История одного диктатора

      Машина, напоминающая жемчужину среди пыли, уже маячит на горизонте. Дыхание, что разрывало гортань всю эту изнуряющую дорогу, сдавленно замирает. Лёгкие зажимает тисками, сминает, как лист с тройкой, когда ожидал пять. Истерика неожиданно затихает и засыпает, будто вулкан. Это не чувство ответственности, не страх быть непринятым, это что-то новое, а может, и хорошо забытое старое. Терпкий, горьковатый вкус пересыхающей слюны во рту, ощущение шершавого налета, скребущего горло, тот самый «осадочек». Смертельное, безразлично унылое спокойствие холодной волной пожирает Трефа.       Голубоглазый едва медлит перед открытием автомобильной двери. Такое странное изменение в себе удивляет, хоть и тихо, не находя пышного отклика внутри. Яркий мир снова теряет краски, но уже не страшно, уже не ищешь то, что его раскрасит и отогреет. Оно ведь есть, так? Сидит в машине, ожидая прихода. Странная мысль проскальзывает в голове паразитом: «Он от меня никуда не уйдет. Всегда вернется и будет ждать». Мысль не романтическая, а холодная, похожая на расчет, но в действительности про Пика ли это мысль или опять про себя? Рука под перчаткой покрывается холодным потом, хотя на улице жарко, а в голове колом стоит белый шум. Уголки сухих губ спокойно лежат, лицо не выражает никаких эмоций, только нос чешется да подрагивает едва. Через затемненное стекло видно Пика. Пугающе серым он кажется сейчас Дункелю. Взгляд падает на руки любимого. Сильные пальцы, которые хоть и аккуратно, но неправильно держат ручку. В своей неправильной упорности Император Солнца напоминает робота-манипулятора. Рука его скорее всего напряжена и устала. Уголок губ едва приподнимается от этой нелепой и забавной сценки. Понятно откуда у родной души такой своеобразный почерк. Дункель открывает дверь, садится рядом и незаметно для себя хлопает дверью авто громче обычного. Пик не улавливает никакого подвоха, голос мужчины спокоен и звонок как обычно. — Как Феликс? — рогалик увлечен кроссвордом, вопрос звучит второстепенно, но с тем же восьмой рефлекторно морщиться. Феликс явно не слишком симпатичен воину. — Занятой, а как кроссворд? — быстрый, холодный ответ совсем не в духе голубоглазого. Дункель переводит тему разговора, пытается избежать возвращения к неприятным событиям и своим эмоциям. — Интереснее Феликса. — едва злорадно в знакомой манере усмехается собеседник, поправляя напряженное плечо. Последняя тренировка слишком измотала Короля, привыкшего забивать на свои травмы. Губы из кривой чуть заметно болезненной линии стягиваются в хитренькую улыбочку, а кожа под глазами натягивается, в голову вдруг приходит заурядная, но такая особенная для Зонтика мысль: «Только мы есть друг у друга». — Я дорожу тем, что ты выбрал меня. — тихо, спокойно говорит так не к месту Зонт. Пик чуть удивляется и даже напрягается, приподнимает взгляд на избранника и тут же отводит. Дункель смотрит на него как щенок, как теленок, как влюбленный ребенок не познавший греха, этими глубокими большими и мокрыми глазами. Густые ресницы лишь придают этому взгляду наивности и пленительной изюминки. На лице проступает непозволительный для сурового воина румянец. — Спасибо. Я думаю… Думаю, что правда люблю тебя. — продолжает Треф. Солдат совсем не готов к таким разговорам. Он робко прячется за кроссвордом. — Я не мастер подобных речей. — словесно баррикадируется, лёгкое напряжение повисает в воздухе. Слишком неожиданно. — Я тоже… — розовые сопли слишком тяжко даются фиолетовому. А Треф? Треф и сам не понял, как искал отражения своих слов. Он сам бы хотел слышать такие слова. И хоть усилий партнёра ему не совсем доставало, но тот будто бы и мирился с этим. Правда пустота и неудовлетворённость сидели в нем до последнего. Юноша странно посмеялся и лег на плечо товарищу, закрывая глаза.

***

      Вечер. Солнечный диск уже заходил за недостижимый горизонт. Город заканчивал шуметь. Недавно прошел час пик, все разбежались с работ по домам. Патрули спокойно и важно ходили по улицам парами. Машина прибыла в Зонтопию. Ничего не предвещало беды, хотя эти пару дней казались черно-серыми: то немой конфликт с любимым, то осознание одиночества как отсутствия кого-то кроме 2-й половинки. Нельзя сказать, что все плохо, ведь: «кому-то хуже». Будто бы даже хорошо с точки зрения отчетов: Верону посетили, в Фелиции побывали, однако настроение было поганое и бледное, как та самая бледная поганка. С тем же неприятности и не думали заканчиваться, точно сама вселенная, да что уж, сама судьба пыталась размазать юношу, как букашку о стекло, выпустить ему кишки.       Только успела нога Трефа ступить на родную землю, мня ее до легкой пыли, как тотчас боязливо, но быстро, взбивая ту же пыль столбом до самой высокой точки уходящего солнца, подскочил к машине обеспокоенный военный. Человек низкого чина — практически гонец перекрестился и тихо залепетал почти на ухо государю что-то, от чего того затрясло.       Тело как будто надули изнутри. Руки сжались в кулаки и слабо задергались, до боли упирались ногти в плоть ладоней от гнева. Лицо застыло стеклянной мазкой. Узкие зрачки смотрят куда-то в пустоту, пока нос улавливает не самое свежее дыхание гонца. Эта мерзость раздражает только сильнее. Почти фарфоровый от пылающего огня внутри, Дункель еле дышал, стараясь сохранить самообладание. В тот же миг на плечо упала грубая рука. — Что случилось? — голубоглазый смотрит на спутника с секунду и тут же поправляет фуражку и волосы, почти нервно постукивая гонца по плечу и даже погладив удивленного служащего по голове. Он улыбается, но фальш уже не видно, точно это часть его. — Ничего серьезного, просто мой доблестный друг увидел крысу в одном из наших подвалов и поспешил сообщить. Вдруг их там много? Нельзя чтобы продовольствие портилось. А официальная жалоба, к сожалению, когда еще успеет до меня дойти. Бумажки… — Пик кривится при упоминании крыс. Треф же едва оттолкнул служащего и велел ему проводить императора в его покои, а сам пошел к «крысе». Восьмой не любил формальности и отпустил служащего на половине пути.       В отсутствие Дункеля кудрявый почти смог сбежать. Это неимоверно пугало и выводило из себя до металлического стука зубов. Темные дни лишь усугубляли настроение, зацикливая его. Снова одиночество. Ромео пропал, Куро предал, Феликс забыл, Данте в камне, Габриэль… Это Габриэль. Внутри дернуло последний аварийный рубильник. Пустота выжгла печаль, а пустоту заполнил холодный гнев. Шаги загремели по каменным подземельям.       Дверь громко кряхтит, ударяясь о стену, а затем медленно возвращается назад едва вибрируя. В камере зажигается свет, который режет глаза всем: и пленнику, и мучителю. Кудрявая «крыса» была на месте. Скованный ещё более тяжко чем раньше, Вару прикован к стулу, прибитому к полу заклепками. С новыми синяками и ушибами. В этой нагнетающей тишине, прерванной лишь скрипами двери и едва слышимым звуком лампы, послышался легкий свист. Валет, тяжко дыша, оскалился как мог, поднимая взор на разгневанного Трефа. Непрошедший фингал лишь подчеркивал новые потертости и красные царапины — следы борьбы. Кажется, что и нос разбит, но больше всего взгляд цеплялся за зубы. Вернее за отсутствие одного из них. Передний зуб пропал, еще кровоточащая десна перепачкала нижнюю губу и подбородок грязного, пыльного заключенного. Сейчас Вару бы сказал Трефи пару ласковых, если бы не нечто напоминающее кляп. Кусок грязной, частично пропитанной кровью, веревки с большим узлом вместо привычного шара едва ли не преграждал дыхательные пути. Валет едва пошевелил руками, больше он ничего не мог. Руки, как и ноги были прикованы к стулу. Поза не самая приятная и полезная. Стальные браслеты украсили запястья, лодыжки и шею зеленого. Сейчас он напоминал больше карикатурного пойманного злодея или больного на всю голову опасного психа. Хотя псих был как раз без оков. — Как ты даже смел думать о побеге?! — наконец входит в камеру, осматривая переплетенные цепи, в ярости рыскает глазами по цепям и наконец находит ту, что вела к шее. Злорадно улыбается и дёргает ее резко, но слабо. Легкий, едва слышный из-за кляпа кашель совсем не удовлетворяет гнев божка и тот повторяет действие с большей силой, до красных пальцев сжимает цепь, натягивая ее, ненадолго перекрывая доступ к кислороду. — Думаешь, что если жив, то ещё что-то значишь, да? — упирается лоб в лоб. Рука Дункеля сжимает руку заключенного выше кисти и потрясывает ее. Голубоглазый совсем не в себе, сегодня он не жалуется, а действует. Правда и Вару может еще что-то. Из последних сил кудрявый все равно старается ударить в ответ. Ему удается. Прямо про меж глаз до лёгких искр из глаз ударяет в лоб злобной синей жабе! Треф резко отпрянул, дернулся, потирая переносицу и утирая выступившие от боли слезы, которые, разумеется, пытался безуспешно скрыть. Сопротивление только разжигает адское пламя ненависти внутри теряющего контроль юноши. — Так знай же, знай и помни, грязь! — приближается снова, но уже держит дистанцию. Хватает за плечи и впивается в те своими ногтями сквозь тонкие перчатки, мечтая разорвать соперника на куски. — Твоя жизнь ныне — не более чем моя прихоть. МОЯ! — вскрикивает тот, отвешивая беспомощному сильную пощечину перчаткой. Вару едва успевает увидеть длинные ногти и будто чернеющие, теряющие человеческий вид руки. Пока это не так заметно, но кажется, что эта непонятная дрянь уже поражает те самые острые и длинные ногти, которые так тщательно сейчас прячет в перчатки разъяренный мучитель. Кляп неприятно царапает внутреннюю часть щеки, привкус железа становится ярче. Пиковый валет измотан, все что ему остается чтобы не сойти с ума — шутить над обидчиком у себя в голове. — Ты уже лишился кое-чего, как я вижу. — крик сменился въедливым мерзким шипящим шепотом. — И заметь, в этом даже нет моей вины. — истерический смешок. — Ты так нагло не ценишь то, что я оставил тебе право жить после полного провала! Какая черная неблагодарность! — обходит вокруг, снова срываясь на крик почти у уха страдающего. Предпринимает попытку пнуть, которая в этот раз удается. Неприятный удар приходится во внутреннюю сторону голени. Треф ходит кругами и не сдерживая себя периодически толкает кудрявого, ударяет и даже тянет за волосы. Конечно, это не расчлененка, но для обычного Зонтика уже полный ужас было бы даже подумать о подобном. В своем печальном гневе валет не может найти покой. — В этом вся твоя суть. — шипит, исторгая яд в затылок Вару. — знаешь, я так долго всех оправдывал. Мол,мы лишь часть другого человека, его эмоции и поэтому все такие ярко однобокие. — чуть задерживается. — Даже я, да. Хотя у нас есть свой разум, свои имена. — отходит к стене и ударяет по ней кулаком, а затем снова переводит взгляд на зеленого. Это не похоже на взгляд Зонтика. Совсем не похоже. — своя голова на плечах. Так что ей нужно думать! — почти рычит, а затем горестно потирает руку. — А знаешь что? Мне кажется, ты все ещё не понимаешь в каком ты сейчас положении и как хорошо тебе было, да? В этой стране твоя жизнь не стоит почти ничего. Где-то даже мультиварка может стоить дороже. — подходит ближе, хватая за подбородок и вертя кудрявую голову в разные стороны. — Твой культ мертв, все, все кто в тебя верил теперь считают тебя беглецом, трусом, половой тряпкой и полным ничтожеством, которым ты и являешься. — жестокая улыбка приносит неописуемое наслаждение от садизма, кажется, что оно так идеально заполняет пустоту внутри, даруя то самое ощущение жизни, власти и божественного статуса. Тепло не то от мести, не то от выпуска негативных эмоций заполняет область выдохнувшей грудной клетки. Кажется, что падает тот самый груз с плеч или пропадает любая карма. Совесть и рационализм уже мертвы, обезглавлены в угоду психическому удовольствию, торжеству сладострастного садизма, который убивает неуверенность своей яркостью, размывает мораль и стирает прежний страх. Необъятное чувство власти над конкретной жизнью распирает своим блаженством. Он БОГ, СОЗДАТЕЛЬ СЕБЯ, нет, даже не так, он ВЫШЕ ЛЮБОГО СОЗДАТЕЛЯ. Месть приятнее оргазма, слаще чистейшего сахара и успокаивает лучше мятной настойки. Правда она недолговечна, как и это вожделенное чувство той самой «наполненности и целостности», но сейчас все это уходит на второй план. Удовольствий, удовольствий требует монстр внутри этого юноши! — Давай же я покажу твою жалкую жизнь без моего покровительства, а? — отбегает в коридор. Солдат по приказу отозвали от двери еще перед всей сценой, так что поблизости никого нет. То, что когда-то было Зонтиком цокает, когда вдруг из его же тени медленно выползая черным пятном на стену, материализуется Андвил в человеческой форме. — Что угот’но? — с непривычки Треф едва пятится назад и стукается о железную дверь затылком. Тень тяжко вздыхает. По отношению к Вару они стоят под таким углом, что клон не успевает заметить что-то подозрительное, но руки Трефа надолго вписались в его разум. — Сегодня же проходят игры в честь меня? — уточняет Дункель. Демоническое существо замечает лукавую улыбку и ликует, быстро понимая, что к чему. — Покер. Ставки сегот’ня высоки. Пер’ешли с т’етей на женщин и пот’ростков, скоро бут’ут и мужчины. — Отлично. Освободи этого. — Андвил лишь выполнил приказ своего заказчика. Тень плавно скользнула в камеру, не посмотрев на Вару. Холодные тонкие руки оказались достаточно сильны, чтобы удержать раба. Наконец-то тело кудрявого может разогнать кровь. Когда он вообще пытался сбежать и сколько просидел так? Неизвестно, по крайней мере Трефу точно неизвестно. Прежний Зонтик наверняка бы понял это стремление к свободе, но сейчас… Сейчас эмоции взяли верх, клон, созданный как выражение стеснительной печали внезапно познал сладкий вкус чистого гнева. С тем же недалеко от печали стоит обида, может он все ещё в рамках своей природы? Вару пыхтит, руки узко скованы сзади наручниками, металлический ошейник все ещё болтается тяжестью на шее, а цепь от него лежит в слабых на вид руках Дункеля. Может ли это быть новым шансом? Едва герои выходят из этой комнаты, как Вару предпринимает попытку сбежать. Он ударяет своим хлипким телом в ребра мучителю, однако ожидаемо падает сам. Не то тренировки, не то слабость раба позволили голубоглазому выстоять. Треф лишь усмехается, строго взглянув сверху вниз на стоящего на коленях варулендца. — Я не чувствую никакого сочувствия сейчас. — вздыхает, наклоняясь чуть ниже и продолжая уже шепотом, почти на ухо. — Это плохая попытка. Для тебя особенно. Вставай быстрее, тряпка. — секунда, раб пытается подняться, тело тепло зудит в судороге, после долгого бездействия, кажется, что внутри мышц появился режущий шум. С усилием кудрявый поднимается, в то же время Треф вдруг просто проходит вперёд и Вару снова падает, ударяясь о пол. Мерзкий, хлюпающий звук крови чуть разносится у ушей шестого клона. По лицу и голове упавшего расходится волна ноющей боли, больше всего та тревожит нос. Это «легкое» столкновение доводит зелёного до слез, которых Дункель ещё не видел, похоже мучитель упивался моментом. — Медленно. — почти на распев тянет валет Треф, внезапно ускоряясь и тяня за собой Вару по полу как тряпичную куклу. Ошейник врезается в шею бедолаги перекрывая доступ к кислороду. Глухой кашель почти не слышен из-за кляпа. В первые секунды кудрявый инстинктивно дергается, пытаясь достать закованными руками до шеи, но, очевидно, тщетно. Тогда в стремлении выжить зеленый на ходу, едва балансируя, старается встать. Сердце отбивает почти пред похоронные удары, когда у него получается подняться. Дункель же в свою очередь остается спокоен и даже доволен, как сытый удав. Правитель не бросил даже взгляда на кудрявого, точно ли от безжалостности?       Зал за залом пролетает где-то на внешнем уровне сознания обоих. Один едва живой посасывает грязную тряпку, давясь своей кровью, а второй растворяется в блаженном минутном чувстве властной вседозволенности.       Наконец открывается большая дверь. Пока глаза зеленого привыкают к новым световым ощущениям, Дункель быстро и заинтересованно смотрит по сторонам. Он еще не был здесь. До этого момента совесть не позволяла ему смотреть на то, как живых людей ставят подобно фишкам и так же легко проигрывают, как разделяют семьи и даже страшно было думать, что же здесь могут делать дети. Сейчас же все было иначе. Божество усмехнулось, смотря на безликие фигуры «больших дядь», что наверняка будут купать его в лести, хоть и из корыстных побуждений.       Приглушённый свет. Фоновая музыка кажется жутковатой, азартной и даже немного оккультной, но не в привычном для Зонтопии смысле. Такая музыка сравнима с чарующими синкретическими верованиями Африки вроде Вуду. Зал словно вырванный из старого дворца важного герцога х. Стены нежного пастельно-желтого цвета с переливом в песчаные оттенки ближе к потолку, украшены рельефными белыми узорами и лепниной. Окон нет, правда есть те места, где они должны были бы быть. Эти вогнутости так же занавешены роскошными тканями. В углублениях, которые все же открыты, стоят растения, привезенные из Варуленда. Маленькие «денежные деревца» или же «толстянки», так полюбившиеся местной знати.       Красивое помещение поделено на две основные зоны: Игральный стол с его убранством и зона владения. Зона владения разделена еще на несколько секторов. Каждый сектор — «кошелек» игрока. Здесь, в очерченных квадратах, находились главные ставки: женщины, мужчины и дети. Все варулендцы. Раздетые до нижнего белья они стояли, пободно живым куклам. В каждом "кошельке" максимум три человека, чтобы не затягивать игру, но это не считая выигранных ставок, которые уже нельзя поставить в идущей игре. Ставить можно было одного или трех сразу. Для этого был обустроен игральный стол. Круглый массив дерева с небольшой лесенкой «для самых маленьких ставок». На столе на четырех ножках стоит нечто прозрачное, напоминающее гигантскую пробирку или закрытую половинку капсулы от лекарства. В ней сидят на коленях «поставленные ставки». Это нечто позволяет игрокам осмотреть ставку со всех сторон и удобно передавать карты и фишки прямо под ставкой. Все ставки должны были выглядеть прилично: не биты, не крашены. Рекомендовалось вручать каждой ставке конверт, в котором указывалось, где ставка работала у своего покровителя, правда открыть его можно было только после выигрыша этой самой ставки.       Матери, разделенные с детьми дорогими цепями, тихо утешали своих кровиночек, пока игроки боролись за «рабочих лошадок» — отцов этих семейств. Всем известно, что мужчин берут для работы, а детей и женщин… Для показа состоятельности, ведь последние принесут меньший доход. Сейчас сама игра подходила к концу и Господа, изволили развлекаться. Кто-то крутил колющийся ус на палец, кто-то выпивал.       В центре ставок был юноша. Лет 17, не больше. Господа делают основные, игральные ставки через фишки. Победитель забирает призовую ставку — человека. Варулендец едва косится в сторону красной зоны кошелька, где уже находится его отец. Какая удача была бы оказаться рядом с ним, ведь иначе высока вероятность уже не увидеть никогда папашу. В это же время один из благодетелей казино засматривается с недобрым блеском в глазах на паренька. С его места видно лишь худую спину и чуть грязные мелкие пятки, которые придавливает вполне обычный зад. Мужчина командует ставке повернуться, чтобы оценить лицо. Длинные, кудрявые, точно женские, наверняка мягкие и шелковистые волосы прилипают к стеклянному, безразличному острому лицу с еще по-детски пухлыми щеками. Даже на отца теперь не взглянуть.       В этот момент и появляется Треф вместе с Вару, явно не подходящим ни по одному критерию ставки. Человек, ставящий музыку спешит ту сменить на более торжественную и «приемлемую». Игроки замирают. Знакомство с божеством может быть им выгодно, поэтому отставив свои роскошные бокалы, оторвав пальцы от усов и губы от сигарет они встают, крестятся и кланяются, полностью увлеченные своим подобострастием к еще одному ресурсу. — Здравствуйте, господа. — тянет Треф сладко, подтаскивая к себе Вару, который только сейчас по-настоящему напрягся. Если его могут сделать ставкой, значит его жизнь действительно не слишком важна. Даже недалекий и эмоциональный Зонтик должен знать предел.       Господа с некоторым пренебрежением оглядывают явно ненужного им непокорного раба, лишь пара из уважения показывает заинтересованность. Пока слуга с незаметным страхом подходит к пленнику, то ко столу приносят еще один стул. Словно мыши вокруг куска сыра. Юношу из колбы выводят, а внутрь помещают Вару, предварительно раздетого до трусов и кое-как утертого от крови. В попытке сделать того привлекательнее на зелёного цепляют маскарадную маску. Черную, красивую маску едва скрывающую верхнюю часть лица. Зелёный уже тысячу раз обматерил всех вокруг, пускай и с волнением в груди, но физически сделать ничего не мог. Ничего. В колбе он упал на колени, едва дыша и скидывая дурацкую маску с лица. Кляп, пропитанный слюнями, уже не так держал те, от чего последние стеки к подбородку. Полное злобного страха лицо смотрело на Трефа.       Неужели это все правда? Пиковый валет гремел оковами, кои грубо стягивали его руки сзади за спиной. Однако даже сейчас старался показать свой характер и переминаясь сел по-турецки, а не на колени. Господа недовольно фыркнули. Такого невоспитанного слугу никто ещё не видел. В целом, не будь Зонт правителем, то скорее всего с такой ставкой стал бы посмешищем. Некоторое напряжение стояло за столом, пока раздавали карты. Дункель едва ли знал правила.       И вот он, в окружении тонких и широких, лысых и усатых, местами чуть пьяных дядь, сидит за столом. Гнев начинает уходить, возвращается трезвость мысли. В попытке отвлечь самого себя шальной мозг переключается на сенсорные знаки. Пальцы сквозь перчатки стараются провести по чуть шероховатой, бархатной поверхности стола. Синяя обивка смотрится дорого, а гладкие фишки такие несуразные, детские. Игра не ощущается чем-то серьезным, а ведь на кону чьи-то судьбы. Пожалуй, тревожно осознавать, что ты не всегда имеешь власть над будущем и еще более жесток сам тот факт, что тебя не подпустят к столу чтобы сразиться за свою жизнь. Это несправедливо.       Кто-то закуривает, белый дым расплывается на заднем фоне, вырисовывает тонкие завораживающие узоры, а затем растворяется, оседая в глотках игроков. Кто-то кашляет и просит зажечь благовония. Медовый запах медленным более густым туманом расплывается по залу.       Переворачивает две полученные карты. Два короля. Червовый и Трефовый. Взгляд останавливается на последнем. «Ты звонил мне с какой-то проблемой?» — всплывает в голове. Время замирает, а мир теряет яркость. Кажется, что откуда-то доносится музыка из старой шкатулки Федора. Сама по себе та вещица была сказочной. Большая, круглая шкатулка необыкновенного голубого цвета. Что-то между небесной гладью и пером самки голубой ары. Вещь была украшена золотым орнаментом и глазурными, бледно-розовыми цветами. Больше всего в душу запала крышка этой безделушки. Она была тяжелой, потому что именно в ней находился музыкальный механизм, который приводил в движение балерину. Свободная, счастливая она раскинула свои руки в порыве чувственного танца. Голубое платье с пышными цветами и позолотой у подола стелиться до пола. Тихая приятная мелодия, будто капли с крыши любимого дачного дома капают на тонкую паутину и стекают с него вниз уже по стеклу. Будто дом. Федор еще сказал, что кто-то из родни отдал ему потому, что та бракованная. Крышка слишком тяжела, платье странное, мало вещей поместится. В общем, неудачный прототип, то что люди бы назвали красивой пустышкой, совсем забыв что шкатулка не только про хранение вещей. Федор никогда не говорил этого вслух, но Зонт подозревал, что был создан по ее подобию. Сейчас все это заставляло лишь терять силы. Треф разжал руки, соседи могли вполне себе заметить его карты. Слезное, почти детское «почему?» не «ненавижу», а бессмысленное «почему?» пролетело в голове. Сейчас не время думать о том, чего нельзя изменить, потому Треф переводит взгляд на вторую карту.       Ромео. Этот странный, ищущий себя клон, который разрывался между тем, чтобы погрязнуть в любви к себе или к кому-то. Приземленные вещи и его вульгарное поведение помогало тому не задумываться о чем-то угнетающем и серьезном, прожить жизнь как казалось бы «хотелось каждому». Вспоминая его шутки, Зонт улыбался. Может если Феликс не остался другом, то хотя бы Ромео. Только где он? Простит ли за то, что сотворил с Вероной? Хотелось верить, что простит… — Господа, делаем ставки! — вырывает вдруг в реальность голос ведущего. Треф растерянно поднимает глаза на Вару. В голове больше нет прямых мыслей, что он делает что-то неправильно, нет глубокой жалости. Есть только волнение. Что он, черт побери, творит? Что он сделал в сердцах? А если проиграет?! Нет, ему нужно… Нужно контролировать ситуацию! Ставит больше остальных, не зная правил. И вот карты, за которые велись торги, начинают медленно открывать. В этот момент в помещение входит Андвил, почувствовавший, что дело может обернуться плохо. — Ваше высочест’во! — скользит в зал тень медленнее обычного. Все снова встают. — Ситуация не тер’пит отлагател’ств, прит’ётся от’охнуть поз- — смотрит на Вару. — О всевышний Зонтик, что это? Кажется, что кого-то сегот’ня уволят. Госут’арь. — обращается к Зонтику. — Мы заменим ставку и вер’немся в т’ругой раз, вы вет' никогт’а не игр’али? — Треф кивает растерянно. — И не сказали зачем вам нужен человек? — второй лживый кивок. — Простите Госпот’а, в слет’ующий раз все бут’ет ит’еально. — слуга грубо забирает Вару из колбы и отдает Трефу, затем Андвил молча выводит Зонтика из зала. Они оба молчат, пока не закрывают Вару, который зная, что открывал его Андвил и вел до половины пути к залу тоже он, удивляется. Тень говорит охране подготовить заключенного к перевозке в лагерь. Это самый охраняемый лагерь, который когда-либо был в Зонтопии. Раньше он был тюрьмой, но теперь… Теперь там трудятся Варулендцы, пока без сжигания и даже с нормальной едой. Конечно, не самые приятные условия, но не убивают, а значит уже хорошо. Это даст Вару иллюзию свободы и новый опыт, а Зонтику отдых. Ведь теперь ответственность не у него, с тем же возможность контроля останется, ведь камеры были, есть и будут. Возможно кудрявая голова даже получит собственный датчик, вроде тех, которые ставят собакам. — Так что за дела? — отходя от своего же поведения, все же тихо спрашивает Дункель. — Их нет, я вытащил вас от тут’а, чтобы сохранить заключенного. Он еще нужен нам.

***

      Тьма, сплошная тьма. Разбитая шкатулка. Кто это сделал? Я сижу на коленях прямо перед ней. Осколки утопают в вязкой черноте. Почему я их не собираю? Я бы… Мог склеить ее, но почему-то не могу сдвинуться с места, нет… Что-то не дает мне это сделать. Шкатулка медленно исчезает. Больно, но спокойно, только легкая неясная злость от бессилия. Если бы она была цела, то не утонула бы? Кто ее сломал?       Может Габриэль случайно уронил, а вдруг Куромаку недонес до серванта, возможно, Данте поставил на край стола, решив довериться судьбе? Хотя нет, могло быть и так, что Феликс разбил в порыве гнева или неожиданная шутка Вару? Недалекость Ромео или безразличие Пика? А мог ли и я сам ее разбить? Нет, последнее невозможно, я бы точно запомнил. — Милая безделушка. — шепчет кто-то позади, нагибаясь на корточки и положив ледяную руку ко мне на плечо. Голос опасен и уверен. Что? Почему передо мной зеркало? Когда оно тут появилось?! И почему сзади меня стою я… Улыбка гордая, широкая, а взгляд мертвый. — Мы позволим себе еще тысячу таких мелочей. — Это не мелочь… — Ну знаешь, что-то убыло, а что-то прибыло. Эта порочная вещица нам не нужна. — Онo ненавидит эту шкатулку и скалится, выпячивая клыки, когда упоминает ее. — Ты все еще не стал тем, кого бы уважал. Просто следуй своему образу и в один момент он срастется с твоим лицом и грани больше не будет. — непонятно откуда берется кресло, на которое сажусь «я». Невесомость. Все пропадает. Страшно. Падаю, тело сжимается. В следующий миг все снова в порядке только где-то далеко мое фото с… Черной лентой сбоку. Похоронное фото. Чувствую опасность и поднимаю голову наверх. Гигантская черная рука старается схватить меня, накрывает ладонью. Хочу закричать, но не могу. Сердце выпрыгивает из груди и… — Это просто сон… — родная постель. Грудь все еще шумит, словно земля под ураганом. Холодно, как же холодно. Особенно ногам.

***

      Свеча и темный ночной кабинет. Андвил сидит за столом и что-то чиркает, когда рядом подсаживается другая тень. Лавинд, занявший пост главы экономики. Его тело многие находили привлекательным, хотя по большей части все благодаря харизме нечисти. Строгая, но яркая форма создавал образ заводного джентльмена, и наш герой его придерживался. Синяя шляпа в золотых лаврах, украшенная знаком равенства в виде весов. Острый ярко-синий пиджак, светлая контрастная рубашка и небесный галстук с вытянутым крестом, который каждый называл по-своему: меч справедливости, распятие, виселица, звезда. Яркая улыбка оттеняла экран, который занял место глаз. Лавинд слепой. Экран - лишь яркая имитация его эмоций, которые так же лживы, как и он сам. Тело низкое, а лицо немного мышиное. — Зачем же ты так подставил зеленого, м? — улыбается, глаза на экране зазывающе играют, будто их обладатель флиртует. — Лавинт', ты сам знаешь. Вы можете пит’аться всеми этими лют’ми, а я? Я, как глава, привязан к этому оболтусу после тоговора. Если у тебя хватает сил, чтобы так смеяться, то я еле потт’ерживаю эту человеческую фор’му. — Лавид касается руки Андвила и цокает. — Ты холодный, как река Стикс, неужели даже на тепло не тратишься, м? Экономный. — улыбается вновь. — Бут’ешь язвить — отниму голос. — сквозь зубы процеживает переводчик. — Ладно-ладно, не кипятись. Право неужели твой подопечный так не справляется? — Наш, и т’а, он тряпка каких поискать, от’нако моя провокация ут’алась на славу. Зеленый все равно не сбежал бы, а лишнее беспокойство мне лишь на руку. — Я чувствую, как ты радуешься, прямо слышу трепыхание мышц лица. Как считаешь, твоя новая оболочка красива? — Когт’а мы бут’ем свобот’ны, то я возьму что-то получше. — Ты все еще используешь акцент, хотя мог бы говорить как мы. — зевает Лавинд, стуча по кафелю острым каблуком. Тепло от свечи греет лицо. — От’стань. Это все что у меня осталось от настоящего с’ебя.

***

      Собрание. Сегодня Пик пришел в форме, которую подарил ему валет Треф. Дункель тоже остался в военном одеяние и наконец-то представил его другим. Сейчас только так было комфортно, старые вещи вызывали отвращение к себе. Феликс в гигантском пиджаке, явно не подходящем ему. Самим собой остался только Трефовый Король. И так за круглым столом собрались: Зонтик, Пик, Куромаку, Феликс и внезапно Габриэль. Габриэль в не карточной, а обычной, человеческой одежде. — Что вообще происходит. Сначала Вару, теперь Ромео, Данте нет. Вот только Габриэль впервые появился… — раздраженно выдал Куромаку, протирая очки платком, который всегда лежал во внутреннем кармане пиджака. — Привет. — улыбнулся эльф в своей манере, приподняв руку, а после тщательно пряча следы ожога под длинным рукавом. — А с вами что, что это за одежда? — прищурился серый, разглядывая мелкие детали на странной одежде. — Мы решили изменить гардероб и начать сотрудничество. — сказал Зонт чуть тише. В заинтересованности Куро голубоглазый ошибочно считал презрение и неосознанно стал злиться на короля, защищая себя. — Так, давайте с каждым по порядку. Я начну. Куроны. Мои Куроны должны были придти к вам за обменом данными. Вернулись только те, что были в Фелиции… В Зонтопию их не пустили, как и в твое государство, Пик. Пропали те, что шли в Варуленд и Земли Габриэля. До Вероны пока не дошли, а в Сукхавати я побывал сам. — Габри недобро смотрит на негласного главу, что позволил себе встать, пока остальные сидят. Это ведь чистая формальность, так? — Пойдем по порядку. Габриэль, тебе не встречались мои товарищи? — в этот момент эльф дергается, снова улыбается, попеременно моргает. Затем подносит палец к губам и на секунду замирает, будто не помнит как те вошли в бесконечную пустоту. — Нет. Может быть, они потерялись? Все мы иногда теряемся… — фраза казалась немного жуткой. Куромаку не слишком хотел связываться с тем, кого не считал смышленым. — Пик, Зонтик, а вы, почему обособились от всех? — переводит взгляд на восьмого клона. Пиковый король никак не может сесть, видно некоторый дискомфорт. — Тестировали технологии и поправляли порядки. Не хотелось показывать незаконченную работу. Да и почему мы должны отчитываться перед тобой, как малые дети? — Пик поднимается следом со своего места. Он раздражен. — При всем уважении, вы не отчитываетесь, а делитесь своими успехами, чтобы мы все могли равномерно развиться. — недовольно смутившись поправляет очки. — Это невозможно! — срывается, громко ударяет кулаком о стол, что тут же сотрясается. Мгновенно прижимает руку к себе, согнув в локте. — Пребывать здесь невозможно! Нам нужно искать выход! — тут уже растерянно поднимается трефовый валет. Зонтик растерянно крутится на месте, не зная как помочь союзнику. — Это наша родная среда, наш мир, Пик. Мы не должны стоять на месте, нужно жить. — мысли Куромаку неприемлемы для Пика. Кажется, что он один в бесконечном кошмаре с действительно важными ему идиотами, которые сами роют себе могилы и просят его помочь, еще и рядом лечь. — Нет. Нужно направить все наши ресурсы на достижение свободы. Вам нравится сидеть тут в загоне, как обычному убойному скоту?! Это ПЫТКА. Федор изверг и должен быть убит за это! Мы умрем, если не выберемся до того, как капкан раздробит наши кости! Я могу быть лидером! Я готов вас вести! — надрывается, громко крича. Габриэль лишь чуть закрывает чувствительные уши руками. — Что за чушь ты несёшь, Пик! Прекрати кричать сейчас же! Ты помешан на этой идее, у нас все в порядке и будет в порядке, если мы будем действовать сообща, как один коллектив, одна команда. Да даже если выбираться, то дай время другим встать на ноги! Ты знаешь что твориться сейчас здесь? В Фелиции беспорядки, у Данте почти деревня, которую едва назовешь государством, а твой валет и Ромео пропали, они не приходят, и их никто не видел! А Габри? Думаешь, он успел сделать хоть что-то?! Вы же закрываетесь и создаёте ещё больше беспокойства! — размахивает руками, будто это поможет завладеть бешенным взглядом собеседника. Убедить его. — Ну и живи, живи тогда всю эту гребаную жизнь подобно убойному скоту, трус! Жалкий, ничтожный трус! Что вы сделали ради нашей свободы за все это время? Наматывали сопли на кулаки и размазывал их по лицам?! — снова ударяет по столу. Зонтик прикрывает губы, в его голове это кажется физически травмирующем для Пика. Тревога разрывает валета. Куромаку напряжен, Феликс тоже. Габри же безразличен. Все эти конфликты — причина его отсутствия в этой «семье». — Так, давайте успокоимся, ладно? С-сейчас плохое время для ссоры! — жёлтый хочет обнять восьмого, но стоит ему коснуться Пика, как тот разворачивается и отталкивает его здоровым плечом, не рассчитывая силу. Червовый валет падает на пол. Куро, не успев понять ситуацию, считает это за агрессию и включает свой шокер, который до этого "успокаивал" лишь Вару. Разряд. Воин чуть отшатывается назад, еще чуть-чуть и упадет, но Дункель успевает подхватить любимого и прижать к себе, стараясь удержать. — Куро… — шепчет Зонтик, подняв на последнего разочарованные глаза. — Он его ударил! — оправдывается Куромаку в сердцах, кажется прибор забарахлил и ударил сильнее нужного, хотя может то были особые настройки для Вару. — Ты тоже сейчас его ударил. — голос непривычно точный, ровный. Трефовый король в ещё большей растерянности, вине и страхе. — Я в порядке… — холодно отрезает Пик, твердо встав на свои ноги. Плечо болит, а ноги кажутся ватными, во рту привкус горелой горечи. — Хей, а я?! Я не в порядке! — завопил Феликс, оттягивая внимание на себя. — Ты чего толкаешься, я тебя пальцем только тронул! — Заткнись! — шипит слабо фиолетовый. — Если мы будем помогать каждому слабаку, то погибнем. Есть сильные, а есть слабые. Задача сильных - властвовать над слабыми во имя их блага! — похоже Пиковый король не собирается отступать. — Пик, нет никаких сильных и слабых, есть только задатки! Задача более умных помогать товарищам. — переходит на более тихий тон Куромаку, стараясь разрядить атмосферу. — Я знал, что эта болтовня ни к чему не приведет! Поэтому сильного соперника устраняют первым. — на стол, здоровой рукой из кармана выкидывают смятую бумагу. Треф старший берет ту в руки, не успев прочитать, спрашивает: — Что это? — переводит взгляд с клочка бумаги на Пика. Лицо хмурое. — Мы с Зонтиком объявляем вам войну.