История одного диктатора

      Все чаще я чувствую странную зудящую тревогу, когда Андвил принимает какие-либо решения от моего имени, спасает лишь то, что рядом пока находится Пик. Быть с ним так тепло, кажется, будто мысли уходят, хотя и знаю, что это ложь. Все ложь. Мыслей так много. Не могу поймать рядом с ним ни одну от того и хорошо.       Когда его грубые пальцы скользят сквозь мои волосы, не важно случайно ли или намеренно, я чувствую, как кровь быстрее бежит по телу, наливает мои щеки румянцем. Словно принцесса за рыцарем. Пик, почему ты не мой король? Я бы был тебе прекрасным валетом. Ты бы не бросил меня умирать, правда? Я достаточно силен, чтобы ты увидел во мне человека? Я больше не тряпка? Скажи, что я молодец, нет… Лучше не говори ничего. Просто позволь мне положить голову к тебе на плечо и согреться. Мне холодно. Руки и ноги немеют, будто плоть режут кристаллы льда. Сон кружит голову болью, а ты, как чашка сладкого какао или кофе рядом. Ты сможешь меня простить? Хотя нет… Ещё не за что прощать, но смог бы ты простить меня на будущее, смог? Я не хочу быть частью Федора, можно я стану частью тебя? Нет, ты целый… А я? Глупо, глупо! Конечно, я целый! Руки, ноги здесь. Сердце, печень почки… Мозг даже вроде бы. Все на месте. Все пульсирует внутри, раздражая нервы. Как задумаюсь, так бросает в холодный пот… — Эй, эй, ты со мной вообще? — Щелкает перед чужим носом пальцами Пик, что сидит рядом. Сейчас идёт нечто вроде тренировки на открытой местности, а у господ перерыв. Так и сидят оба под сосной. Пик, не стесняясь, прямо на земле, а треф на подушечке рядом. Все-таки Зонтик брезглив. — Ай?! Да, да… Прости. — Вздыхает и нервно улыбается трефовый валет, где-то слева над губой подрагивает нерв. Зонтик старается держать руки вместе «взамке» перед собой, чтобы меньше нервничать, но спутник замечает это. Ловкими, немного грубым движением пальцев бесцеремонно проникает в замок валета, сплетает их руки и пальцы вместе, наконец получая полное, долгожданное внимание от того. — Мне кажется, ты мало спишь… Совсем растерянный, только киваешь на тренировках и толком не говоришь. Это из-за Ромео и Вару? — Пик сам не замечает, как его голова клонится чуть в бок. Пожалуй, никто кроме Трефи никогда этого не замечал. — Да… — На секунду отводит взгляд. Пик внимательно смотрит на него. Хмурый, но не грубый, не злой. Кажется, кто-то просто не умеет расслабляться. — Это… Странно? — Ничего странного. Ромео избегает ответственности, а Вару… Зная его он попытается вернуться. — Не винишь в этом меня? — Вновь спрашивает Зонт. — Нет, выживает сильнейший. Я все равно его найду, когда будет близка дата разрыва купола. Мы все должны жить нормальной жизнью. — Брови тяжело нависают над глазами, Пик устал отвечать на один и тот же вопрос, который Треф задает с неясной периодичностью. — А мне кажется выживает более приспособившийся. — Задумчиво тянет Дункель. — Это не одно и тоже? — На выдохе вопрос кажется даже немного ироничным. — К сожалению или к счастью, нет. Вот смотри, есть орёл. Он живёт, ест всякое, а есть, ну, рыба удильщик. Она приспособилась жить глубоко, она вроде молодец, живет даже в среднем дольше орла, но разве жизнь во тьме — это жизнь? Вот орёл живёт, он наслаждается солнцем и теплом, а удильщик… Приспособился, пытаясь облегчить себе жизнь. Да, он будет жить дольше орла, в своей нише он главный, но удильщик загнал себя в угол в бесконечной тьме, если подумать. — Не думаю, что это имеет глобальный смысл. Им всем так удобно, раз они продолжают так жить. Не недооценивай удильщика, да и вообще не думаю, что животные испытывают такие сложные чувства, для них это как данность. — Наверное. Я не силен в философии. Интересно как там Данте? Он точно бы подсказал… Или Ромео. Он тоже разбирался в подобном. — В голову лезут теплые времена, времена, когда он так свободно мог говорить с другими во тьме, как Данте вдруг прекращал философствовать, говоря с Зонтом, как Ромео с легкостью шутил пошлые шутки, от которых на душе становилось легко. Крупицы внимания, которые ему уделяли все, кроме на тот момент, самого главного человека. — Ромео и философия? Вздор. — Суровым приговором, словно лезвием топора по шее, отрезает восьмой доводы собеседника. — Ну, он говорил, что девушкам нравятся загадочные парни… Вот и пытался осмыслить это все… Но как-то по-своему… — С румянцем на щеках Зонт вспоминает как Ромео пытался толковать Фрейда Данте, который Фрейда отрицал и как мыслителя, и как врача. — Свести все к сексу? — Грубо, но правдиво. — Пик! — Треф прикрыл чужой рот рукой. — Такое на людях не говорят! — Его голос становится тише, почти переходит в шепот. — А разве я сказал что-то неправильно? — Убирает руку валета от своих губ. Треф тактично переводит тему. — Я хочу съездить к Феликсу… Вдруг он что-то знает, они ведь одной масти, вдруг он что-то почувствовал или знает? — Почувствовал? — Ну да… Я почти всегда чувствовал, когда у Куро какая-то проблема. Такой резкий дзинь и тело пробивает волной мурашек. — Мне кажется это была тревожность. — Пик недовольно мнется, его по какой-то причине задевает мысль о том, что зонтик «чувствует Куро». — Не исключаю… — Вздыхает Дункель. — Так ты со мной? — Может просто рассказать об этом на съезде? Он уже совсем скоро. — Нет. Съезд на самом деле мало чем полезен. Сами лучше справимся. — Я не горю особым желанием посещать Фелицию, но знаешь… Ради тебя можно. — Вздыхает Пик. — Проедем через Верону? — Как раз хотел предложить, у нас там есть одно дело. — Легкая улыбка украсило лицо отвечающего. — Надо проконтролировать как там все устроили. — Одергивает свой ворот. — Вот и славно. — Мои как раз сконструировали новый автомобиль. Большой, как карета, быстрый. Верх можно открыть при желании. Мечта! — Похвастался Зонт, Пик о чем-то задумался, а затем усмехнулся. — Притащишь вино туда как в прошлый раз? — Обижаешь… Конечно! — Едва заметно розовеют щеки, а парень инстинктивно отодвигает рукой возлюбленного в минуту лёгкой слабости. — Тогда встреч лучше не планировать. — Тон звучал двояко. С одной стороны это правда был хороший совет, а с другой сам Дункель придавал ему какое-то игривое значение. Он скучал по поцелуям, по тому, как откидывали его кудри, как на него смотрели, но не по самой интимной близости.

***

      Автомобиль. Салон из кожи, подставки для бокалов, жар от любимого человека рядом. Голова едва тяжелеет, растворяя мысли в тумане, не давая их осознавать. Приятно. Зонтик обхватил чужую руку, уткнувшись в грубые фиолетовые волосы. Такие едва колкие, совершенно дикие, подобные тонким необработанным металлическим нитям. Вы скажите: «Не самое приятное сравнение», а я отвечу так: «Треф находил в этом свою странную прелесть.» Восьмой клон, император солнца, сам неожиданно для себя тешился в этой близости. Эмоциональные качели только начинали свой ход.                  Приобнимая спутника за талию, он уже не бурчал о том, что пиво предпочтительнее вина, а просто сидел, будто сытый лев на солнышке. Кажется, на какой-то короткий миг на его лице даже промелькнула улыбка. Такая редкая, а от того и ценная. Приятное тепло расползалось по телам. На этот раз наша пара все же осознала меру. — Знаешь, иногда я злюсь. Злюсь очень сильно на остальных. Нет, я не говорю про наших братьев. Я говорю про всех вообще. Это меня пугает. — Шестой жмется ближе, желая утонуть в тепле надёжного партнёра. — Что ты имеешь ввиду? Осуждать не стану. — Бормочет тот тихо, переводя полузакрытый взгляд с затемненного окна на строгую фуражку, кажется она тут совсем не к месту. Фыркает, сосредотачивается и наконец берет ту в руки, откладывая подальше. — Ну… Это похоже на импульс. В один момент, даже самый хороший, тебя поглощает чернеющая пустота. И вот, вокруг так много всех… Кто-то тобой восхищается, кто-то ненавидит, но этого мало. — Утыкаясь в чужую руку тот сухо проникает. — Бесконечно мало. Кажется будто ты неполноценный, та самая «тряпка» об которую должны вытирать ноги. Что тебе нужно быть лучше всех, чтобы просто оставаться наравне с другими. Не говори, что это глупо. Сам понимаю. — Хорошо, что понимаешь. — Голос едва отстраняется. Невольно вспоминается время, когда он сам так думал про юношу. — Но пугает то, что это пробуждает зависть. Я… Я никогда не думал, что умею завидовать. Я отрицал это чувство, и оно меня поглотило. Я завидую чужой целостности, отсутствию этой пустоты. Завидую до скрежета зубов и судорог, до самого тихого и едкого «не-на-ви-жу». — Его голос дрогнул. — Мне совсем нельзя пить, ахаха, мелю всякий бред… Прости… — Чужие руки в некотором смятении вдруг дрогнули и оплели худощавое тело. В отличии от Дункеля, Пик был более складного телосложения.       Всем собой он походил не сколько на излюбленного бога красоты, так величаво возвышаемого всеми, сколько на изторгнутого в людском страхе бога войны. Сильного и сурового. Но и у него был недостаток. Война — не знает пощады, она признает лишь силу, сталь и кровь. Слава, подмена истории войны историей победы — лишь ёлочный шарик на рогу лося. Так есть ли у бога войны другая сторона? — Когда поднимаешься по лестнице, будь готов что тебе попытаются сломать ноги или подвернётся скользкая ступенька, Дункель. — Грудь воина вздымались, чуть давя на Трефа. — Все это твой путь. Ты можешь чувствовать. Можешь злиться, крушить что-то, ведь ты живой и это норма. — Но я не хочу крушить. Я не хочу испытывать ненависть и зависть. Они мне противны в себе. — И тем не менее они часть тебя. Смирись. — Эх, почему я сразу не могу быть лучшей версией себя? — Шутливо и грустно отозвался валет. — Потому что не оформил премиум подписку на реал лайф. — Туго пошутил рогатик, а голубоглазый посмеялся с этой тяжёлой шутки. — Знаешь, рядом с тобой в такие моменты я чувствую себя самым целым в мире. Даже больше, чем целым. Но… Будешь ли ты рядом со мной, если я опустею полностью? Буду ли это я? Хотя нет… Что за глупости, разве я могу опустеть рядом с тобой? Возможно, мне даже нравится то, что твоего расположения пришлось добиваться. — Пик едва заметно смущается. Сразу хмурит брови в неясном гневе, недовольстве, отводя взгляд. — Да, пожалуй, нам пора завязывать с алкоголем. Ты становишься похожим на Данте. Ужас. — И лёгкий смех сменяется зевотой. Ещё несколько минут и местный бог, спит сидя на чужих коленях, да ещё и лукавой улыбкой. До промежуточного пункта оставалось не так много.

***

      Верона начиналась заново. Жительницы с некоторой опаской уже смотрели на то, что дали чужим людям право владеть их землёй, ими. Внезапно, страх оказался выше даже тех сладких, тягучих чувств, которые заложил в них генератор. Что же это? Ошибка или может победа над замыслом? Замысел автора, создателя — те ещё рамки для персонажа, но что, если что-то пойдет не по плану? Изначально жительницы Вероны радовались чужеземному покровительству, потому как обучены не были. В конце концов, они все были лишь одной грязной и даже плоской фантазией клона, искавшего свой идеал. Об этом говорили даже их странные, будто стёртые носы. Люди в форме принесли с собой порядок, списки и строй. В городе снова появился свет, заработала канализация, но вот прежние нравы… С новыми покровителями пришли и новые запреты, а позже и стандарты. Свобода в обмен на удобства, такой была негласная сделка. Покровители принесли с собой и учебу. Свою конечно же. Простую, ведь сложные противники никому не нужны. И все же, внешний вид страны оставался обманчиво приторным.       Машина прибыла в чистое и яркое место. Кругом все девушки чуть смущённо улыбаются, приветливо машут проезжающим. Все они в длинных платьях, с закрытыми плечами и без вырезов. Такое правило было установлено в этом месте для поддержания дисциплины, хотя, по сути, было простым шагом к началу забора прав. По совместительству в этом же квартале было большинство школ и библиотек. Однако наши герои прибыли сюда не просто так. Им предстояло выбрать кого-то из девушек на место Ромео. Должность главы Вероны в некотором смысле была лишь формальной, ведь все решения все равно должны были быть одобрены «центром» в лице собрания Зонтопии, состоявшего из главных министров, которыми являлись тени.       Решение было простым. Уже около нескольких недель от всех, кто желал получить это место поступали короткие рассказы. Оценивалась грамотность, одновременная простота и красота текста, четкость мысли. Рассказ быть мог на любую тему, от истории любви до приключений или даже хорроров. Конечно, первых поступило больше всего, ведь любовные фанфики в Вероне изначально и составляли всю возможную литературу.       Просыпаться было неохотно, да и голова побаливала. Морщась, валет трет глаза большим и указательным пальцем левой руки, а второй нащупывает фуражку. Во рту сухо и вязко одновременно. Очень неприятное ощущение. Пик зевает во весь рот, не стесняясь тех «злодейских клыков», которыми его наградил Федор. Потягиваясь, император солнца смотрит за окно и кривится. Ему интересно как был установлен порядок, но совсем не жительницы этого места.       Мотор затихает, дверь открывается. Их встречают со всеми почестями. Ковровая дорожка ведет прямиком к величественному зданию библиотеки. Бледно розовое 2-х этажное здание в стиле венского барокко с белыми колоннами и скульптурой на крыше и при входе. Раньше на них был изображен Ромео, теперь же они безлики.       Стоит только Дункелю, щуря глаза, выйти, как его под руку хватает улыбчивая девушка, всучая под мышку букет и ведет куда-то вперед. Треф лишь хлопает растерянно глазами, да ищет куда спрятать взгляд от ярких вспышек фотоаппаратов. Ноги заплетаются, идет юноша весьма неловко, стараясь подстроиться под быстрый, легкий такт сопровождающей. Тоже самое происходит с Пиком, только он, в отличии от своего спутника, отодвигает букет локтем, убирая от себя чужие руки, просто идет рядом, явно заставляя девушку нервничать. Она вынуждена замедлиться, чтобы идти рядом. Пик никуда не спешил. Внутри библиотеки выстроились в ряды солдаты, отдавая честь и внезапно… Андвил. У двери в книжный зал, щелкая ручкой и провожая каждого самым надменным из возможных взглядов, он агрессивно и тяжело вздыхал, когда привезли еще пару книжек. — Свин’ства. — Щелкнул тот ручкой, после наконец замечая прибывших. — P’ад приветсовать вас’. Я уже р’азделить книг’и на ур’овни и жанр’ы, посмотр’еть что вам под’ходить. — Пик покривился от речи чиновника, косо смотря на Трефа, но после просто прошел вперед, с некоторым удивлением смотря на проделанную работу. Она либо сделана плохо, либо этот чиновник волшебник, за короткий срок прочитать весь бред, предварительно его оценить и разместить по уровню предпочтительности и жанрам. Андвил удаляется, в библиотеке полная тишина. Букеты стоят в вазах на столе. Треф оттряхивается от ощущения, что его трогали и неловко улыбается. — Что за традиция дарить мужчине цветы… — Пик хмурится, переводя взгляд с полок на букет. — А что в этом такого? Цветы красивы, хорошо пахнут. Это знак внимания! — Зонтик улыбается, смотря как его спутник скрывает едва заметный румянец. — Погоди, ты… Засмущался? Тебе никогда не дарили цветы? — Просто… У нас так не принято. Конечно, я не смущен! Вздор. Дарить какие-то бесполезные цветы, что завянут через дня четыре… — Восьмой вдыхает приятный аромат цветов, снова хмурится. Вроде вещь бесполезная, но пахнет приятно. — А мне кажется, что тебе понравилось, просто кто-то боится признаться в этом. — Едва прикрывает тонкими пальцами губы, плюхаясь на диван рядом и растекаясь по нему всем телом. — Хэй, не переживай так! Если тебе нравятся цветы это никак не помешает твоему брутальному образу. — Треф улыбается. — Если хочешь, то я могу дарить тебе цветы, а не какая-то там «веронка» из-за обязательств. — Верончанка. — Мужчина кашляет в кулак и отворачивается. — Это лишнее. Я хочу посмотреть пару рассказов из каждой категории качества, исключая любовные. Девушка, витающая в облаках у руля гос. аппарата — не лучшая идея. — Пик стал перебирать множество тонких книжец. — Ты всегда уходишь от подобных разговоров… Приму это за «да». — Глубоко и чуть раздраженно выдохнул Зонтик. — Но в будущем нам следует об этом поговорить, мда. — Треф переводит взгляд на книги. — Это нечестно! Мы дали им возможность писать на любую тему, а теперь не хотим рассматривать книги с определенной, разрешенной тематикой? — Все логично. Это тест на дурака. Кто будет писать любовный рассказ с целью получить политическую должность? — Ну, любовь можно описывать по-разному. Она может быть и философской, через нее можно многое рассказать… — Думаешь, что девушки, созданные для плоских утех одним одержимым — создание великой философии? Умных нужно добиваться, что Ромео не подходит. Ромео подходит тупая, «безусловная», а следовательно инфантильная любовь. Любят всегда за что-то, плохо если это что-то одно. Верончанки любили Ромео за то, что он — «Ромео», в своей беспечности они не знали настоящего «за что». «За фигуру, за красивые глаза, за прическу» — это плохой ответ. Все это может измениться и тогда человека разлюбят? Тоже и с размытыми ответами вроде «за личность, за душу». Так что я сомневаюсь в их способности к познанию любви. Треф поджал губу. Ответить было нечего, но мысль о том, что все любят всех за что-то, делала ему больно. Он и сам не понимал почему.

«Неужели все и в самом деле всегда ищут выгоду, и только я этого не понимаю… Я ведь тоже не могу сформулировать за что люблю его, неужели… Неужели я такой же пустой, как и эти верончанки? Пик, ты со мной лишь потому, что тебе это выгодно? Посмотри на меня, посмотри же!».

      Ни слова из своих мыслей юноша не произнес, лишь досадно закусив губу и приподняв брови, покачал головой. В горле сбился какой-то ком, тягучий и мерзкий, не дающий спокойно вздохнуть. Подавленная истерика? Возможно. Сквозь перчатки юноша чувствовал, как запотели холодные ладони. — А я все же дам им шанс. По твоей логике на самом деле никто не достоин занимать такое место, ведь они позволили государству прекратить свой ход… Но они не знали, их создали такими, а теперь у них есть шанс измениться, вдруг что-то уже поменялось? — Треф, желая восстановить справедливость, подошел к стеллажу с любовными историями. — Я не сказал, что они не достойны, просто те, кто до сих пор выбирают «любовь», скорее всего остались на прежнем уровне, а значит нет смысла рассматривать их серьезно. — Они могли переосмыслить. — В следующие часы Треф глубоко пожалел о своем решение. Каждая книга из списка «лучших» оставляла после себя гадко-приторное послевкусие разочарование. Несмотря на красивый язык все рассказы представляли из себя «розовые очки», сквозь которые авторши смотрели на объект очарования. Пик лишь посмеивался, когда видел сколько книг его друг «отсеял». Лицо валета напоминало мокрый кирпич. Однако и сам Пик не нашел ничего путного, даже те рассказы, которые он отложил, ему не нравились. В один момент голубоглазый замечает в углу тележку с нераспределёнными книгами. Стягивая потрепанную рукопись, тот опрокидывает надпись «утилизировать», не замечая ее.       Страница за страницей. Рассказ был маленький, но печальный. Под ним, в авторской приписке девушка рассказывала свое представление о написанном ею же. История напоминала старые мифы. — Это даже похоже на ту, старую классику. Помнишь? Времена когда мы вышли в школу за Федора? Там было что-то похожее. — Это были мифы древней Греции. Урок истории, сейчас не вспомню какой класс. Хотя такому место скорее на литературе или истории искусства… — Пик пробежался глазами по тексту. — Срамота конечно, но лучше чем остальное. Отложи если хочешь.       Треф держал тонкий рассказик в руках. Он хоть и не совсем, но остался доволен собой. Внезапно эта тревожная неоднозначность даже показалась приятной. Они ещё провели некоторое время за чтением и сами не заметили как многие хорошие рассказы, которые они выбрали были с полки «утиль». Ближе к вечеру все с тем же громким пафосом они уехали. Тем временем Андвил посмотрел на книги, которые выбрали эти двое. — Так сов’сем не пойти. — Холодно прозвучал его голос. Все эти книги отправились обратно авторам. Им сказали, что те не прошли цензуру. Встав у полки с хорошей грамотностью Андвил вытащил один рассказ. Он был настолько розовым и приторным, нереалистичным, что сама тьма в лице чиновника усмехнулась. — Каж’ется у нас есть поб’ед’итель.

На следующее утро автор данного рассказа получила пост и титул «стандарт». Дело оставалось за малым, сделать так чтобы все девушки сами захотели стать «стандартом».

***

      Слабость. Все тело снова горит. Даже в маленьком обществе невозможно создать полное благополучие. Их гнев, их грусть, даже их непристойные мысли питают это нечто в генераторе. Нечто что я не смог обуздать. Возможно, это нечто не смог бы обуздать никто. Так я себя утешаю, когда мои молитвенные чертоги разума рушатся и тело в беспаметстве буйствует. Сегодня я снова что-то сжег и сломал, пока не контролировал себя и похоже, что это повторится сейчас снова. Облегчая себе учесть, я пью хуанцзиу, пью в надежде потерять сознание, в наивной надежде что тогда «нечто» не дотянется до меня. Эта тяга к разрушению совсем выбивает мне землю из-под ног. Лучше бы я оставался в камне. Так было бы лучше для всех.       Габриэль приходит все чаще и чаще. Я не прощу себе если наврежу ему. Его присутствие безусловно приятно, но каждый раз слабею просто дыша рядом. Каждый раз тихо и вежливо прошу приходить реже или не приходить вовсе, а он снова и снова приходит. Мой валет… Я сберег тебя во тьме пустоты и теперь ты наивно пытаешься уберечь меня от нее же? Ты так и не смог принять нашу настоящую разницу.       Габриэль, ты бежал от пустоты, пугаясь той, задавая бесконечные вопросы, чтобы познать истину и слепить из нее щит, но когда пришло время, и ты понял, что истины не существует… Ты безутешно завалил себя еще большими вопросами чтобы не думать о ней. Правда, когда твои глаза блестят, я сомневаюсь в своих мыслях, неужели ты просто усложнил путь к своей неосуществимой мечте? Конечно, порой проще усложнить дорогу к идее, чем признать ее крах. Я же стремился к пустоте ища в ней покой. Пустота бывает разной. Для моих пугливых подданных это вечная нирвана после смерти, аналог новой жизни, для тебя — бесконечная тьма и растворение всех мыслей. Иногда я восхищаюсь твоим мышлением, дорогой валет.       Скрипит входная дверь, легкие, едва слышные шаги разносятся по дому. Габриэль еще не знал, что сегодня увидит не своего короля, что сегодняшняя ночь изменит его.       Ближе к рассвету принц вернулся в родные края. Он выглядел вполне обычно, только вот глаза блестели совсем иначе. Другие бы просто предпочти сказать, что они потускнели, но это было не так. Прежде жемчужный блеск стал отдавать вулканическим пеплом, словно сгорая, то «нечто» выжгло частичку души, сердца и даже личности ушастого. Тело было лишь грязной оберткой боли.       На шее расплывался болезненный ожег, напоминающий чужие сомкнутые руки, похожие отметины были на запястьях и ладонях, до которых нельзя было дотронуться без боли. Никто, даже сам Габриэль не знал сколько их было на самом деле. Обожжённая кожа болезненно терлась о дорогие ткани, принося опустошенному и растерянному владельцу только страдания, которые он покорно терпел, поджав нижнюю губу и даже стараясь сохранить улыбку перед другими. Эльф стыдливо прятал свое тело в мантии, скрывал шею и руки от прохожих.       Придя на свое место, юноша с трудом сел за стол и долго, тщательно разглядывал свое отражение в зеркале на столе. Внутри все сперло, легкие будто выворачивало, а склизкий комок кололся в горле. Эльфу казалось, что непонятная грязь въелась инфекцией в его кожу, уйдя глубже так, что не отмоешься и не выскребешь когтями. Не выдержав, бубновый валет вскочил, пытаясь все осознать, но замер от стука в дверь. Несмотря на то, что хотелось упасть на пол и скукожившись просто лежать, принц подошел и забрал документы. Он был неприветлив, хотя старался «держать лицо».       В трясущихся перед истерикой руках был отчет о рекордном упадке рождаемости. Закрывая ладонью лицо, ушастый почувствовал, как начало жечь глаза, как пелена горьких слез наконец вырвалась наружу, стекая по чуть пухлым, покрасневшим щекам и лицу. Это была небольшая особенность Габриэля. От сильного волнения, алкоголя или нагрузок лик эльфийского принца краснел поросячьей кровью. На лице чуть жутковатая, расплывчатая улыбка. Дышать почти невозможно. Только глухой смешок тяжело падает в пустоту беззвучия. — Как же, блядь, вовремя… — Тяжело садясь за стол, смотрит на несчастную бумагу.

***

      Фелиция была в самом расцвете своего хаоса и упадка, когда в город въехала дорогая машина. Сейчас о подобной роскоши жители сего государства даже не мечтают. Машина есть только у Короля. Пик недовольно, даже с отвращением оглядывается. Жара. Все люди ходят с нервными улыбками, где-то слышны ссоры из-за цен, но весь балаган затихает, когда дорогая машина плавно движется в сторону дворца. На улице переодически можно встретить роботов, по грубому виду не сложно понять, что изготовлены те в Курограде. Машины неспешно патрулируют улицы, однако настоящие преступления распознают туго. Вот транспорт наконец останавливается. Дункель немного удивленный, однако ждёт скорее встречи с Феликсом, не обращая внимания на обстановку. — Точно не хочешь с ним повидаться? — Улыбается валет, чуть наклоняя голову. — В здравом уме — никогда. — Хмыкает тот, отводя взгляд в сторону, а после быстро хватая Зонтика за руку. — Подожди. У тебя есть с собой оружие? — Зачем оно мне? — Хмурится Зонтик. — Я бы своей жизнью так не разбрасывался. Подожди. — Мужчина приоткрывает китель, и достает из внутреннего кармана нож, протягивая любимому. — Держи. — Ты все это время носил с собой нож?! — Юноша удивлённо хлопает глазами. — Да, кто же ходит к любимому без ножа? — Ухмыляется, чуть оголяя клыки мужчина. — В такие моменты я задаюсь вопросом кого бы мне следовало опасаться больше их или тебя. — Закатывает глаза, забирая нож. — Но твоему милому личику можно простить многое, это правда. — Едва краснеет от своих же слов, чуть мнется, понимая что ляпнул. — Тебе показалось. — Дверь машины хлопает, а Дункель удаляется, пытаясь убрать полученную вещь в карман. Когда же одинокого Пика настигает мысль: «А что я вообще буду делать?», то водитель кашляет и достает какие-то бумаги и книгу. — Вседержитель попросил вам это передать как уйдет, чтобы вы не скучали. — В руках Императора солнца оказывается исторический кроссворд и книга про османские войны. Пик довольно хмыкает. — Знает как порадовать, поганец. — Усмехается и с удовольствие открывает простенькую на вид книгу. — Не то, что эти вероновские рассказики.       Тем временем без особых усилий Зонтик проходит внутрь замка, встречая Франца. Видя чужеземного мужчину в военной форме тот чуть нервничает, но желает думать, что это с радостной вестью. — Феликс? Ох, он в последнее время совсем не в настроении, нервный, недовольный, сонный. Вы точно хотите его увидеть? — Да, но на самом деле я пришел в большей степени не из-за государственных дел. Вы же знаете Верону? Государство по соседству с вашим? — Треф говорил мягко и тихо, как говорил бы прежний Зонтик. Он мялся, нервно закусывая губу. — Его правитель — Ромео, как и я, близкий друг вашего властителя, недавно он пропал. Мы помогли его земле, но не смогли найти самого Ромео, может даже вы знаете что-то? — Франц побледнел, лицо его нервно переменилось в напряженное и наигранно удивленное. Мужчина поправил очки, забавно шевельнул носом. — Я не обладаю такими сведениями и думаю, что мой господин тоже, если… Если это все что вы хотели, то мне очень жаль, что вам пришлось потратить столько времени на дорогу, но… — Он чуть подступает вперед, намекая чужеземцу покинуть эту территорию. Треф хмурится, а после чуть нервно улыбается. — Нет, вы не поняли, я хотел бы увидеться с ним лично. Я настаиваю. — Будто его голос на миг дрожит, а лицо становится более холодным и властным, угрожающим. Уголки губ, прежде растянутые в нервной улыбке, падают горизонтом вниз. Голубые глаза отливают опасной глубиной и непривычной чернотой. Этого достаточно чтобы надавить на не так давно вышедшего из больницы Франца. — Понял, понял вас… Он сейчас находится не далеко от театра, разбирается с артистами… — Мужчина отводит взгляд, говоря это. Ему будто не по себе, кажется, что Франц волнуется, словно дитя, ждущее порки за лишнюю конфету. — Я не смогу пойти с вами, мне поручено заниматься бумагами, но это не так далеко, как выйдите сверните на право и до упора, а затем вниз по улице. Здание театро огромно, вы его не пропустите… — Дункель уходит, подходя к самому зданию его не покидает мысли, что оно похоже на тюрьму. К счастью одного валета, второй нервно выходит из здания сам, почти ему навстречу. Треф радостно машет рукой. Феликс хмурится, отшатываясь назад, а Зонтик слегка поворачивает голову на бок и приближается. — Хэй, Феликс! — Зонтик двигается ближе, и только сейчас, приподняв темные очки, оголив покрасневшие глаза, валет червей узнает друга. — Зонтик?! Зонтик… — И хотя блондин кажется счастливым, он тоже вдруг нервничает. — Не признал! Ты обычно в таком не ходишь… Тебе к лицу что-то более… Более домашнее. — Да, это я. — Прежнее имя режет слух. И хотя Феликс рад его видеть, юноша чувствует в нем тревогу и раздражение, принимает на свой счет и чуть замолкает. Честно говоря, Зонтик видел эту встречу иначе. Ему хотелось хотя бы обнять Феликса, а тот все как-то сторонился его. — С одеждой долгая история, но ты даже не представляешь как я рад тебя увидеть! Я так рад что с тобой все хорошо! — Тот тянет руки вперед, желая сам обнять, но Феликс только разводит руками, обнимая ими себя через пару мгновений. — А почему со мной что-то должно быть не в порядке? Думаешь у меня в стране непорядок? Думаешь я не справляюсь? — Щурясь, плещет ядом. — Что ты! — Голубоглазый удивленно приподнимает руки, отходя назад и наконец понимает, что теплого приема не будет. — Просто Ромео пропал. Я был в Вероне и там считай полный хаос, а твоего короля просто нет. Может ты что-то знаешь? — С чего бы? — Нервно постукивает пальцами. — Вы всегда казались мне близкими друг другу, у вас из нас всех были более приятные и понятные отношения…? И смех, и ругань проходила у вас гладко, вот я и подумал… — Нет, Зонтик, нет. — Феликс прикрывает глаза под очками и тянется к карману за тряпочкой, чтобы вытереть выступившие на лбу капли пота. — Впервые слышу, когда я был в Вероне там все было хорошо, тебе точно это не привиделось вообще? — Я пока уверен в своем рассудке. — Нервно усмехнулся Треф. Столько потраченных казённых денег на мираж не ушли бы. — Может поговорим об этом в более приятной обстановке? Это же здание театра, хочешь посидеть там, обсудим все за вашим прелестным искусством. — Феликс побледнел. — Нет! В смысле… Нет, мы бы не смогли, уже поздно, все актеры идут домой к своим семьям, ты ведь не хочешь, чтобы их детки плакали, Зонтик? — Внутри появляется непонятное отторжение. Синеволосый начинает вспоминать почему желал раньше говорить с другом меньше. — Если кратко, то я ничего не знаю, дорогуша, а тебе советую возвращаться домой. Ромео побегает да вернется, я-то точно знаю! Проспись, съешь сладкого, а лучше нашей репы. — Похлопывает по плечу, уводя от здания. — Нет, серьезно, хочешь купить репы? — Треф едва мнется. Ему этого не нужно, да и с Феликсом явно что-то не то, однако это сделало бы тому приятно. — Пожалуй немного можно, но у меня есть только своя валюта. — Достает из кармана пару купюр, Довольный Феликс быстро стягивает их. — Это еще лучше! Подожди, скоро принесу. — Червовый валет спешно убегает, пока Зонт облокачивается о стену здания. На душе снова паршиво. Несмотря на то, что вход уже далеко за стеной он слышит какие-то разговоры. Театр явно работает и там, за этой самой стеной люди смотрят представление.

«Он просто не хочет идти туда со мной?»

«Я думал мы друзья…»

«Неужели и здесь была ошибка?”

      Грустно морщит нос, злость и печаль заставляют скрестить руки и до боли сжать пальцами локти. Мир вокруг в такие моменты становится почти серым, дымчатым, отходит на второй план, затягивая вглубь этой неприятной эмоции, которую так просто не выкинешь из головы. Сама по себе на его лицо наползает широкая жуткая улыбка, оголяя острые зубки, а глаза вот-вот встанут на мокрое место.

«Какая неприятность…»

«Для него.»

      Тяжело вздыхает, мотая головой, пытаясь разогнать «слабые мысли» и избавиться от подступившего к горлу кома.

«И ладно! Ладно! Такие друзья мне не нужны!»

Машинально закатывает глаза.

«Я выше этого! И репу свою оставь себе!»

Сжимается и хмурится.

«Эти пару бумажек погоды мне не сделают. Надо уходить»

«Только успокоиться перед этим, Пик не должен увидеть меня таким. Он вообще был против этой поездки. Я совсем не умею принимать решения…»

В этот момент в одном из карманов играет телефон.

«Наверное он меня уже ждет, вот и звонит. Может книжка оказалась слишком скучной? Я выбрал не то? Нет же, не мог, он любит такое и всегда любил…»

Стараясь искренне улыбнуться, чтобы собеседник не уловил чего-то лишнего, Треф достает телефон и тут же меняется в лице. На экране большими буквами написано: «КУРОМАКУ». Улыбка слетела с лица в миг, оставляя и в глазах пустоту.

«Он умеет звонить «вовремя».»

      Устройство продолжает трезвонить, а Зонтик лишь смотрит на то, думая, что же делать. В конце концов неуверенно и нехотя валет нажимает на кнопку ответа. На другой стороне едва слышен какой-то шум. Голос Куромаку звучит устало. — Алло?

«Алло… И это то, как ты начнешь разговор Куро? После всего что произошло?! А впрочем, ты всегда был таким… Холодный как лед и твердый как камень.»

— Да? — Треф отвечает не менее холодно, но его палец уже на кнопке сброса и взгляд прикован к ней же в некоторой панике. — Зонтик, ты звонил мне с какой-то проблемой, я правильно помню?

«Ой, спасибо что заметил! Сколько уже прошло? Пару месяцев? Даже не спросил, как я и все ли у меня хорошо… Нет, нет смысла злиться ему просто все равно. Это больно, очень больно. Лучше уж вообще бы не звонил, чем так притворно.»

— Пустяки. Сам справился.

«С чем ты там справился? Заключил сделку со странным типом и трясешься, когда думаешь о том, что попросят взамен? План надежный, как китайские часы, даже с таким же запашком.»

— Меня радует то, что ты учишься самостоятельности. На собрании будешь?

«Самостоятельно превращаю свою жизнь в цирк? Да, спасибо.

Похвалил как поиздевался. Вы с Феликсом чем-то похожи.»

— Буду, а сейчас я должен идти. — Сбрасывает звонок, не дав Куромаку что-то договорить.

«Вроде так паршиво, а как приятно скинуть этот звонок. Отстань, Маку, почувствуй какого это, когда тебя бросают. Ты ведь такой самостоятельный!

Вот с собой и поговори.»

А на глазах наворачиваются слезы. Треф закусывает губу. В далеке появляется Феликс с небольшим мешком. Зонтик разворачивается и быстро уходит от него. — У меня срочные дела, прости! Оставь себе! — Громко говорит тот и длинной дорогой идет к машине.

«Стыдоба какая, сейчас разревусь тут как не знаю кто. Давай, давай успокаивайся! Подумай разве ты нужен такой Пику? Что за ребячество, давай! Черт, так зябко внутри… Словно ребенку, которому позвонил папашка раз в десять лет и спросил, как там с оценками в школе, а он уже четвертый год работает. Совсем не так я представлял себе этот разговор… И ведь даже продумывал что-то. Жизнь плевала на мой сценарий.»