Сильнее

За годы жизни в Гнезде Жан многому успел научиться. Не только молчать, когда не спрашивают, и тем более не только мыться быстрее всех — были уроки куда важней и нужнее, пусть и проходить их всегда приходилось через боль и кровь. Рико Морияма — вовсе не тот человек, который стал бы делать сюрпризы, по крайней мере приятные. На один из дней рождения, точная дата которого уже давно стёрлась из памяти, ему досталась пара не слишком удачных переломов; последний раз ему дарили что-то приятное ещё дома лет в девять, поэтому сейчас, пока его ведут по лестницам и коридорам, можно пытаться угадать лишь степень своей собственной живости завтрашним утром. Его надобность Рико вызывала у него самого массу сомнений не первый год. Визит в Эвермор Нила Джостена — и его принятие в команду, — не стирает с лица Жана оставленную там навечно тройку, но и не даёт совершенно никаких преимуществ. Джостен — отличный игрок, если судить по всем тем записям матчей, которые перепадали Жану, и соревноваться с ним за место под солнцем будет весьма сложно. Жан спотыкается за это хрупкое «будет», словно это на самом деле уже что-то решённое. И спотыкается на ступеньке тоже, вынуждая Боунса подхватить его под локоть чуть крепче. — Я мог бы дойти и сам. — Жан прерывает тишину, прислушиваясь к ощущению чужого тепла на руке. Оно не кажется отвратительным, не жалит и не жжёт, и приходится нахмуриться, потому что таких чудес в Гнезде не бывает. — Дают — бери, — говорит Боунс. Его голос размеренный, тихий, словно этот разговор только для них двоих и не должен стать достоянием кого-то ещё. — А бьют — беги. Жан чувствует, как губы расползаются в кривоватой усмешке. За ней, что странно, не следует удара, не следует даже болезненного тычка под рёбра. — У каждого такого подарка есть своя цена, — замечает Жан. Он знает, что все идущие рядом слушают, и здесь прямо как после настоящего задержания — любое слово может быть использовано против тебя. Молчать в Гнезде всегда было лучшей из стратегий. — Я ничего не взял с тебя ещё и за прошлый. — Боунс пожимает плечами, и в полумраке коридора этот жест кажется слишком чужеродным этому месту. Эвермор — площадка для резких выпадов и захватов, для болезненных рывков и ударов ногами. Для сомнений и невысказанных вопросов лучше сходить куда-то ещё. Жан гулко сглатывает. Тот день свеж в его памяти даже спустя годы, и он не менее болезненный, чем день побега Кевина. То, как Дэй смотрел на него тогда, как касался его кожи несмотря на всё, что сделали с ним Вороны, несколько лет после поддерживало в Жане жизнь — ровно до момента очередного предательства, только на этот раз от самого дорогого человека. Боунс — кажется, Алек, но Жан не слишком уверен в именах тех, кто младше курсом, — маячил рядом тенью с тех же пор. Жан вздрагивает, практически наяву ощущая снова привкус чужой спермы на языке; вдоль позвоночника бегут мурашки — пальцы Боунса в волосах тогда были единственной причиной оставаться в сознании. Он, в отличие от них всех, не делал больно, а старался эту боль минимизировать, предупреждая осторожными прикосновениями. В какой-то момент держаться за воспоминания об этих касаниях стало проще, чем за всё, что сделал для него Кевин Дэй. — Думаешь, это делает тебя особенным? — Жан переходит на шёпот, но их разговоры вконец достают идущих рядом, и удар под дых тут же выбивает весь оставшийся в лёгких воздух. — Меня? Нет, — Боунс находит в себе смелость цыкнуть на раздражённого Ворона, распускающего руки, вероятно, раньше нужного. — Тебя? Возможно. Жан хмурится. Рядом на такое высказывание заливисто смеются, и чёткое «Не неси чушь» отдаётся набатом и затапливает тело горечью ровно перед тем, как его наконец вталкивают за нужную дверь. Ещё один урок, который Жан успел очень хорошо выучить: не доверять и не цепляться за мнимую доброту. За ней всегда следует подножка и ещё больше ударов, чем прежде. Призрачное тепло от слов Боунса растворяется окончательно, когда он видит перед собой Рико. — Жан. И сразу — по имени. Ничего хорошего в такой прямоте нет, в Рико вообще, как частенько кажется Жану, нет ничего хорошего — лишь изредка проскальзывает что-то похожее на жалость, сменяющее страх в наиболее отчаянных ситуациях. Должно быть, это всё — один сплошной стокгольмский синдром, запаявший в свой тесный кокон и не желающий выпускать Жана наружу. — Я решил, что будет некрасиво лишить тебя возможности отпраздновать такое событие вместе с нами, — Рико улыбается так широко, что уголки губ наверняка совсем скоро треснут. — Проходи, располагайся. Жан не двигается с места несколько долгих секунд, и ему тут же спешат помочь: толчок в спину не оказывается очень уж неожиданным, но всё равно заставляет в несколько широких шагов оказаться в самом центре комнатки. Место кажется похожим на один из бывших медицинских кабинетов — пару лет назад лазарет и приёмную перенесли в другую часть крыла. Но запах, присущий таким помещениям, всё ещё остался — как остались и кушетки со столом, на котором Жан мельком замечает ворох нераскрытых упаковок, о содержимом которых предпочитает не думать, а иначе начнёт мутить. Долго находиться в самом центре ему не позволяют. Ворон, впечатавший кулак под самые рёбра, оказывается сзади и доталкивает до одной из кушеток, на которую сначала валится сам, а затем тянет и Жана — прямо к себе на колени. Он кидает беглый взгляд на Рико, уверенный, что от него уж точно не получит ответов на свои вопросы. Чужие руки проскальзывают по бёдрам и заползают под форменную футболку на животе; Жан втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и изо всех сил старается не задрожать. Получается не слишком удачно. Рико садится на кушетку напротив, закидывает ногу на ногу, чуть откидывается назад. Жан помнит подобную позу: так обычно сидел Ичиро, когда приходил смотреть на их матчи, и пару раз — когда наблюдал за тренировками. Но Ичиро, как ему всегда казалось, был человеком больше заинтересованным в деньгах, чем в людях, поэтому представить его делающим что-то подобное не было возможным. Рико, впрочем, тоже только смотрел — он всегда только смотрел, — но это делало процесс лишь хуже. Иногда проскальзывала мысль — редко, в моменты особой безнадёжности вокруг, — что Рико мог бы утолить свой голод на подольше, если бы делал всё сам. Эмоции и кайф от наблюдения должен быть в разы более блёклым; Жан отводит взгляд, но Ворон ухватывает его за подбородок и заставляет глядеть на Рико, чуть подавшегося навстречу. Последние секунды перед тем, как чужие губы обожгут прикосновением шею, Жан тратит на то, чтобы посмотреть на Боунса. В этот раз камеру держит именно он, что оставляет ему возможность хоть ненамного отступить от происходящего. Жан боится считать, сколько таких записей есть во владении Рико; на ум приходит минимум пять раз, когда он был под камерами — и вместе с этим ещё и в сознании. Об остальном думать не хочется вовсе. Пальцы под футболкой касаются застарелых шрамов и неприятно щиплют соски. Жан морщится, прикосновения не пробуждают в нём ничего, кроме мрачного отвращения, и в очередной раз, когда он пытается посмотреть в сторону, по лицу прилетает негромкий шлепок. Он знает план остатка этого вечера довольно хорошо, несмотря на то, что такие бывают довольно редко. Обычно его затапливает боль, а сейчас — стыд; Жан дёргается, когда ему задирают футболку, а потом ещё раз, стоит настырной руке потянуться к ширинке на штанах. Одежда Воронов не отличается разнообразием, и на то, чтобы расстегнуть молнию, точно такую же, как и у всех, требуется доля секунды. Пальцы проскальзывают к белью, и он пытается вырваться снова, но замирает, стоит Рико двинуться в ответ. Хватает крошечной смены позы, и внутри всё обрывается, а руки и ноги перестают слушаться. Жан кажется себе тряпичной куклой, с которой можно делать абсолютно всё, что заблагорассудится, но в этом состоянии есть свои плюсы: запоминается меньше, и в кошмарах преследует потом не так часто, как могло бы. Когда Ворон стаскивает с него штаны вместе с бельём, оставляя их болтаться в районе коленей, Жан уже чувствует чужой стояк. Это логично, наверное, учитывая количество девушек рядом; секс с парнями не считается в Гнезде чем-то зазорным, и есть лишь несколько человек, кто не был замечен за подобным. Рико и Кевин — в их числе. Но если Кевину приходилось смотреть не по своей воле, то Рико получает удовольствие от каждой секунды. Он не комментирует — не вслух, разве что чуть сбивающимся дыханием и сменой положения на кушетке. Он то подаётся ближе, то наоборот откидывается назад, опираясь на локти, будто какие-то моменты заставляют его напрячься, а какие-то — когда узловатые пальцы обхватывают член Жана у основания и проводят снизу вверх несколько раз, — наоборот помогают расслабиться. Боунс обходит их так, чтобы стоять позади Рико. Жан знает, что Морияма никогда не попадает в кадр, и сейчас будет точно так же; его заставляют согнуть ноги в коленях, чтобы почти сразу же ощутить толкнувшиеся внутрь смоченные в слюне пальцы — это он здесь и сейчас главный герой, только вот жаль, что подобные плёнки для Жана не имеют никакой ценности, в отличие от записей матчей их же команды. Его спасает думать об экси. Вспоминать прошлые игры, не улыбаться на мыслях о чужих просчётах, но чувствовать мрачное удовлетворение, даже когда в едва разработанный вход проталкивают член. Он помнит их все — и знает, что за каждый просчёт сокомандников следовало наказание. Мерзость, которую он испытал в самый первый раз, когда позволил себе злорадную ухмылку, за годы сошла на нет, и чужие крики из кабинета тренера в какой-то момент и вовсе стали чем-то поддерживающим. Вот только сейчас рядом ничего, кроме чужого пыхтения на ухо и шлепков бёдер о бёдра. Рико двигает свою кушетку ближе, и ножки скребут по полу отвратительно громко; Жана едва не выворачивает от интенсивности звука — и от того, как сильно неосторожные пальцы впиваются ему в кожу. Синяки останутся и на ногах, и на рёбрах, кроме этого — на шее от жадных и колких поцелуев, и ещё, возможно, на ягодицах тоже. Ворон бьёт, подначивая наклониться вперёд, но вперёд — это прямо к Рико на колени, и Жан беспомощно сползает на пол, под едкие комментарии отказываясь касаться ног Короля. Правда, быть втоптанным в землю ничуть не лучше, чем распластываться по коленям; Жан перестаёт считать, сколько раз сдирается кожа с локтей и запястий, не запоминает, сколько раз его тянут за волосы, и помнит только шершавое покрытие под щекой, которое довольно быстро сменяется холодом плитки в душевых, где его оставляют на ещё не высохшем после вечерней тренировки полу. Одежда липнет к телу. На коже нет свежих повреждений, нет ран, только наливающиеся синевой следы, ещё — засохшие разводы спермы где-то на бёдрах. Жан пробует приподняться на локте, но конечности подводят так, будто он перебрал — и сейчас он уже не вспомнит точно, правда ли была какая-то цветная таблетка, втолкнутая ему в рот чьим-то отвратительным языком, или это уже просто выдумки воспалённого сознания, готового подсунуть ему сейчас любую картинку, от которой станет в разы хуже. Он говорит себе, что полежит так ещё немного. Отдохнёт, придёт в сознание окончательно, и рано или поздно холод кафеля и воды на нём заставят подняться. Но напрячься приходится от звука шагов где-то в коридоре, а шевельнуться — уже из-за распахнувшейся двери. Жан морщится и тянется к поясу своих штанов, чтобы застегнуть ширинку, и успевает отвести руку перед тем, как рядом звучит знакомый голос: — Жан?.. Можно даже не поднимать голову. Там будет свежевыкрашенная рыжая макушка и мертвенная бледность на щеках, расчерченная спрятанными под пластырь едкими линиями. Он не видел Нила Джостена не слишком долго, но предпочёл бы — впервые за его пребывание здесь — не видеть ещё. Хотя бы несколько дней, пока следы на коже не начали бы походить на когда-то оставленные синяки. — Всё в порядке, — говорит Жан; кажется, что слова раздирают глотку в кровь, и он только сейчас понимает, что, видимо, не сумел быть чуть ранее абсолютно тихим, судя по тому, как саднит горло. — Не время передразнивать, — хмыкает Нил. Свет перестаёт бить прямо в глаз, когда он опускается рядом на корточки, загораживая одну из ламп, но Жан предпочёл бы и вовсе кромешную темноту, чтобы на нём ничего не было видно. Чтобы по нему ничего не было видно. — Просто покарауль дверь, пока я не выйду отсюда, — сдаётся Жан. Просить помощи открыто — не в духе Воронов, а отсутствие людей в коридоре, на самом деле, на девяносто процентов залог успеха. Джостен же решает всё как всегда по-своему, и дожидается и пока Жан поднимется, и пока быстро умоет лицо. К счастью, ему хватает такта промолчать, когда приходит черёд полоскать рот и сплёвывать воду. Жан хмурится, жалея, что Нил не может быть таким же тихим с тренером или с Рико — наверняка обошёлся бы без десятка болезненных ушибов. Идти до комнаты приходится опираясь на Джостена. Из-за разницы в росте выглядит наверняка довольно комично, но Жану не до смеха и совсем не до шуток что в коридоре, что уже за дверью их мнимого убежища. — Ты подписал контракт, — констатирует он. Нил выгибает бровь, и Жан видит, что все эти мелкие движения приносят ему боль. Он поясняет: — Рико устроил мне настоящий киносеанс, жаль, не было сцены после титров. Улыбка, тронувшая губы Нила, тоже оказывается какой-то кривоватой. Жан осторожно садится на кровать, пытается занять собой как можно больше места, чтобы остаться там одному, но Нил и не спешит нарушать его пространство, опускаясь напротив. Под его взглядом резко становится неуютно — даже несмотря на то, что в этой комнате Жан провёл не один год и может считать её своей. — Я подписал контракт, — бесцветно подтверждает Нил. — Не то чтобы у меня было много других вариантов. Жан отводит взгляд. Сидеть не слишком приятно, но завалиться на кровать — всё равно что признать свою слабость, пускай делать это перед Джостеном куда безопаснее, чем перед Рико. — Я думал, Лисы независимые и отчаянные настолько, что лучше будет умереть, чем играть по правилам клана в чужой команде. Нил клонит голову к плечу. Жан ожидает что угодно, но не тихое: — Ты поэтому в команде? Воздуха не хватает. Вот он сидит на кровати в Башне Эвермор, а вот ему снова четырнадцать, и одним погожим весенним днём окончательно рушится абсолютно всё: заканчиваются занятия японским, заканчиваются тренировки, Элоди заходит к нему в комнату в последний раз, а после мать протягивает ему билет на самолёт — и это оказывается билет в один конец. Америка тогда встретила его дождём, Эвермор подарил ему Кевина, но одновременно с этим выплюнул прямо под ноги к Рико. — Цена за меня была назначена ещё до моего рождения, — выдыхает Жан. Хочется, чтобы на этом разговор и закончился, и Нил оправдывает его надежды, не говоря больше ничего, но смотрит с лёгким недоверием — будто бы всё же видит способы, которыми можно было воспользоваться ещё тогда, во Франции. У него самого нет в голове ни одного стоящего варианта — все остальные заканчиваются ещё более зверскими наказаниями. Это в любом случае ничуть не важно, его жизнь никогда не была настолько важна; Жан Моро — крошечная шестерёнка в огромном и слаженном механизме Воронов, часть витража, без которой картинка стала бы не полной. Ему есть, о чём ещё — о ком — подумать. — Обратный самолёт через три дня, — констатирует Нил. — В Южной Каролине состоится несколько пресс-конференций, а начало тренировок для меня запланировано на начало следующего семестра. В следующих играх я уже буду на поле. — Ты сам себя слышишь? Жан чувствует, как под хваткой его пальцев скрипит чёрное покрывало на кровати. — Я удивлён, что тебя вообще выпустят отсюда, — продолжает он, пока внутри всё сильнее вскипает раздражение. — Но за тобой приедут быстрее, чем ты сможешь даже просто подумать о каком-то неповиновении. Или у тебя в рукаве есть козыри, о которых я не знаю? — Нет, — передёргивает плечами Нил, и Жану кажется, что вот в этом и есть вся суть их лисьей шайки. — Буду решать проблемы по мере их поступления. — Merde, — обессиленно выдыхает Жан и зажмуривается до ярких пятен под веками. — Ты в меня не веришь. — А должен? Жан не смотрит на Нила, но ему кажется, что тот пожимает плечами снова. Зато следующее движение уже точно не надумано: Джостен встаёт с расположенной напротив кровати и пересаживается поближе к Жану — прямо на пол у его ног. Вмиг становится неловко. Хочется забраться на кровать совсем, будто Нил подобрался так близко, чтобы оторвать ему ноги. Вместо этого Жан выдыхает, вдыхает и, недолго подумав, спускается на пол тоже. Ему привычнее быть на равных, даже если речь и положении в пространстве. — Я верил Кевину, — тихо говорит он. — Я верил в Кевина. И чем всё кончилось? — Может, ещё не кончилось, — пробует Нил, как будто знает что-то, что Жану точно не известно. — Брось, — Жан качает головой, кудри падают на лоб. Хорошо бы вернуться в душевые и смыть с себя чужие прикосновения и запахи, соскрести с кожи липкость пота и унижения, но сил практически нет, а ночь при их графике — вещь и без того короткая. — У него было достаточно времени, чтобы сделать хоть что-то. Сейчас мне от него ничего не нужно. Нил шумно выдыхает. Жан чувствует тепло его тела бедром и боком, хотя между ними ещё есть место. Джостен сокращает расстояние сам, касается коленом колена, а ниже, на полу, едва задевает ладонь Жана своими пальцами. Моментальное желание отдёрнуть руку фонтанирует глубоко внутри, но затихает, стоит прикосновению повториться — осторожно, будто бы даже несмело. Такие касания чаще всего говорят лучше любых слов. Кевин однажды попросил научить его французскому; у них с Нилом Джостеном остаётся всего три дня под одной крышей, и времени на новый язык нет — разве что на такой, где вместо «Я — не Кевин» будут бережно переплетённые пальцы.

× × ×

Шестнадцать часов — критично мало, особенно когда рядом появляется новый отвлекающий элемент. Жан урывает несколько часов беспокойного сна, за которые даже не старается устроиться как-то поудобнее; тело ещё несколько дней будет подводить, ещё столько же будет казаться, что на нём нет живого места, хотя на самом деле на коже в этот раз нет ни единого пореза. Дергаться от случайных касаний и даже взглядов в его сторону Жан будет куда дольше; его утро начинается с непреднамеренного удара локтём в бок Нилу Джостену. Утро Нила Джостена начинается с глухого стона и путаных извинений. Жан старается не думать о том, почему с ним под боком проще, чем с кем-то ещё. Примерно так, как было с Кевином, но всё-таки чуть иначе; Джостен, с его теперь рыжими кудрями и ярким голубым цветом глаз кажется лучом надежды — жаль лишь, что Жан обжигался за свою жизнь в Гнезде и до него достаточное количество раз, чтобы больше не подставлять лицо всему подряд. Но у него как минимум есть остатки этого утра, остатки тепла, которое рассеивается с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Нил ворочается — они перебираются на кровать спустя несколько часов на полу, — и Жан на короткие мгновения перестаёт думать о контракте, о переводе, о том, что наверняка именно его отправят в аэропорт в качестве очередной проверки. Выталкивать мысли из своей головы всегда было сложнее остального, даже сложнее упражнений на тренировках Воронов, и из вихря и вереницы картинок и ощущений на этот раз его выдёргивает тёплое дыхание на плече и волосы, щекочущие подбородок. Жан молчит. Называть это утро добрым кажется самым настоящим враньём. Нил смещается; ссадина на его скуле со вчерашнего дня успела налиться синевой и видна даже в полутьме комнаты. Жану хочется прижаться к ней губами, почувствовать лёгкий привкус металла на них — там нет крови, но он прекрасно знает, как она ощущается. Он позволяет себе приподнять руку и коснуться пальцами шеи Нила так, чтобы ощущать под подушечками пульс. Ровное биение, ускорившееся от прикосновения, успокаивает лучше любых транквилизаторов. Нил не остаётся на одном месте — кажется, он вообще не слишком хорошо умеет останавливаться и тормозить; губы едва касаются челюсти Жана, смещаются к уголку губ, и Жан вздрагивает, вспоминая, как вчера его остервенело целовал кто-то из Воронов, хотя обычно это как раз та черта, которую мало кто из них решается пересечь. Внутри становится до тошноты мерзко. Дёрнувшись, Жан переворачивается, едва не подминая Нила под себя. Ему ничего от него не нужно — только пара секунд, а лучше минута на то, чтобы отдышаться, уткнувшись Джостену куда-то в плечо. Жан пытается не запоминать его запах — так будет проще в будущем. — Нам пора, — коротко проговаривает он. Нил пахнет чем-то не слишком знакомым — чем-то принесённым в Гнездо извне. Возможно, свободой. Возможно, другой жизнью. Будет не слишком весело, если она оборвётся здесь в тот момент, как Рико посадит его рядом с собой на цепь. Жан вздыхает, кое-как разлепляет веки; у него нет идей и вариантов, как изменить всё то, что случится на днях. — Идём вместе, — соглашается Нил. — Как и всегда, — Жан слабо хмыкает. — Мы же… — Партнёры, — договаривает Нил. Вписаться в систему у него вышло вполне неплохо. Жан вспоминает первые дни, полные сопротивления и недоверия; кажется, будто там, в других командах и в других жизнях, независимость и одиночество ставится в приоритет точно так же, как здесь у них ставится партнёрство. Жан не представляет себя без кого-то рядом; с уходом Кевина мир вокруг него практически рухнул, и сейчас, с отъездом Джостена, придётся пережить очередной маленький апокалипсис. Отвратительно. Жан стаскивает себя с кровати только уговорами о том, что будет хуже, если он этого не сделает, если не явится на тренировку и на завтрак, если не покажет тем, кто мучил его вчера, что он держится. Это, как оказалось, самое слабое место у Воронов — уверенность в своей силе и в своей непобедимости. Жан пытается доказать им обратное все последние пять лет. В коридорах тихо. Эвермор — место для идеально вышколенной команды, для слаженного механизма, не распыляющегося на бесполезные разговоры по пути из комнат в раздевалку. Поэтому, когда на одном из лестничных пролётов его сбивают с курса, выталкивая из общего потока, Жан забывает, как нужно дышать. Грудь стискивает железными прутьями, все вчерашние травмы, успевшие чуть притихнуть, оживают снова, зудят и болят, едва ли не кровоточат. Рыжая макушка остаётся где-то в стороне; Нила не пустят следом, если это что-то спланированное. Жан сглатывает, оглядывает коридор, в который его заталкивают, и шумно выдыхает. Боунс. — Какого чёрта, — цедит Жан. Хочется накинуться первым, сбить с толка, защитить себя хоть как-то, и первым делом он выкручивает руку из чужой на ней хватки. — Боунс? — Алек, — поправляет тот. Жан сжимает кулаки. Дышится с трудом, на ладонях останутся следы от ногтей — скорее всего кровоточащие. — Мне всё равно, — заявляет Жан, отходя на полшага в сторону. После вчера ему просто обязано быть всё равно, пусть на самом деле Боунс почти и не принимал никакого участия в происходящем. Жан помнит только его взгляды, которые были больше полны горечи, чем чего-то ещё — правда, с тем же успехом он мог ошибаться, принимая желаемое за действительное. Жить в иллюзиях в Гнезде иногда было проще, а порой и вовсе одним-единственным для этого способом. — Я знаю, — кивает Боунс. «Алек», — думает было Жан, но имя никак не ложится на язык, не цепляется и не задерживается там. — Я здесь не для того, чтобы обмениваться любезностями. — Славно, — выдыхает Жан. Не хватало, чтобы от него требовали какого-то особого отношения за не совершённые действия. — Тогда что? У меня нет времени, у тебя его нет тоже. Если хочешь подставить нас обоих опозданием, то забудь и дай пройти. Я не заинтересован вылететь с тренировок на ближайшие несколько дней после очередной встречи с тростью Хозяина. — Жан, — Алек смотрит прямо на него. От этого взгляда хочется спрятаться, но только в первые несколько секунд. К нему редко обращаются по имени, чаще всего так и вовсе делает только Рико — и то перед тем, как воплотить свой очередной полный жестокости план. — Послушай меня. Это так необычно — впрочем, как и всё, связанное с Боунсом. В его присутствии внутри Жана закручивается тугой ком, но не из страха и тревоги, а из непонимания всего, что происходит. Потому что в Башне Эвермор ничего и никогда не происходит просто так. — Я знаю про ситуацию с Джостеном, — продолжает он и добавляет, как только Жан выгибает бровь: — Смотрел видео вместе с тобой, забыл? Жан коротко кивает. Не помнить некоторые вещи становится слишком привычным процессом, когда их из головы старательно выбивают совершенно другими, безобразными и болезненными событиями. — Он подписал контракт, и пока что у этого контракта только один экземпляр. Хочется нахмуриться. Жан стискивает кулаки ещё сильнее, а после резко разжимает их, и пальцы ломит от напряжения. — Откуда ты знаешь? — спрашивает он. Хочется ляпнуть другое, хочется спросить, потеряв всякую бдительность: «И что с того?», но Гнездо учит задавать правильные вопросы. Эти уроки до сих пор остались у Жана на коже некрасивыми шрамами. — Рико проболтался, — Алек пожимает плечами, уголки его губ изгибаются в странной, немного кривой улыбке. — Я принесу контракт тебе. Короткая фраза, а колени начинают слабеть, будто на него идут с ножом. Жан сглатывает, в горле неприятно сохнет, хочется то ли откашляться, то ли вывернуться наизнанку под ноги Боунсу, выталкивая из себя всю горечь и желчь. — О таком не шутят, Боунс, — тихо говорит Моро. — Это не смешно. Если ты хочешь поиздеваться, то не впутывай Джостена, не стоит. Алек всё-таки улыбается. Осторожно, едва ощутимо, но уже ничуть не криво. Жан не сдерживается и хмурится, приваливается спиной к стене и выжидающе замирает. Боунс делает шаг вперёд, становится практически вплотную; его рост не слишком выгоден на поле, но зато сейчас он может без проблем шептать Жану прямо в ухо: — Помнишь, что я говорил тебе вчера? Сейчас я не прошу тебя мне верить или наивно думать, что мне за это ничего не будет нужно. Внутри всё обрывается. Конечно, конечно, думает Жан. Сейчас ему назовут цену, которая наверняка будет несоизмеримо высока, и поэтому он снова стискивает кулаки, уже ощущая, что ладони немного влажные от выступившей на них крови. Сейчас ему скажут, что им хотят воспользоваться, что его хотят — хотят во всех возможных позах и со всей возможной жестокостью, а потом… — Мне не нужно твоё тело, — говорит Боунс. Жан вздрагивает и замирает, забывая дышать. — Мне нужно твоё место. Потом, когда ты отсюда свалишь — а рано или поздно это случится, учитывая то, как сильно в нашу жизнь втянули Лисов. — Я не понимаю, — отвечает Жан. В голове ничего не укладывается, картинка не получается, все установки, взрощенные за эти годы, не ломаются, но оказываются подточены так, что вот-вот упадут. — Я делаю это не ради тебя, — поясняет Алек. — А ради себя. Мне нужно быть в Свите — не спрашивай, это… долгая история. После побега Кевина Рико было совершенно не до этого, теперь появился Джостен, который унесёт с собой четвёрку, а ты, — Боунс пожимает плечами, — перестанешь иметь ценность, как только окажешься за пределами Эвермора. — Но я не окажусь, — Жан переходит на шёпот, возмущение бьёт через край. Бонус несёт какую-то чушь, и если ради этого его зажали в этом углу, то лучше валить, и делать это как можно скорее. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Рико никогда не пойдёт на обмен или что-то подобное, Лисам никогда не будет нужен кто-то из подвалов Эдгара Аллана, для этого у них уже есть Дэй. Я — Ворон, Боунс, и это не то, что можно изменить. Алек продолжает улыбаться. Совсем скоро это начнёт пугать, и Жан отталкивает его от себя раньше, чем тот успевает сказать что-то ещё. Повороты сменяются один другим, несколько раз Жан запинается о ступеньки, чуть не влетая носом в пол. Разговор буквально толкает его в спину, одновременно с этим ставит подножки; Моро вбегает в раздевалку удивительно вовремя, и только вопросительный взгляд Нила заставляет его чуть поёжиться и качнуть головой, отмахиваясь от немых вопросов. Рико на поле встречает их всех такой ослепительной улыбкой, что мутить начинает снова. Краем глаза удаётся заметить, как к толпе на поле присоединяется и Боунс тоже. Он становится рядом со своим партнёром и скользит по Жану быстрым взглядом, переключаясь и поднимая голову на голос Рико, как только тот начинает говорить. — «Вороны» никогда не были второсортной командой, никогда не были проходным двором вроде «Троянцев», — начинает он, срывая одобрительные смешки с почти всех присутствующих. — Но в мире экси достаточно неплохих игроков, которые могли бы сделать нашу команду только сильнее. Джостен! Подойди. Толпа расступается, кто-то выпихивает Нила вперёд. Рядом становится пусто, ноги почти не держат, и Жан покрепче вцепляется в клюшку. — Можете считать это восполнением утраченного, — лыбится Рико, и все, абсолютно все вокруг понимают, о чём — о ком — именно он говорит. — Через неделю он окончательно переберётся к нам, а в марте сыграет за «Воронов» свою первую игру. Дальше Жан не слушает. Клюшка впивается в покрытие, перчатки чуть скрипят, когда он сжимает её сильнее. Все смотрят только на Нила, даже Рико смотрит на Нила; Жан же чувствует на себе пристальный взгляд Боунса, не прожигающий, как у других Воронов, не уничтожающий, как умеет смотреть Рико, не надменный, как глядит Хозяин. У Жана не хватает слов, чтобы его описать — быть может, он в английском таких попросту ещё и не знает.

× × ×

Сплошной поток из тренировок и учёбы захватывает с головой и выплёвывает обратно за пару часов до отбоя. Жан смотрит на свои дрожащие руки дольше положенного, прежде чем войти в полумрак их с Нилом комнаты. Тот вернулся чуть раньше, не занятый на лекциях; Жан прислушивается, проходя дальше, и останавливается между их кроватями, с подозрением смотря на большой бумажный конверт на столе. Красный. Конечно же, красный — в этом мире есть только два заслуживающих внимания цвета. — Что это? Нил пожимает плечами. Только теперь, оторвавшись взглядом от стола и осмотревшись, он замечает беспорядок в комнате: на кровати рядом с Нилом сложены некрасивой кучей те вещи, которые он привёз с собой, рядом с ними комом свалена форма Воронов. — Боунс заходил, сказал отдать тебе. Я не лез. Жану кажется, что сердце уже разучилось пропускать удары — теперь оно останавливается на короткие промежутки, больше похожие на с трудом переживаемые вечности. Он смотрит на Нила, потому что смотреть на конверт нет никаких сил. Ему плевать, смотрел Джостен содержимое или нет; ему куда важнее попытаться понять, какого чёрта происходит и зачем — а главное как — Боунс делает то, что вроде как обещал. В жизни Жана Моро отвратительно мало людей, которые сдерживали свои обещания. Пожалуй, чтобы их пересчитать, хватит пальцев одной руки. — А это? — Жан кивает на стопки вещей, и Нил, к его удивлению, отвечает совсем не то, что ему хотелось бы слышать. Впрочем, жизнь никогда не баловала его приятными событиями. — Время вылета поменяли, мне нужно будет улететь сегодня ночью, чтобы успеть за нормальную неделю утрясти дела с юристами и поучаствовать в пресс-конференции. Возможно, в двух. Жан садится на кровать рядом с Нилом. Форменная футболка соскальзывает с края и падает на пол, но никто не наклоняется, чтобы её поднять. Кроваво-красная четвёрка мозолит глаза, и Жан не находит ничего лучше, кроме как смотреть на острые коленки Джостена. — Ты говоришь об этом так спокойно, будто… — Верю в себя? — Совсем выжил из ума. Ты — самый настоящий идиот, Джостен, непроходимый болван, который загубил свою жизнь одной подписью. Чему ты радуешься? Нил растягивает губы в странной, незнакомой Жану улыбке. — Тому, что лечу обратно. Тому, что у меня будет время, чтобы что-нибудь придумать. Тому, что я собираюсь вернуться, чтобы вытащить тебя отсюда. — Не неси чушь, — Жан оскаливается, снова быстро шепчет, и в такие моменты, когда злость и волнение берут верх, его акцент прорывается особенно чётко. — Ты слышишь то, что ты говоришь? Ты продал себя Воронам, ты буквально кинул себя под ноги Рико, тебе нужно спасать свою шкуру, а не думать обо мне. Невероятно, я просто не могу пове… Жан прерывается на полуслове. Половина стопки вещей валится на пол вслед за футболкой, стоит Нилу придвинуться по кровати, и туда же падает и всё остальное, когда Жан дёргается от неожиданного прикосновения. Поцелуй выходит колким, жарким, абсолютно прекрасным и невыносимым одновременно, и Жан будет ещё очень долго корить себя как за то, что замешкал, не оттолкнув сразу, так и за тот отвратительно жалкий звук, который сорвался с губ сразу после. Чертить стены между собой и Нилом не хочется. Держать расстояние не хочется тоже, но Жан резко отодвигается, почти вжимается спиной в стену; язык проходится по губам, он всё ещё чувствует на них призрак этого поцелуя, и говорить получается с трудом, но он очень старается: — Не надо давать мне пустых надежд. Мне для этого хватило Кевина. — Я — не Кевин, — теперь уже вслух говорит Нил, повторяя то невысказанное, что висело в воздухе с предыдущего вечера. Жана колотит. Мурашки бегут по телу, перерождаются в дрожь, эволюционируют во что-то некрасивое, плохое; горло сдавливает тисками, ком перекрывает дыхательные пути, к глазам подступают жгучие слёзы, и единственное, что хочется — вылететь из комнаты и побежать по чёрным лабиринтам куда только понесут ноги. В Гнезде множество мест, но совершенно нет хороших укрытий, его найдут абсолютно везде, его вытащат из любых тайников, достанут из самых тёмных и заброшенных кабинетов, чтобы снова и снова смеяться, толкать из рук в руки, метить и жалить, убивая последние остатки желания хоть за что-то держаться в этом отвратительном двухцветном мире. — Жан. Пальцы Нила накрывают его, дрожащие. Он двигается ближе, плечом к плечу, бедром к бедру. Отпихивает носком обуви подписанные его фамилией вещи, ухватывает лицо Жана за подбородок и поворачивает к себе, чтобы не смотрел на чёрно-красные кучи. Жану хотелось бы провести в таком положении остаток своей жизни — чтобы перед глазами были разве что ярко-рыжие всполохи кудрей и едва заметные точки веснушек. — Жан, посмотри на меня, — Нил настаивает. Жан жмурится так крепко, что начинают болеть веки, а когда открывает глаза, в них тут же бьёт свет из высоких панорамных окон. Он осматривается, пока сердце заходится будто бы предсмертным вальсом; аэропорт поглощает, утягивает в воронку самого настоящего хаоса, но Нил стоит рядом и держит так крепко, будто ему и правда нельзя Моро отпускать. Ночь в замке Эвермор — слишком короткая, чтобы её помнить, слишком маленькая, чтобы хорошо отпечатываться в памяти; Жан вдыхает и выдыхает, утопая в чистейшей синеве глаз Нила, не скрытой теперь линзами. Бок, к которому тот привалился с вечера, ещё будто бы хранит тепло его тела. Рюкзак, в который Жан запихнул под утро красный конверт, оттягивает плечи так, словно там несколько тонн кирпичей, вот-вот утянущих его на пол. Колени едва держат, руки не слушаются. Рейс до Колумбии объявляют буквально спустя пару секунд. Жан выдыхает. Вдыхает снова, чувствуя кожей тепло от ладоней Нила. Толпа огибает их, как будто на самом деле нет ничего проще; стянув рюкзак с плеч на пол, Жан вытаскивает конверт и толкает его прямо Нилу в грудь. — Что это? Диалог повторяется, только меняются роли. Жану кажется, что он попал в какую-то странную временную петлю, из которой никак не вырваться — всегда будешь оказываться в том же самом месте, с которого и начинал. — Это — твой контракт. У него нет копий, и единственный экземпляр — в этом конверте, — отвечает Жан, на деле будто бы диктуя заранее заготовленный текст с листа. — Скорее всего всё вскроется к моменту, как твой самолёт приземлится в Южной Каролине — или немного раньше. Но теперь у тебя нет никаких поводов возвращаться сюда. И ты этого не сделаешь. Выражения на лице Нила сменяют одно другое. От удивления до возмущения — крошечные доли секунды. — Ты, — просто говорит он. Жан качает головой. — Повод вернуться, — продолжает Нил. — Самый что ни на есть стоящий. — Нет, — шёпотом, глухо, снова с акцентом. — Не надо, не обещай. — Я и не буду, — Нил пожимает плечами, кидает беглый взгляд на табло — посадка уже началась. — Я просто это сделаю. Жан прикусывает губу, чтобы ничего больше не говорить. Хочется покрыть Джостена самой отборнейшей руганью, которую он только смог почерпнуть за годы под одной с Воронами крышей. Но вместо этого он чувствует, как по рту растекается неприятный металлический привкус, ощущает тепло очередного касания к руке, а после смотрит на скрывающуюся в толпе рыжую макушку, пока та не пропадает из вида окончательно. Он поворачивается к выходу только когда кто-то спешащий с силой задевает его плечо. От аэропорта обратно — чуть больше двух часов. За это время время самолёт успеет приземлиться, за это время Хозяин с Рико наверняка успеют понять, что что-то идёт не так. Жан до сих пор не слишком верит в правдивость происходящего, в слова Боунса, в его действия — несмотря на то, что в ночи добрых полчаса смотрел на тот самый контракт с видео, пока Нил дремал рядом с ним на кровати. Земля на открытой парковке холодная. Жан почти не замечает этого, когда приваливается к колесу авто и вытягивает ноги. Рюкзак мнётся где-то за спиной, аэропорт продолжает гудеть и жить своей жизнью, рейсы отправляются в небо и приземляются, привозя туристов и местных жителей. Время всё сильнее приближает его к возвращению, всё сильнее отдаляет от Джостена; ещё немного, и между ними окажутся штаты и часовые пояса. Жан закрывает глаза. Под веками пролетает его жизнь — не прошлая, а будущая, которая захлестнёт, как только он переступит порог Гнезда. Это будет больно — возможно, больнее всего, что ему удалось пережить за все эти годы. Больнее предательства родителей, больнее прощания с родным городом и сестрой, которого его лишили. Больнее того дня, когда он очнулся изломанным и избитым — и многими использованным. Больнее дня, когда Кевин всадил ему в сердце занозу, которую уже никак не вытащить. Но, возможно, это единственный шанс для Жана Моро, чтобы стать ещё сильнее.