ответ. Их с Джостеном разговор накануне был крайне долгим. Выспаться не получилось никому, за что пришлось расплачиваться всю утреннюю тренировку, но Жану показалось — только показалось, — что он сумел наконец вбить в голову Нила хоть одну нормальную мысль. «Подпиши», — просил он, отводя со лба рыжие пряди. Нил смотрел не то чтобы недоверчиво, а как на окончательно сошедшего с ума, мотал головой, но, Жан видел, колебался. — «Оставь остальное мне. Я что-нибудь придумаю». Проблема была в том, что придумывать планы по спасению попавшей в воронье гнездо лисицы надо было чуточку раньше. Не в день, когда здесь появляется Ичиро. Не в день, когда Рико получает приказ привести в кабинет к тренеру совершенно на всё согласного Джостена. — Знаешь, что будет после? — Ворон не отстаёт, так и продолжает терзать вопросами, будто проталкивая свой клюв всё дальше в открытую рану. — Зна-аешь, уверен. Довольный смех не вписывается в окружение. Жан передёргивает плечами, стоящий по другую сторону Боунс шикает на слишком болтливого напарника по надзору, и тот чуть успокаивается, громко и показательно при этом фыркая. А после не будет ничего хорошего, Жан уверен. Подпись в контракте отсечёт Нила от остального мира; в лучшем случае ему оставят возможность сообщить всё Лисам лично и собрать вещи, в худшем — больше никогда не выпустят из Гнезда вовсе. Жан может только надеяться на первый вариант и верить в то, что Тэцудзи решит подойти к переводу из команды в команду с более… законной стороны. Всё, что сейчас происходит на экране, крайне далеко от таких вещей как закон. Впрочем, в Гнезде никогда и не было иначе. Камера движется, переходит в руки Рико; сбоку остаётся размазанная капля крови, но никого качество съёмки не волнует. Жан увидит всё, что нужно — ничего больше им и не надо. Он узнаёт коридор, по которому Нила отводят дальше. Тот прихрамывает на правую ногу, снова и снова стирает с губ кровь и даже что-то говорит — за что получает тычок между лопатками. Рико останавливает его у двери, придирчивым взглядом осматривает лицо и кровоподтёки на нём, и вталкивает в кабинет. Жан ни разу там не был — не удостаивался такой чести. Ему кажется, он слышит оброненное Рико «Добро пожаловать домой», от которого внутри поднимается ещё одна удушающая волна тошноты, но на экране всё заливает светом, в кабинете знакомые люди, и Жан переключается на них, почти и вовсе забывая дышать. То, что Боунс садится рядом, он не замечает, сосредоточенный на трансляции на экране. Голоса слышно плохо. Ичиро и вовсе молчит, замерев статуей возле окна и скрестив на груди руки. Его присутствие здесь должно скорее добавить веса и значимости всей ситуации; он смотрит на Нила — все в кабинете смотрят на Нила, — и медленно прислоняется к подоконнику спиной. Документ — бумага с совсем не читаемым на ней текстом — появляется на столе довольно скоро. Нет никакого смысла тянуть и ходить вокруг да около; быстрее подпись появится в нужной строчке — быстрее получится запустить неповоротливую бюрократическую махину и закончить согласование перевода. Жан ёжится, впивается ногтями в ладонь до чётких следов, и как только пытается отвернуться от экрана, чужие руки поворачивают его обратно. — Смотри внимательней, — почти просьбой. Жан борется с желанием зажмурить глаза; Нилу достаётся подзатыльник и тычок в бок за то, что не спешит тянуться к ручке, и в комнате всё снова приходит в движение. Рико смещается, ища лучший ракурс. Тэцудзи замирает над бумагой и придерживает кончиками пальцев, будто Нил выдернет её прочь и порвёт на части. Отчего-то Жану кажется, что тот вполне может — проигнорировать их разговор, придумать себе какой-то несуществующий выход; его рука замирает над контрактом, и он поднимает голову, чтобы что-то сказать Тэцудзи, на что тот едва ли не багровеет. Нил касается бумаги раньше, чем Тэцудзи успевает как следует на него замахнуться — и ставит подпись. — И стоило устраивать весь этот спектакль? Делов-то, — ворчит Ворон, имя которого Жан всё ещё не спешит вспоминать. И ухватывает его за воротник, чтобы потянуть со стула, когда трансляция прерывается тёмным экраном, погружая комнату в полумрак. — Идём. Жан едва передвигает ноги. Боунс, нагнавший сзади, укладывает ладонь между лопатками, то ли чтобы поторопить, то ли чтобы не дать куда-то деться. Это прикосновение кажется Жану почти нормальным и осторожным. — У Рико есть для тебя сюрприз.