chewing gum

      Юнги не мог оценить свое состояние. Ему казалось, что, благодаря действиям Чимина, тем холодным струям, стекавшим с макушки по волосам на лоб, и тревожным известиям, он окончательно протрезвел, но ведь и пьяные обычно утверждают то же самое. Однако сейчас его организм мучила лишь головная боль, и то возникшая скорее из-за появления на улице с непросохшей головой, а не как побочка после пьянки. Но он не злился за это на Чимина. Много за что другое, но не за это.       Вообще сейчас, сидя в приемной больницы, больше всего он злился на себя. Он ведь знал, что всегда, всегда лучшим решением было пойти домой. Но…       – Блядский Хосок.       Юнги должен был в пропавших билетах распознать знак от вселенной, но ведь он не какой-нибудь там хренов экстрасенс, чтобы во всем искать подоплеку.       Не надо было соглашаться с Хосоком, не надо было тащиться в чертов клуб, не надо было нажираться из-за…       – Блядский…       – Я? – подсказал ему рядом сидящий Чимин.       Несложно было догадаться, что именно из-за их встречи Юнги пошел вразнос, поскольку других предпосылок вроде как и не было.       Старший вздохнул и откинул голову назад, встретившись затылком со стеной.       – Я.       Да, он мог обвинять во всем парней, даже Джина укорить в том, что вот именно сегодня он решил отметить свой день рождения. Он мог придумать вину для любого, прекрасно осознавая, что никто из них не виноват.       Более того, его раннее возвращение домой ничего бы не изменило. Возможно, Чонгуку было немного легче, если бы таким его нашел Юнги, к которому он и пришел за поддержкой, защитой, пристанищем (?), а не какая-то соседка. Быть может, он нашел бы его раньше, быстрее вызвал скорую, Чонгуку не пришлось бы так долго терпеть боль. Но рука все равно была бы сломана. Главного он не мог изменить.       Чимин нашел его ладонь, безвольно покоящуюся на бедре, и взял в свою руку, крепко сжав. Этим он показывал, что был здесь, с ним, не только для Чонгука, но и для него. Конечно, он был здесь для него. Это же его липучка Чимин. Юнги еще не совсем растерял рассудок, да и глаза вроде были на месте. Он уже давно заметил засосы на открытой шее младшего, которые лишний раз напоминали, от какого занятия он его оторвал. И это опять подтверждало, что в первую очередь Чимин оставался его липучкой, а уже после шли все остальные его определяющие. Что в приоритетах на первом месте у него всегда «крутой хен» Мин Юнги.       Но, как бы ему ни хотелось отвлечься на более приятные мысли, он все равно возвращался к Чонгуку, к его поломанной руке и к его ожидаемой реакции на это. Их «обрадовали» тем, что сломана была левая, а не его преобладающая. Да только в игре на барабанах были важны все конечности.       И если Юнги к их планам создать рок-группу относился довольно скептически, как и большинство из них, то Чонгук был настроен серьезно. Он действительно был увлечен этой идеей, своей мечтой. Само приобретение ударной установки уже говорило о том, что отступать он был не намерен.       Если бы Юнги спросили, кем он всех их видел через пять лет, он бы не знал, что ответить про себя, но зато Чонгука представлял очень четко за барабанами в какой-то наделавшей шума группе. У него бы наверняка были набиты рукава, о которых он уже заговаривается, проколота бровь, язык или что-то еще; в общем гараже стоял бы такой же общий пикап для его барабанов, поскольку на него тоже копили всей группой.       А теперь у Чонгука перелом лучевой кости, неизвестно какой степени тяжести, после которого рука в любом случае будет долго восстанавливаться, если вообще сможет восстановиться полностью...       Юнги, по правде, за саму травму не переживал вообще, он переживал за то, как неспособность играть, заниматься любимым делом ударит по Чонгуку.       – Чем бы все ни закончилось, давай исполним его херову мечту.       – Боже, хен, говоришь так, будто он там умирает, – усмехнулся Чимин, однако уголки губ сами поползли вниз, когда Юнги поднял на него взгляд.       Ведь, возможно, он и правда умирал. Возможно, барабанщик Чонгук умирал прямо в этот момент. И лишь встретившись с болью в глазах Юнги, Чимин понял, насколько им это было важно. Чонгуку – его наивная идея о рок-группе, а Юнги – сам Чонгук.       Он притянул старшего свободной рукой за затылок, прижав лицом к своему плечу. Юнги ни за что бы не признался, что нуждался в утешении, но с этими недо-объятиями, крепкой ладонью, массирующей его затылок, чужим теплом и поддержкой проживать этот момент было немножечко легче. Потому он не пытался разорвать контакт, наоборот, жался теснее, утыкаясь носом в шею, будто только запах Чимина и мог его успокоить, хоть за сегодня на него и нацеплялась куча посторонних.       Так странно ему было быть вдруг слабым, но почему-то совершенно не страшно, не зазорно предстать таким перед Чимином. Перед ним вроде как можно.       И, видимо, все же он был по-прежнему пьян, раз в какой-то момент прижаться губами к этой шее ему показалось жизненно необходимым.       Что он сделал что-то не так, Юнги понял, лишь когда почувствовал, как все тело Чимина напряглось. Он прекратил массирующие движения пальцами в его волосах, грудная клетка не вздымалась от работы легких, и, казалось, остановился даже его пульс. Лишь после этих наблюдений Юнги ошеломленно осознал, что поцеловал Чимина.       Он отдернулся от него мгновенно и уже собирался вставать, куда-то бежать, где-то прятаться, когда младший, крепче сжав ладонь, которая все это время находилась у него в заложниках, с легкой улыбкой развеял зарождающийся ужас:       – Ничего не было.       Юнги недоверчиво посмотрел сначала на их сцепленные руки (из-за которых он все еще был здесь, а не в другом конце комнаты), а после уже на Чимина.       – Сделаем вид, что ничего не было, ладно? Только не уходи сейчас.       Юнги прежде не приходило в голову, что, возможно, не только Чимин ему в этот момент был нужен, но и он Чимину. Пусть он не был с Чонгуком настолько же близок, но он все равно переживал за друга, за обоих своих друзей.       Потому Юнги безмолвно согласился с условием. Он никуда не ушел, даже руку отнять не попытался, лишь немного поерзал на стуле, устраиваясь удобней. Будто бы это могло устранить чувство неловкости… Но он и правда через какое-то время смог снова расслабиться, позабыть о произошедшем. Он просто пришел к мысли, что Чимин не воспринял это всерьез, что он сам без подсказок оправдал действия Юнги эмоциональной нестабильностью.       Ведь именно же в ней было дело?

°°°

      Когда приехала мама Чонгука, наконец стало известно, как он получил эти травмы: неудачно упал на стеллаж со стеклянными дверцами. К счастью, немногочисленные порезы оказались совсем неглубокими, однако крови вылилось достаточно, чтобы всех перепугать. По ее словам, она еще полночи после вытирала кухню, а коврик было и вовсе уже не спасти – будто бы это имело сейчас хоть какое-то значение. Пострадавший же Чонгук тогда переживал вовсе не за раны с сочившейся из них кровью, а за травмированную о полку руку, к которой не позволил никому прикасаться. Он и сам-то, едва коснувшись, издал душещипательный болезненный вопль какого-то раненного зверя, хотя изо всех сил пытался сдержаться. А потом Чонгук просто сбежал из дома, пока она искала аптечку в ванной.       Правда женщина так и не призналась, кто же швырнул его в пресловутый стеллаж. Впрочем, то было без надобности, Юнги без подсказок и сам догадался по тому, как она обошла эту тему стороной. А следом за ним и Чимин, поскольку это ему пришлось повиснуть грузом на руке, чтобы старший на эмоциях не натворил дел.       Конечно, Юнги знал, он давно знал, что Чонгук не просто так сбегал к нему на ночевки и что за барабаны боялся вовсе не из-за их пса, как он прежде наврал Джину. Не трудно было догадаться, что он был не в ладах с родителями, но Юнги никогда не думал, что все может вот так обернуться. Он не замечал следов от побоев на теле младшего. Вот Чимин частенько цветами радуги отливал, поскольку трудно живется открытым геям в их стране. А Чонгук то ли скрывал лучше, то ли случай этот был первый. Первый, но вряд ли единичный…       Вот только с этим знанием, со всем пониманием Юнги все равно ничего не мог сделать. При всем желании он не мог взять на себя ответственность, никто бы ему этого не позволил. Ему самому до совершеннолетия оставалось еще три месяца, да и братом Чонгук ему был лишь на словах…       Юнги озлобленно скрипнул зубами, когда женщина прошла к сыну. Их с Чимином не пустили к нему, поскольку они не родственники, они никто. Зато ее, не сумевшую защитить собственного ребенка, – запросто. Еще голосок этот противный в голове напомнил, что он, вообще-то, Чонгука тоже спасти не смог: нажирался вместо этого в баре с какой-то «кисой», лицо которой даже припомнить не мог. Оттого Юнги пришел в еще большую ярость. Он резко сбросил с себя цеплючие руки Пака и, проигнорировав все реплики в свой след, направился прочь из больницы.

°°°

      Чимин совсем не хотел отпускать хена, но и не мог его удерживать. Можно было, конечно, пойти следом, но он решил все же остаться. Чонгук был в сознании, а все его процедуры – закончены. Маму к нему уже пропустили, значит, и его очередь скоро подойдет (естественно, с ее позволения). И, когда это случится, Чимин хотел быть рядом, раз никого другого больше не было. Джину, Намджуну и Хосоку они решили не писать о случившемся до утра, не втягивать и их в катастрофу хотя бы до завтра, а Тэхену он не мог сообщить по другой причине, хоть и знал, что они с Чонгуком сблизились и по-прежнему общались.       Но, оставшись здесь, он, конечно же, продолжал волноваться и за Юнги. И он искренне надеялся, что тот не пошел устраивать разборки с главой семейства Чон, чтобы ему потом не пришлось и второго друга где-нибудь навещать: в больнице или же в полицейском участке.       Где-то спустя полчаса Чимину наконец позволили проведать друга. Госпожа Чон при этом отправилась обратно домой, чтобы поспать хоть сколько-то перед рабочей сменой.       Чонгук держался отстраненно. Очень под стать интерьеру, такому безразлично белому, до безжизненности чистому. Возможно, это действие препаратов сказывалось, которые вливали ему через капельницу, но Чимин все же ставил на другое. Он быстро скинул сообщение Юнги, в котором требовал немедленно доставить его задницу, поскольку сам он даже не знал, что сказать.       Чимин осторожно присел на койку не смотревшего на него друга, чтобы стать ближе, чтобы сдержать натиск, если младший слетит с катушек после его вопроса:       – Так, хм… Что с рукой?       Чонгук не бросился на него с кулаками, только посмотрел, как на полнейшего идиота. В принципе, этого Чимин и добивался, он наконец привлек его внимание, а то этот его взгляд в никуда уже пугал не на шутку.       – Что с шеей? – отбил он, изогнув губы в кривой ухмылке.       Как говорится, бойся своих желаний. К такой контратаке Чимин не был готов. Сначала он вообще не понял, причем тут была шея. С ней все вроде было в порядке, кроме того, что жгло раскаленным металлом место, к которому Юнги прикоснулся губами. Но то было невидимое клеймо, его чувствовал лишь носитель, потому Чонгук никак не мог о нем догадаться. Однако Чимин от напоминания об этом все равно смутился. И, если бы был здесь один, заскулил в голос. Вот только при свидетелях он должен был продолжать держать лицо, потому, вновь включив дурачка, беззаботно пожал плечами:       – А что с ней?       – Я, может, и младше, но это не значит, что я не знаю, как выглядят засосы.       У Чимина глаза от такого заявления чуть не выкатились. Он и забыл совсем, откуда там засосы могли взяться. С Хомином будто и не он пару часов назад целовался, а если и он, то вообще в другой жизни. Слишком уж насыщенная ночка выдалась, чтобы в одну уместиться.       Неловко потирая шею рукой, гадая, где на ней вылезли следы, он пытался спрятать их от чужих глаз.       – Да так, свидание не уда… – он резко захлопнул рот, зло прищурив глаза. – С темы не съезжай! Что с рукой? Она восстановится?       – Восстановится, – вздохнул Чонгук, у которого недовольство от того, что вынужден это говорить, на лице было написано. – Там не слишком серьезно, даже оперировать не пришлось, просто нужно с гипсом походить…       – И играть сможешь?       – Конечно, смогу! – зло выплюнул он, на чем и попался. Похоже, эти слова принадлежали лишь ему, врач же таких гарантий пока не давал.       Но Чимин смолчал. Чонгук и так переносил все это гораздо лучше, чем они ожидали. Он не был в отчаянии и не строил планы, как ему вскрыться, вместо этого он злился. Казалось, он лучше себе снова руку сломает, если после восстановления она не будет справляться с такой нагрузкой, чем откажется от игры. И Чимин не удивился бы, если б вдруг выяснилось, что и в стеллаж он полетел по этой же причине, что конфликт с отцом вспыхнул из-за его упертой веры в мечту.       – А он где? – недовольно пробурчал Чонгук. И ему не нужно было уточнять, чтобы Чимин понял, о ком шла речь.       – Курит, наверно.       «Или забивает твоего отца в собственной кровати молотком».       – Здесь он. Соскучился, что ли? – ядовито хмыкнул вошедший Юнги.       Ожог на шее Чимина тут же о себе напомнил фантомной болью. От старшего и правда тянуло сигаретами, но это было последним, на чем стоило заострять внимание. Что же действительно приводило в недоумение, так это коробка куриных яиц в его руке. А на руках – в кровь сбитые костяшки.       – Что с рукой? – нахмурился Чимин, припомнив, что совсем недавно задавал этот же вопрос. – Ограбил куриную ферму?       Физически Юнги не хватило бы времени добраться до дома, да еще и вернуться, потому Чон старший не мог пострадать. Но ведь об кого-то он стесал кожу своих кулаков…       – Подрался со стеной. Знаю-знаю, есть более достойные кандидаты, но она под руку попала первой.       И то ли благодаря необходимому долгожданному взрыву эмоций, сродни молнии, прорвавшей грозовые тучи, то ли благодаря никотину, систематизировавшему хаос мыслей, но, казалось, Юнги вернулся другим человеком. Да, судя по гневу в его глазах, он все так же злился, а может, и пуще прежнего. Но теперь не сожаление, а нечто другое питало его ярость.       Даже не пытаясь быть чутким, он обронил коробку Чонгуку на живот, от чего тот скривился. Видимо, его корпусу тоже досталось, хоть и обошлось без сильных повреждений.       – Нахера это мне?       – Пить. Будешь теперь за вокал отвечать. Махнетесь с Чимином позициями, хоть где-то его пальцы короткие пригодятся.       – А ну повтори, и я размажу это яйцо по твоему лбу! – мгновенно ощетинился упомянутый, ткнув пальцем в коробку.       – Не буду я меняться! – повысил тон и Чонгук.       – Калек никто не спрашивал. Нехер было руку ломать!       В какой-то момент они уже все перешли на разъяренный крик, рискуя быть вышвырнутыми из больницы прямо вместе с пациентом.       – Она восстановится!       – Ага, через когда? Через год?! А дебилоид один уже подал заявку на новогодний фест! Не хочешь уже?!       – Заткнитесь оба, мы в гребанной больнице! – вспомнил Чимин.       Парни, прислушавшись к голосу разума, с нескрываемым недовольством замолчали, продолжив уничтожать друг друга на взглядах. Однако Юнги все равно не сдержался и, убавив звук, вернулся к своей мысли:       – Быстрее Чимина бренчать научишь, будет запасным, на случай, если ты с переломами войдешь во вкус.       Как бы Чонгук ни любил свои барабаны, как бы ревностно к ним ни относился, он как никто понимал, что им нельзя было топтаться на месте, если они хотят стать группой. Хотя бы побыть ей, хотя бы разок выступить. Ведь четверо из них заканчивают школу в феврале. Намджун на вузы Америки засматривался, Хосок все по агентствам айдолов бегал, с Юнги вообще было непонятно: если он так ни на что и не решится, госпожа Мин все решит за него и, наверное, заберет с собой в Японию. Только Джин вроде как однозначно здесь оставался, но неизвестно, найдет ли он время на такие глупости.       И все же так сразу, не обдумав, не смирившись, согласиться Чонгук не мог. Ведь это же была его, только его Прелесть, пусть и купленная ими совместно. Ему требовалось (читать: он нуждался) больше времени, чтобы принять это. Желательно без этих двух бесючих рож.       – Валите нахрен, меня здесь мама до обеда оставила, чтоб я выспался, а не вас придурков терпел.       – Ну хоть что-то, блять, разумное она сделала, – оскалился Юнги. – Ты же не собираешься домой возвращаться?       – А у меня есть выбор? – зашипел в ответ младший.       – Мой диван в гостиной.       – И уколы ты мне ставить будешь?       – Юджу, – беззаботно пожал он плечами. – Она иглы не боится, сам знаешь.       На этом Чонгук замолчал, поджав губы, и опустил свой взгляд, который в итоге наткнулся на яйца в прозрачном контейнере, заставившие его скромно улыбнуться.       Чимин же и вовсе стоял, уставившись на Юнги во все глаза. Еще полчаса назад (или сколько там) он сходил с ума от бессилия. Сейчас же он лучше кого-либо знал, что им со всем этим делать, наметил путь и проложил первые шаги.       Юнги – самый крутой хен, и ничто его в этом не разуверит.

°°°

      – Умеешь ты утешать, – припомнив их ругань, поддел Чимин, когда они вышли от Чонгука.       Однако он никак не ожидал, что, благодаря этим словам, налетит спиной на стену. Ярость Юнги все еще не отпустила, но младший его не боялся, скорее, был дезориентирован: секундой назад он преспокойно шел по пустынному коридору чуть позади старшего, а сейчас был вжат в стену без возможности двинуться.       А дело было в том, что Юнги за относительно короткое время решил несколько задачек, с одной из которых с начала старшей школы до сегодняшнего дня разобраться не мог. Но последняя так и осталась ему неподвластна. Наверное, потому буря внутри него никак не могла затихнуть.       «Эмоциональная нестабильность? – задавался он вопросом, изучая взглядом губы ошарашенного Пака. – Или же?..»