История одного диктатора

      Отчётливо помню, как быстро покинул собрание. Наверное, другие даже не заметили этого, а может после всех разборок снова кинули: «Эй, а где Габриэль?» — хотя это уже давно не кажется мне чем-то искренним. Может то больше похоже на белый шум, призванный заполнить и закончить пустоту беседы? Должно ли мне тогда быть приятно или наоборот обидно от того, что именно я ее заполняю? Хотя скорее всего я просто придаю слишком большое значение собственной роли в их жизни.       В любом случае я получил ценную информацию. Война. Что ещё они могли устроить? Если бы я не пришел исход был бы другим? Можно ли было на это повлиять? В том ли супе я варюсь? В глубине своего тела чувствую беспокойную дрожь, она напоминает мне звон первого школьного звонка, когда Федор пошел в школу. Мое первое четкое самоосознание.      Это было похоже на то, что во тьме появилось маленькое окошко, через которое мог смотреть только я. Мне тогда не понравилось. Много людей толкаются, до боли громко и бессмысленно, паническое чувство непонимания и волнения. Вдруг ощущение связи с создателем окутало меня тонкой нитью, Федор тоже был напуган. Может я был напуган, потому что он был напуган? Мы стояли рядом с детьми, которые знали друг друга и от того ощутили страх одиночества. Если мы останемся за гранью класса? Вдруг все уже знакомы и «лишний» им не нужен. Я отвлек нас на букет. Листья цветов, название которых мы не знали, были до жути красивы. Подобно паучьей сети, жилки мелко рассыпались по зеленой площади рыбацкой сетью, совсем как у дедушки. Дедушка нравился создателю и меня это успокаивало. Тогда я уловил что-то теплое и светлое, похожее на мелкое солнышко. Создатель хотел с кем-то подружиться, какой-то мальчик стоял тоже один. Шанс, который нельзя упускать. И окошко закрылось. Я остался в неведении подружились мы или нет.             Другие мои появления чаще приходились на уроки математики, биологии и литературы, я задавал вопросы. Много вопросов, которые казались мне важными, но часто игнорировались. Теперь я могу назвать то чувство трепета внутри — удивление. Не сказать, что я могу в полной мере чувствовать. Скорее это похоже на мысленное осознание чувств.       Никогда бы не подумал, что Зонт и Пик могут быть за одно. Ладно уж Пик, с его яркими, нерациональными эмоциями, но Зонтик? В моих глазах он более стабилен, а значит безопасен, более добр ко мне? А может скорее снисходителен или терпим? Если задуматься, то не может ли это все быть об одном и том же?       Слова так многообразны и расплывчаты, обманчивы. Иногда что-то почему-то нельзя говорить прямо, ведь это может задеть. Правда стоит сказать тоже самое чуть иначе и услышишь благодарность. Смогу ли я когда-нибудь познать это? Стабильность равно безопасность? Все же может быть стабильно плохо, а в политике такое могут назвать застоем и, поговаривают, что тот не ведёт ни к чему хорошему. Эмоциональные отношения так субъективны. С тем же я сам нарушаю свою логику, ломая собственные убеждения, но не желаю от них отказываться. Почему? Это удобная модель, а может глупость, а может бессилие и страх познания или усложнения чего-то иррационального? Тяжело. Голова ощутимо физически тяжелеет, когда думаю об этом всем, но уверен, то не более чем ощущения, которых на самом деле нет.       Какой на самом деле мир? Никто не знает и никогда не узнает. Наши глаза не более чем пустые трубы, в которых плавают колбочки, что посылают сигнал в мозг, который сам себя обманывает, придумывая картинку. Наши руки… Мы никогда не касались чего и кого-либо. Все касания — очень близкие отталкивания частиц. Это ли жизнь? Если так подумать, то все это обман самих себя, а может и защита.       Сейчас я стою перед барьером. Он — защита моего государства, отражение моих эмоций, которые я сам иногда не понимаю. И самое страшное — мой первый черновик государства. Барьер устроен сложно. Шаг влево, шаг вправо — и ты уже в пустоте из которой будет сложно выбраться. Сложно даже мне. Протискиваюсь в розово-желтую часть и попадаю внутрь.       Копия Зонтопии. Уже старой Зонтопии. Еще более маленькой. Сегодня я не меняю наряд и просто иду по улицам. Копии жителей меня пугаются, разбегаются кто куда, а когда стражник пытается схватить, то мгновенно начинает «лагать», материя барьера, ошибок, разъедает его, пугая толпу.       Я всего лишь хотел понять вас и хотел, чтобы вы поняли меня. Думал, что если создам идеальный муляж, то точно пойму что-то, а после смогу изменить и вас, показать, как вижу мир… Но что-то пошло не так. Идеальные дубликаты боятся меня так же, как боялись бы и реальные жители. Как только добавляю им чуть больше своего, дотрагиваясь до них, то объекты ломаются. Неужели мне и вправду никак нельзя взаимодействовать с ними?       В попытке что-то понять, я тронул слишком многих, и копии стали разрушаться. Похоже они никогда не были идеальными. Снова что-то упустил. Снова ошибся. Раз за разом, копируя чужие образы пытался их понять, пытался залезть им в головы, но это было тщетно. Если волк нацепит овечью шкуру, то травоядным не станет и овцу уж точно не поймет. Хотя Федор иногда говорил в ярых перепалках, что кто-то: «Не бывал в его шкуре». Правда даже если бы и был, то никогда бы не почувствовал тоже, что и Федор, так же, как и Федор, ведь он не Федор, а значит эта идея бессмысленна. Может и сама идея о понимании других бессмысленна? Интересно, а задавались ли другие этим вопросом, приходили к тому же ответу?

Нет.

      Понимание других должно иметь смысл. Я думал, что смогу понять себя, найдя «нечто» в других. Не сказать, что копирование стирает меня самого, размывая границы личности и самоощущения, скорее оно ничего мне не дало. Внутри жарко, до боли что-то стягивает грудь. В моменты, когда мне стыдно ощущаю все свои внутренности, полностью чувствую свою биологию, и все это вызывает отвращение. Вы когда-нибудь чувствовали, как ваше бьющееся сердце трётся о другие органы, как толкает печень? Ощущали вибрацию желудка, которая отдает по почкам, как странно внутри шевелится кишка, как обновляется кожа после ожога, как растут волосы?       Я люблю биологию как науку, как набор данных, как человек способен любить формулу, но ненавижу то самое ощущение биологической жизни, естественную мясную часть. Она меня тяготит, напоминает о неприглядной реальности. Впрочем, может «ненавижу» слишком яркое слово? Скорее не нравится. Мне вообще проще делить на нравится и не нравится, без крайних степеней. Единственной крайней степенью был Данте. Был…       Под ногами мелкие камушки. Белая галька, с какой-то огранкой, что-то застревает между камней, напоминает песок. Иду по искажённой мной же Зонтопии. Солянка из органов внутри будто электризуется, то едва слабея, то сжимаясь обратно, как насос. Стыдно. Не нравится.       Все эти улицы искажены. Все эти люди искажены, а я ничего не смог понять. Ничегошеньки! Почему одним от самой своей точки зарождение, от выхода первых атомов на свет, понятны люди полностью, а другим нет? Эмоции, движения, механизм общения — они различают чужие спектры эмоций и сами пестрят выборкой оттенков чувств и масок, в то время как кто-то не дотягивает и до азов, имея едва ли две личины в арсенале. Я репетирую каждую эмоцию почти каждый день перед зеркалом чтобы быть как они, чтобы понять их, но снова не могу надеть маску в необходимый момент, потому что не понимаю. Я даже не понимаю зачем все это. Все кажется лишним, но только для меня. Другие по изменению мимики позволяют себе думать, что поняли иных всецело, в то время как мне никогда не удавалось сего. Удивляет то, что им действительно понятно это интуитивно, им не надо учить реакции или жесты, запоминать как выглядят лица при эмоциях.       Мне так долго казалось, что все притворяются и обманывают друг друга, перекидываясь всеми эмоциями потому, что «так принято». А в итоге… В итоге только я думал, что «так принято», оказавшись белой вороной. Но я всё исправлю. Я не сдамся, пойму, выучу, доведу до автоматизма. Расшибусь в лепешку, но пойму.       Искажённая церковь издает странные, пищащие звуки. Не нравится. Громкий звук то пропадает, то появляются. Не люблю изменения, хотя без них никуда. В церкви вижу его. Копия Зонтика. Он хочет подойти ко мне, дотронуться, но я отхожу, мотая головой. Он волнуется, так я думаю, голос шестого брата пискляво скачет. — Габриэль, Габриэль что вообще происходит?! Что с моими людьми?! — это слегка раздражает если честно. Громкие звуки — не слишком приятные. — А что с ними не так? — лаги в общем-то не мешают копиям жить, как мне кажется, они просто становятся другими. Но быть другими ведь неплохо? — Они не в порядке! — снова приближается. Я отдаляюсь. Он ведь не знает, что тоже изменится, дотронувшись до меня, не знает, что он лишь копия. Это жестоко держать его в неведении? Сошел ли бы он с ума если бы узнал? — Они просто стали другими… Или нет. — пожимаю плечами. — Но я тут так как хочу задать тебе несколько вопросов. — вижу, он нервно напрягся. — Что за вопросы? Почему сейчас? Происходит что-то нехорошее, Габриэль! — почему же если я пытаюсь поладить с вами, то это нехорошо…? Не нравлюсь? — Тебе нравится Пик. Почему? — Треф удивляется, садится на церковную скамейку, растерянно собирается. Чужие руки едва трясутся. Может холодно? — Нравится можно по-разному… Но да? Он достаточно волевой, сильный и уверенный. — А почему может нравится по-разному? — Ну ведь ты любишь макароны, да? Но и Данте ты любишь. Разве ты любишь их одинаково? — внутри все органы стянуло, чувствую, как кости трутся о плоть. Не хочу ничего спрашивать больше. Не хочу помнить. Уберите это из моей головы, уберите это с моего тела. Пожалуйста, уберите… — Понятно, а почему ты выделяешь эти характеристики? — не хочу помнить. Уши предательски опускается. Продолжать задавать вопросы. Продолжать. — Ну, эм…— смотрит то в пол, то на меня. — Потому что мне их не хватает, а Пик может помочь мне с ними или вроде того? — То есть кто-то нравится когда тебе чего-то недостает? Это как с миксером. Когда мне нравятся взбитые яйца, то я его использую чтобы их получить? — Нет! Нет, совсем не так! Тебе должны нравится не только качества человека, но и его целое поведение, ну и для кого-то важна внешность. Иногда «нравится» может прийти само по себе или потому что ты сам придумал человеку образ и это очень-очень важно отличать! — он внезапно расставил руки в предупреждении, я же отступил назад. — Звучит сложно. — Так и есть. — Он улыбнулся и пожал плечами. — Ты бы смог сотрудничать с Пиком? — Я? — засмущался. — Это большая ответственность, да и не факт, что я подошёл бы ему. Мне сложно представить, что я мог бы понравится Пику. — Так как у него уже есть все твои качества? — Эм. Я об этом не думал, но в целом… Возможно? — Ты бы хотел сотрудничать со мной? — Наклоняю голову, так обычно показывают задумчивость собаки или кошки. — Тебе нужна помощь? — несмотря на то, как Зонтик сам напуган, почему-то он беспокоится и обо мне. — Сотрудничество предполагает помощь? — я всегда представлял подобные отношения как обмен, но не помощь. Мог бы я понять остальных если бы помогал им? — Конечно! Сотрудничество похоже на узы или связь, это как когда один носит напитки, а другой еду на совместный обед. — нервная улыбка не сходит с чужого лица. — А если я не уверен, что смогу быть полезным? — Габриэль, я думаю, что ты себя недооцениваешь. У тебя есть… Скрытый потенциал. — тут уже не чувствую правдивости, но может дело не в Зонтике. — А ты относишься ко мне хорошо или терпимо? — Конечно хорошо! Ты любознательный и добрый. — расслабившись я не замечаю, как копия касается моей руки. Треф тут же отдергивает руку, ему больно? — Ай! Г-Габриэль что это? — он испуганно смотрит на свою руку, которая начинает покрываться цветными квадратами. Жаль, мне хотелось побыть с ним подольше. Со временем эти «ошибки» поглотят его полностью, а потом он станет похож на меня. Я ведь этого всегда хотел, да? — Г-Габриэль что происходит? Габриэль?! — лишь смотрю на него. Он копия, хоть и сделан по подобию Зонтика, но он не «живой». Хотя быть живым понятие сложное. Назвали бы это все другие зверскими опытами? Я плохой из-за того, что сейчас происходит? — Все хорошо. — все что могу сказать. В конце концов почти все копии со временем исчезают и обновляются. Пройдет время, и он станет копией меня, затем исчезнет и снова проснется в своей кровати, снова будет Зонтиком. Впрочем, может то будет новый Зонтик, а копия умирает? Не знаю и не знаю хочу ли знать это сейчас. Для меня главное, что они не могут покинуть эту пустоту. Если пересекут границу, то рассыпятся белой бумагой.       Через минут шестьдесят вернулся в свой дворец. Война заставляет принимать стороны, может она поможет мне понять что-то? Хотя, когда думаю о подобном, то хочется спрятаться в угол и надеть шумоподавляющие наушники, свернуться калачиком и застыть в моменте. На моих плечах государство. Жизни всех эльфов. Это решение может сильно повлиять на них. С другой стороны, может ли? Никто даже не знает как к нам попасть. Я защитил их как мог. Надо подумать… Что я знаю сейчас?       Пик хочет свободы для всех. Зонтик с ним, потому что ему нравятся качества Пика и его поведение. Куромаку считает, что у нас есть свои проблемы здесь, а свобода либо бессмысленна, либо недостижима. На собрании не было Вару, потому что Варуленд захвачен Зонтиком и Пиком. Не было Ромео потому, что Верона захвачена Зонтиком и Пиком. Не было Данте… Он никем не захвачен. Хорошо, что его не было… Я не понимаю. Легче всего решается проблема Пика, ведь в его руках есть генератор. Вещь, способная дать тебе буквально все. Разве нельзя было попросить что-то вроде машинки-портала? Разве за куполом — свобода? Мы ведь не знаем реальный ли мир за куполом. Там может быть что угодно. Уверенность черта безрассудных, но плохо ли быть безрассудным?       Сложнее же Феликсу, ведь причина его проблем — он сам. Его безответственность и розовые очки. Но та ли эта проблема, на которой мы все должны фокусироваться? Нет, конечно, это важно, ведь жизнь его государства может влиять на чужие, но может быть это все же его история? Можно было поставить вместо него кого-то кто бы принимал решения, а он был бы просто лицом государства. Кажется, что ему такое больше бы подошло. Хотя может это история о том, как брать ответственность за свои поступки? Может вся жизнь — это история о нашем выборе и ответственности за него? Суть жизни — делать выбор? А кто не делает выбор — отдает свою жизнь другому?       Мне нужно думать о более важном. Где же здесь мое место. Интересы каждой из сторон мне не близки, но учитывая, как быстро территориально увеличивается союз Пика и Зонтика, то они получают плюс. Плюса за решение проблем не будет, потому что Верона явно стала лучше, а Варуленд ещё хуже. Минусы — мне не нравится Пик. Он громкий и суетливый. Чью сторону выбрал бы Данте? Ему нравится Зонтик, как и мне, потому что он тихий, нравится Куромаку так как он ответственный. Вроде как они с Куромаку даже виделись. Ему… Не нравится Пик из-за грубых слов, которыми тот полон. Феликс… Мне не нравится. Громкий. Данте желтый больше нравится, чем не нравится. Данте мыслит не рационально, ему нравится думать о свободе, но не о реальном мире. Решающим фактором мог бы стать… Куромаку либо я? С тем же имею ли я смысл в его глазах после того, что произошло? Хочу ли я иметь свой смысл в его глазах после этого?       Не хочу связываться с Куромаку и Феликсом, получается я хочу связаться с Зонтиком и Пиком? Нет, на самом деле не с кем не хочу, однако надо. Я ведь могу пока просто поговорить о каких-то мелких союзах чтобы обеспечить себе безопасность? Хорошо бы было сотрудничать со всеми в таком случае. Сначала все же с Зонтиком. Шестой не должен мне отказать. Его копия так сказала.       Сажусь за стол. Новая дилемма. Написать на привычной Зонтику бумаге или на любимой пластинке? Не люблю портить бумагу, она ведь была живым деревом… А стекло всё-таки песок, песок — зерна минералов. Но мне же нужно уважать их культуру, я вынужденно заинтересован в отклике. Значит бумага. Так давно не писал на ней. Не уверен, что помню, как держать ручку. Бумага, кою заботливо принесла эльфийка, на столе. Между пальцев скользит ручка. В голове пусто. Что написать, как написать, что предложить? Я бы мог предложить лекарство и многие химические вещи. Уникальную ткань и пряности, некоторые наши не слишком важные технологии… Слышал солдатам нравится табак…       «Привет. Это Габриэль. Хочу поговорить о наших официальных отношениях в условиях наступившей войны.       Пока я не определился на чьей стороне нахожусь, хотя и склоняюсь к вашей. У меня есть вещи, которые могут вас заинтересовать. Хочу закрепить все на бумаге. А также обговорить возможные условия моего вмешательства и задать вопросы. Если это письмо тебя заинтересовало, то предлагаю встретиться на нейтральной территории близь Варуленда. Я привезу с собой несколько видов товаров.       Просьба: никаких свеч и факелов, никакого живого огня» С неуверенностью поставив точку, отправил письмо официальным гонцом.

***

      Жители Зонтопии были достаточно удивлены, когда на голубых улицах появился какой-то странный «человек». Коричневая одежда, странная треугольная шляпа. Маленький, с непривычными глазами, ушами и когтистыми пальцами, он шел открыто, но не слишком долго. Через пару городов стража перестала быть лояльной и задержала иноземца, изъяв письмо. Тот не выглядел расстроенным. Он растворился в толпе почти за мгновение, стоило только стражникам отвлечься. Те ещё час искали гостя, но не нашли.       Слуга неловко постучал в дверь уютной трапезной. Время было ужинать. Диск солнца уже закатился за холодный горизонт, принеся тьму на благословенные земли. Из-за двери доносилось тихое хихиканье. Но с первым же стуком оно пропало. Открыл не слишком довольный Дункель. Киавру на сей раз не было на ужине. В последнее время Зонт не так много времени выделяет «приемному сыну», отдавая предпочтение партнёру. Да и в поведении к ребенку будто чуть охладел, стал осторожничать. Стук двери, Голубоглазый громко вздыхает и садится на место. Почему все новости приходят к ужину? Вот в руках оказывается заветная бумага. Не стесняясь, Треф зачитывает содержимое вслух. Смотрит на Пика. — Звучит как шутка. Габриэль не мог такое написать. Рисует он хорошо, но я никогда не видел его письма. Может это… Ловушка? — Пик скрещивает руки, чуть откидывается назад на стуле. — но если предположить, что это правда, то возможно выгода есть. — Все происходит так стремительно. Я… Когда мы вообще в последний раз видели Габриэля? — Зонтик наливает себе чай. Действия судорожны и спешны. Чайник звенит, грубо сталкиваясь с деревянной поверхностью стола. По столу идет дрожь. — Начало собрания. — потягивается Пик. Мужчина непроизвольно зевает. — Давай все же потратим на это время. Я чувствую, что все будет хорошо. — уголки губ шестого клона поднимаются. — Нейтральная территория… Ладно, возьмём с собой солдат и на всякий случай спички. Это сообщение про огонь напрягает. — Габриэль бы не стал нам вредить, это на него не похоже. — Дункель помешивает горячий чай маленькой, длинной ложечкой. Тростниковый сахар красиво тает в кружке. — Потому что слишком глуп для этого? Впрочем, ресурсы лишними не бывают. — напряжение партнера заставляет Трефа тревожиться. Может вообще не стоило открывать письмо? — Ну почему… Он не глупый, а любознательный? — Одно другому не мешает. — пожимает плечами Пик, откусывая добротный кусок буженины. — Тогда завтра снова рано вставать? — грустно выдыхает голубоглазый, видя короткий кивок партнера. — Зато увижу тебя сонным, — валет протягивает руку, накручивая жёсткий фиолетовый волос на палец. — Ты похож на очаровательную сову. — Довольно разговоров. — Смущённый мужчина отворачивается, потирая покрасневшее лицо в области щек.

***

       На другой день близь Варуленда, когда Дункель и Пик лишь прибывали на место, на горизонте появилась эльфийская свита. Грозные, большие женщины эльфийки с оружием в руках и странные животные, что тянули за собой телеги. Замены лошадкам были похоже на большущих ящериц с лицом Габриэля, но более упрощённым, усреднённым.       Приблизившись так, что между двумя сторонами оставалось около тридцати шагов, одна из охранниц достала непонятную вещь размером с кирпич и подбросила ту в воздух. Секунда. В воздухе разворачивается большой шатер, а затем плавно опускается на землю. В него девушки внесли подушки и стол. Последний напоминал больше японский, привычный Пику и очень непонятный для Дункеля. Одну из телег закатили так же в шатер, животину вывели, отстегнув от телеги, охрана так же покинула зону переговоров. Габриэль, одетый в традиционную эльфийскую мантию, уже сидел за столом, пил необычный напиток, похожий не то на чай, не то на молочный коктейль. Пик вошел первый, а затем за его спиной уже появился Дункель. — Хотя я не рад тому, как вы обошлись с моим послом, но все же приглашаю вас за стол. — Габриэль, ты не говоришь вопросами… — хмурится Пик. — Когда? Сейчас? да. Хотя время относительное понятие, но что такое относительность и почему мы думаем о чем-то настолько непонятном и непостижимом? — движение эльфа неживые, странные и скованные. Мимику тела не считать, а от того становится жутко. — Это уже более знакомо. — раздражённо, настороженно смотрит Пик. — Слишком много философии за одну фразу, — неловко смеётся Треф — Но мы ничего такого не имеем ввиду. И так, что за ситуация с послом и что ты хочешь нам предложить, что обсудить? — Ваша охрана схватила моего посла, а не встретила его как следовало бы. Я допускаю, что они испугались, но это не слишком гостеприимно. — Извини, мы его не ожидали, ты же не звонил… Они испугались, а когда разобрались, то твой человек- — начал объяснять Зонт, когда его оборвали. Похоже Габриэлю было действительно обидно. — Эльф. — перебил бубновый валет. — Да, он исчез… — Ладно. Тогда о том, что произошло на собрании. Вы всерьез планируете вести войну? Как долго? — первый клон протягивает сладкие напитки товарищам, что с опаской принимают дар. Первым пробует Треф. Вкус чая смешивается со сладким фруктовым молоком и непонятными железными шариками. — Да. Объявление сделано. Мы не отказываемся от своих слов — Почти рычит Пик. — Будем вести столько, сколько нужно. — А сколько нужно? Сколько крови ты прольешь во имя своей идеи? Или выходцы из генератора для тебя вовсе не живые? — вопрос нейтральный, но в глазах восьмого клона похож на обвинение. — Не делай из меня или Дункеля злодеев. В конечном итоге наша цель — реальная свобода. Я говорил, что мы все можем погибнуть через время. — Но война унесет жизни, сократит население, и угроза нехватки ресурсов будет временно решена, поэтому ты останешься не героем в глазах других, а злодеем. — Это звучит ужасно, Габриэль! — восклицает голубоглазый. — Ужасно, но это факт. А что ты, Пик, понимаешь под свободой? Более большое пространство? Земля может и больше нашего мирка, но тоже конечна. А вселенная конечна? Если подумать, то у нас в руках есть вещь, которая буквально материализует все что ты только захочешь — это ли не свобода? Хотя нет, ведь и здесь есть ограничения, связанные с зарядом. — Пускай так, но там мы будем в меньшей опасности, мы будем живыми и независимыми, наши права будут признаны. — Так ты ненавидишь создателя потому, что считаешь, что он отнимает у нас наши права? А меньшая опасность это сколько и как? Независимы от создателя, но зависимы от многого другого. — Это пустая болтовня. — Нет, я просто пытаюсь тебя понять. Мне сложно, но это не значит, что я против твоих мыслей. В большом мире мы будем зависеть от решений других. От политиков и начальников, от себя, а здесь мы, по сути, боги. И мы все так же часть создателя, но разумны сами по себе. Можно ли нас назвать его детьми? Дети могут покидать родителей, однако если мы лишь разумная проекция поведения или программа, то по-настоящему ли мы можем понять себя и быть свободными. Что мы? Мы называем себя клонами, рождённым из карт, но имеет ли это смысл? — Ты говоришь очень много и не по делу. — обрывает Пик собеседника, раздражаясь. — Это правда, и твои мысли они, ну, пугают. — кивает рядом Треф. — Разве вы не думаете об этом когда остаётесь одни? — Нет… Мы просто знаем чего хотим и идём к этому, не думая о лишнем. — в тот момент Габриэль на миг понял, почему Пик достаточно популярен среди народа.

«О лишнем»

«Не думая»

«Знаем чего хотим»

— Тогда перейдем к делу, — эльф едва поник и перевел взгляд на тележки. — Помимо какого-то сырья в определенных масштабах, я могу поставлять вам красивые камни, специи и самое главное — лекарства. Мои посланники заражались некоторыми вашими болезнями, и мы изобретали лекарства. У нас есть различия в строении, но думаю, что и вам подойдут большинство лекарств. — Это звучит хорошо, ведь наша наука сейчас по большей части поставлена на военную дорожку, а лекарства нужны. Это бы ослабило давление на производство. — Треф отпивает сладкий напиток. — Взамен на нашу торговлю и ценовые привилегии я хочу, чтобы на моей земле не было пролито ни капли крови. Я не хочу, чтобы мои граждане воевали, но хочу защиты при том больше даже защиты от вас, чем от ваших врагов, ведь вы сильнее. — Подлизываешься. — отрезает Пик. — Нет, если бы они были сильнее, то я пошел бы к ним. — Ауч… Аха. — неловко смеется голубоглазый. — Тебя это обижает, я ведь признаю вашу силу? — А ты не предашь нас в случае чего? — аккуратно и наивно спрашивает трефовый валет. — А вы собираетесь проигрывать? — Нет. — пока Пик строго отвечает, Габриэль вдруг слышит шорохи и «цоканье» за палатой и решается выглянуть, дабы узнать не подслушивают ли их.       Около шатра, со стороны входа гостей, солдаты пиковой империи пытались покурить. Зажигалку предательски заело, та все никак не давала огня. Цоканье было теми самыми неудачными попытками. Цок, цок, еще одна попытка… Огонь наконец появляется! Красный огонек блестит алыми цветами в глазах эльфа, кои почти мгновенно сужаются. Тело сжимается, а старые раны снова расходятся. Пускай в письме не говорилось про солдат, но сердце затрещало. — Я же… Просил. — Тихо шепчет. Бубновый отшатывается назад в шатер и мгновенно закрывает вход обратно тканью. Тело цепенеет, а живот сводит, легкие давят. Он находит в себе силы развернуться к собеседникам. Должен. Должен во имя всех тех, кто рассчитывает на него.

***

      Машина громко кряхтела, под колесами мелькали кочки, отдаваясь ударами в грузовой короб. Почти полная темнота. Сквозь дверь скотовозки едва пробиваются лучи дневного света. Вару, в отличие от многих других заключённых, едет один, а не прижатый к стене в давке. Во рту ещё остался металлический привкус собственной крови. Язык все никак не отстаёт от верхней передней части челюсти, в поисках выбитого зуба. Мечта научится выговаривать букву «р» осталась позади, как и прежняя жизнь.       «Неужели я ошибся?» — эти слова полностью опустошали его, переводя сердце в содрогание. Неужели зеленка больше не важен, лишился последних привилегий? Больше не «брат», которого принято прощать по этикету и тихо недолюбливать, теперь его участь куда хуже. «Нет, это просто его истерика, да! Я ведь ещё жив, значит либо могу что-то изменить, либо ещё важен.» — самодовольная улыбка озаряет бледное лицо. Руки цепляются за плечи. Прохладно. Двигатель затихает, и рабочий открывает тяжёлую дверь. Защёлка глухо стукается об ограничитель. Белый свет слепит, но не приносит тепла, будто даже солнце отвернулось от него. Боль вспышками отдается в глаза, а затем переходит в ноющее тело. Мужчины берут его под руки. — Хей, я знаю, что у вас тут все такие, но я не из этих, так чт- — пытается съязвить Вару, когда офицер дает последнему пощечину. Громкую и хлесткую, оставляющую красный след на коже. — Эй! — растерянно возмущается, в ответ получая новую пощечину. Так дошло до пяти ударов, которые даже едва задели нос, заставив Вару окончательно замолчать.       В душе было так противно, горько, сдавливало и сводило лёгкие. Его затащили за ограду и повели куда-то дальше, за сгорбившийся ряд варулендцев, ведь Вару был уже в форме и с личным номером, в отличии от этих новоприбывших. Когда троица зашла в какой-то небольшой корпус и бедолагу приперли к стене, то зеленый почувствовал, как заколотилось сердце. Мужчины, ничего не объясняя, в две руки раздели заключенного. С уст испуганного пленника срывается возмущенное: «Что в-» — но звук обрывается новой пощечиной. Слабое тело, покрытое синяками, сопротивлялось, однако все равно оказалось на холодном кафеле. Вода. Резко, под сильным напором хлынула горячими струями. От сердца отлегло. Зеленого помыли, как собаку. После рабочий достал какой-то непонятный пистолет и пока один офицер удерживал, второй отогнул ухо Вару. Боль, как от укола, на миг отдалась в голове, а затем пропала. После сей процедуры голому правителю выдали уже чистую форму с прежним номером и нашивками. Знаки на одежде пятого клона читались так: два наложенных друг на друга треугольника — варулендец, две обведенные кольцом точки — две попытки побега. Удивительно было то, что на треугольниках дополнительно вышили римскую пять — «V». Это выделяло его так же, как и голубой браслет, кой туго затянули на левой руке, хотя последний появился уже в самом лагере.       Вскоре пятого повели к другому работнику этого места, а затем и на исправительные работы. «Перевоспитывающий труд» — как говорили тут. По дороге Вару замечал камеры, висящие то на столбах, то под крышами бараков. В этом лагере добывали и обрабатывали камень. Зонтопия — холодный, каменный город, поэтому работы было много. Пиковому валету всучили молоток, зубило, клинья, каску и защитные очки, дав очень краткие инструкции.       Его заботливо проводили к одному из участков, дали поджопник и оставили работать. Вару был умным и понял сразу, что отлынивать будет трудно, ведь где-то позади наш герой заметил человека с хлыстом, который бил уставшего работягу за отлынивание. Бил больно и беспощадно, считай по голой спине.       Сглотнув, некогда правитель посмотрел на камень. Нужно было выточить глыбу сорок на сорок сантиметров без линейки. Для этого нужно расставить по периметру клинья и вбить их молотком. Звучит легко, но на деле руки стали отваливаться уже после третьего клинышка.       Кровь густо гудела, разливалась теплым шумом осиного гнезда по телу. Что-то в спине хрустнуло. Вару оглядывался по сторонам, видя лишь уставшие лица других мужчин. Это мужской лагерь, оно и понятно. В голове зелёного была лишь одна мысль: «Как бы съебать отсюда и ничего не делать?»       С одной стороны, желание: «Делать хоть что-то, шевелится» — которое он загадывал, прикованный к стулу ещё пару дней назад, исполнилось, но почему-то в крайне извращённой, жестокой форме. — Эй, я знаю о чем ты думаешь. — Отозвался откуда-то справа заматеревший голос. — Свалить хочешь? — Источником оказался худощавый варулендец. Мужчина со щетиной и оттопыренными ушами, короткой, кудрявой стрижкой. В целом достаточно хамоватый. Молот точно бил по клиньям, вбивая те в камень. — Только через лазарет, ну или жди конца дня. Обед ты профукал. — А когда заканчиваем? — незнакомец посмотрел на Вару как на умалишенного. — Шутник? — огрызнулся тот. — С чего это вдруг? — нахмурился картавый. — Тц, работай, а то и мне влетит! — рыкнул незнакомец. — Ты новенький что ли? Где остальные, не уж то партию новую привезли? — Я новенький и да, кажется, я кого-то видел… — Значит открыли новый корпус. — помрачнел новый знакомый. — Ладно. Так уж и быть расскажу тебе что да как. — голос прерывался стуком молота. — Встаем мы где-то в шесть утра, застилает нары, умываемся по очереди, затем пару часов перекличка. От завтрака многого не жди, теплая вода, которую тут зовут «чаем», сухари и йогурт, хотя в воскресенье к этому добавляется ещё и просвирка со сладким компотом вместо воды. Затем мы идём на работу. Кто помладше на камнеобработку, а мы на добычу. Обед в час-два дня. Салаты здесь хорошие, но вот супы никакие, на овощной основе, водянистые. По субботам могут дать даже пюре, но оно так себе. После снова работа. До часов восьми. Ужин тоже простой. Хлеб и вода. Опять умываемся и в десять отбой, понял? — устало говорил мужчина. Вару лишь кивал. — О и да, ночью никогда не выходи из барака. Никогда. Когда кого-то зовут перед отбоем — не возникай. — глаза незнакомца блеснули какой-то опасностью. — Ну, а если хочешь отдохнуть, то тебе в лазарет, хотя просто так тебя никто туда не отправит. Если травма получена вследствие наказания, то на помощь не рассчитывай. — плюнул в сторону. — Желаю тебе хорошего капо — Это кто? — Нахмурился Вару, от чего мужчина вопросительно посмотрел на метки знакомого. — Тебя видать хорошо ударили. Это те, кто либо позаботятся о тебе, либо будут хуже здешнего персонала над тобой издеваться. Странно что ты этого не помнишь, твои метки гласят что ты сбегал два раза, значит точно получал от них. — Ты знаешь расшифровку этого идиотизма?! — встрепенулся пятый. Хорошо, что его голос в общем шуме не услышали. — Да, но только примерную, мы всем бараком разбирали что значит. Странно, что ты здесь, а не на обработке, ведь ты особенный. — мужчина указал на браслет. — Особенный? — в глазах блеснула надежда. — Но вот «V» на твоей нашивке. Ни разу не видел. Кстати, не радуйся раньше времени, особенный, может быть и не в хорошем смысле, учитывая две попытки побега. — Обнадежил! — чуть сердито вздохнул Вару.       Так и дошло до вечера. Почти без сил, получив, к счастью, лишь пару плетей на работе, съев с великим удовольствием после такого тяжкого труда хоть какую-то еду, Вару опустил свое мягкое место на не слишком приветливые свободные нары, на них приклеили наклейку с его номером. — Какая встреча — раздался голос позади. То был мужчина, что объяснил ему днем некоторые принципы житья тут. Он сидел на нарах в соседнем ряду напротив Вару. Урв — имя этого человека. — Э? Не ожидал тебя увидеть. — Оба будто старые друзья пожали друг другу слабо руки. Сил едва на что-то хватало. Эта монотонная работа изничтожала все человеческое, все мыслящее изнутри. Раньше Вару бы никогда не подал руку кому-либо, и сейчас, отпустив ту, сам был удивлен, но сил на физическое отображение эмоции тоже не было. Увалившись на тонкий матрас тот почти обессили, когда услышал над собой тихие всхлипы. Голос ныл: «Он заберёт меня, он убьет меня, нет, нет, он придет.»       Сдавленный ком воздуха застрял в горле, это непонятное нечто мешало Вару уснуть, раздражало. До отбоя было минут десять или пятнадцать. Поджав к себе колени, Вару попытался накрыть голову подушкой. Ему не хотелось общаться с кем-то, кто сошел с ума. И вот, казалось бы, плачь утих, на лице валета пик расцвела улыбка. Минута и сдавленное рыдание вырвалось громче.       Вару приподнялся, с трудом встал из последних сил и покашлял, стараясь привлечь внимание бедолаги, что свернулся комком. Тот только вздрогнул и разрыдался сильнее. Это начало привлекать все больше внимания. Неловко. Сердитый настрой под давлением взглядов чуть спал. — Эй… Дружище… — попытался начать тот, стараясь будто бы приобнять незнакомца, когда тот повернулся к нему, посмотрел пару секунд стеклянными глазами и снова зарыдал. — Не трогай его, а то сильнее заноет. — безэмоционально выдохнул Урв. На запястье пятого номера легла грубая рука. — Не видел его метку? Она розовая. — И что же это значит? — убирая чужую руку, сморщил нос Вару. — Он из «этих». — Пятый поморщился, посмотрел на незнакомца и неприязненно обтер об себя руки. Задумался. — А чего он здесь, разве в этой стране к таким не нормально относятся? — мужчина кивнул в сторону. Отводя нового знакомого в сторону. Благо время позволяло. — Если их главный, — О Дункеле — считает это нормой, то это ещё не значит, что нет староверов или что они могут просто моментально это принять. К тому же речь идет об хорошим отношении только к своим. — спокойно зевнул Урв. — И что его ждёт? — валету пик было правда интересно узнать ответ. — Знаешь, я, конечно, не пророк, но к таким тут даже свои плохо относятся. — фыркнул. — Вообще в зависимости от твоей метки к тебе будет определенное отношение. У тебя, как и у меня — зеленая или обычная потому, что мы — варулендцы. Если увидишь знак похожий на наш, но верхний треугольник будет двумя гранями к земле, то его носитель не только варулендец, но и бывший шпион. — тут взгляд Вару зацепили синие волосы. Они как триггер, отдались в затылке холодом. — А это? — едва кивнул в сторону отдыхающего мужчины с синими волосами. — Это преступник. Зонтопиец. У него черный треугольник и нет подложки из другого треугольника. Еще я видел красные треугольники вроде как это полит. заключенные вроде последователей Алебарда и т.д. — пожал плечами так расслабленно, будто все происходящее здесь нормально. — Так что да. Зелёные, черные, розовые и красные… Ещё твой непонятный знак. А кто ты вообще? Как думаешь, что он значит? Хотя пока мы не увидим никого с таким же и не расспросили их, то не узнаем, жаль. — Я? — Вару занялся. Он не мог говорить правду — Ну не я же. — Я работал при дворе Вару. — соврал. — И до этого меня держали в одиночке, поэтому я ничего толком не знаю. — Одиночка? Сколько же дней эти сволочи тебя держали? — Не знаю. — внезапно семьсот семьдесят шестой, а именно такой номер был у Урва, дернул нового знакомого за плечо, потянул обратно к нарам. — Эй, ты чего?! — Смотритель пришел, ну, капо! — Шипит. — Он слегка двинутый, поддакивает охране. Такие как он долго не живут, ведь их ненавидят все. И заключенные, и охранники. Он может быть жесток, так что отбой, пора по кроваткам! — двое рабочих расползались по местам. Хотелось спать, отрезвлял лишь плачь человека сверху. Вару толком не запомнил его лица.       Через полчаса-час после отбоя дверь в барак открылась и один из охранников направился в сторону койки Вару. Сердце уходило в пятки, когда звук шагов и слабый свет фонарика приближались. Всхлипы наверху лишь усилились. Послушались грубое: «Сюда иди». И тело юноши с верхней койки за шиворот выдергивают с кровати. Он падает, но почти не сопротивляется. Только тихо просит не делать ему больно. Вару в тот момент отвернулся к стене. Не многие могли себе такое позволить, ведь большинство нар стояли не у стен, а открыто. Зеленый сжался калачиком, дрожь пробежала по его телу. В руках охранника не было оружия. Он бы мог его вырубить и освободить беднягу, если бы только остальные помогли. Да даже если бы у охранника было оружие, то всей толпой они бы точно справились. Стояла тишина, хотя валет был уверен, что многие не спят. Никто не решался ничего делать. И Вару тоже не решился.       Такое гадкое ощущение уязвимости, отвращения к собственному «я», от которого тошнит, которое хотелось бы искоренить в себе. В отчаянии варулендец пытался найти причины не сочувствовать этому горю.

«Я устал, мне не хватит сил»

«Один в поле не воин»

«А чего я, а они?!»

«И вообще он «такой», а это неправильно!»

«А если меня убьют?!»

      Любые мысли, которые сняли бы с него ответственность, оправдали холодное безразличие и нежелание, страх помочь.