chewing gum

      Со следующего же дня Чимин и Чонгук практически поселились у Джина для репетиций. Иногда с ними приходил Юнги, чтобы оценить прогресс и немного размяться самому, еще реже они собирались все вместе, но больше не отлынивали, как зачастую это раньше бывало.       На самом деле, затея Юнги оказалась не такой уж бредовой. За то время, что Чимин бегал по клубам и факультативам за хеном, он все же успел выработать некое чувство музыки и ритма. Он справлялся с легкими мелодиями на фортепиано и немного бренчал на гитаре, хоть и никак не мог приучить себя к правильной постановке пальцев левой руки и брал аккорды так, как ему казалось удобней. И этого опыта было вполне достаточно для того, чтобы за оставшееся до фестиваля время выучить три их песни. Чонгуку нужно было лишь обучить его технике игры и помочь с табулатурами. Никто не ждал от Чимина идеального мастерства, все же ему предстояло не в оркестре играть, и тем не менее, они прилагали все усилия, чтобы выдать лучший результат в сложившихся обстоятельствах.       Что потрудиться придется, стало очевидно, когда в первые дни в комнату для репетиций ворвалась полная возмущения мама Джина.       – Это что такое?! Я согласилась терпеть ваш шум и жалобы соседей только на условии, что вы играете годноту! А это какое-то насилие над ушами! Чонгуки, ты играть разучился?..       В тот момент женщина еще не поняла, что виновником неблагозвучия был и не Чонгук вовсе, а Чимин. Но ее заблуждение было небезосновательным, поскольку они оба находились за установкой. Однако, когда младший выпрямился, она наконец разглядела то, что прежде скрывали тарелки, а именно: загипсованную руку.       – О, мой милый мальчик! – обеспокоенно вздохнула госпожа Ким, машинально накрыв рот ладонью.       – Простите, аджума, – грустно улыбнулся он на это.       Но женщина его уже не слушала. Она за секунду пролетела расстояние от двери до барабанов и обняла его аккуратно, но крепко.       – Любит Чонгука больше, чем собственного сына! – притворно возмутился Джин. – Ох уж эта репутация сына маминой подруги…       – Не шебурчи, – ласково осадила она, не переставая тискать младшенького.       С того дня госпожа Ким не врывалась в их «репетиционную», какой бы болезненной для головы ни была игра Чимина.       С вокалом Чонгука дела обстояли гораздо лучше. Он прекрасно справлялся с диапазоном Чимина, потому им не пришлось менять тональность готовых песен. И сам его голос пришелся каждому по душе.       И все же он ежедневно тратил время не только на обучение Чимина, но и на распевки, на дыхательные упражнения, которые ему показал Джин, посетивший когда-то парочку уроков вокала.       Изо дня в день они торчали в доме Кимов допоздна, забив на все остальные свои внеклассные занятия, а после частенько приходили ночевать к хену вместе.       То ли и Чимин, и Юнги позабыли о том поцелуе в больнице, то ли в этом калейдоскопе просто не находили ни времени, ни сил, но, так или иначе, произошедшее они не обсуждали. И дело было не только в том, что поселившийся у хена Чонгук был теперь всегда рядом и мешал такого рода разговорам. Они не говорили об этом даже в те недолгие минуты, что оставались наедине, когда Юджу приходила ставить Чонгуку на ночь укол, что тоже было весьма забавно, а для последнего – неловко, поскольку нуна была его первой детской тайной любовью.       На самом деле, Чимин надеялся, что хену было больше неинтересно, что этот эксперимент дал ему ответы на все невысказанные вопросы. Но в действительности Юнги все еще продолжал свое исследование. Он пытался, правда пытался посмотреть на парней по-другому, увидеть их в ином свете. Ведь не зря же бытует мнение, что все гомофобы – латентные геи. Но от мысли о нем с Чонгуком к горлу подступила тошнота. И даже их красавчика Джина он никак не мог разглядеть ни в романтичном, ни в сексуальном плане. С каким бы другим парнем он ни оказывался рядом, никакой химии между ними почему-то не возникало. Он бы даже предположил, а не был ли Чимин на самом деле девчонкой (если бы три раза в неделю регулярно не убеждался в обратном в общей душевой), ведь притяжение к нему в противовес будто наоборот лишь росло. После случившегося старший не раз ловил себя вновь заглядывающимся на полные губы, но, к счастью, они все время оказывались в чьей-либо компании, что не позволяло ему опрометчиво отдаваться неестественным желаниям.       К последней перед рождеством репетиции младших Юнги решил присоединиться, чтобы попытаться исправить слабую часть текста и сразу же проверить, как она впишется в музыку. Он расположился на небольшом протертом темно-коричневом диванчике, который еще пару лет назад отвоевал Хосок, несмотря на все протесты из-за тесноты и акустики помещения, за низким столиком, на котором делал пометки в своем блокноте, с гитарой на коленях.       У младших после продолжительной сессии был небольшой перерыв. Чонгук отправился на кухню за водой для своей распевки, а уставший и немного взмокший после усердной игры Чимин плюхнулся на свободную часть диванчика рядом со старшим, чтобы своим плохо скрываемым в черной майке телом отвратительно, но расслабляюще впитаться в мягкую обивку. Сначала он просто пытался успокоиться и восстановить силы, но вскоре энергия в нем вновь забурлила, и он начал жаться ближе, заглядывать хену через плечо, чтобы подсмотреть, что он там пишет.       Текст Чимину был более чем знаком, он уже учил его, когда они планировали сделать из него фронтмена. Может, потому ему было настолько любопытно, что, когда Юнги откинул ручку и вернулся к гитаре, чтобы проиграть нужный кусок, блондин потянулся к столику и взял блокнот, поднеся к ним ближе – так оба могли видеть текст. Ухватив проигрываемую мелодию, он на пробу пропел новые слова.       – Здорово получается, хен! Так и правда лучше! – оценил изменения младший.       И Юнги сделал роковую ошибку: он необдуманно повернул в этот момент к нему голову. От неожиданной близости Чимина его дыхание перехватило. Он успел лишь на секунду уловить восторженную улыбку младшего, поскольку следующим мгновением тот и сам поднял на него взгляд. И улыбка на его губах тут же растаяла, как сахар, встретившись с кипятком, обратилась в сироп тягучий и сладкий, повисший напряжением между ними. Что-то постороннее будто давило на них обоих, как в том меме «ебитес», сокращая и без того незначительное расстояние.       Юнги, поддавшись искушению, потянулся к взволнованно приоткрытым губам. До их столкновения оставалось совсем немного, он практически ощущал чужое неровное дыхание. Но крушение не случилось, ни один Титаник не затонул, поскольку Чонгук вернулся слишком своевременно, заставив Чимина мгновенно отпрянуть и вжаться в подлокотник дивана, а Юнги – немелодично брякнуть по струнам чуть не выпавшей из рук гитары.       На их счастье, Чонгук ничего не заметил. А чтобы продолжать успешно прятать от него неожиданно образовавшуюся неловкость, Чимин поспешил вернуться к установке. Правда толком он больше не играл. И если бы самый младший не был так занят своей собственной тренировкой, он бы эту халтуру заметил, потому что единственное, что делал Чимин в действительности – прятался за массивными барабанами, выстраивал преграды на пути и увеличивал расстояние до как можно дальше, пока его сердцебиение стучало в ушах громче любого инструмента.       У Юнги после – дела́ тоже не заладились. В голове больше не было ни строчки – унылое перекати-поле, гоняемое ветром по стенкам его черепной коробки. Он машинально перебирал пальцами струны просто потому, что они были под рукой, которые необходимо было чем-то занять, не исполняя какую-то конкретную песню, а выдавая нечто рандомное, но все равно мелодичное.       Но если прежде они думали, что все ужасно испортилось, накалилось с возвращением их друга, то все стало в разы хуже, когда к ним заглянул Джин, только чтобы украсть Чонгука, поскольку «вечно тусующиеся в его доме рты все подъели, и ему нужна рабочая сила». Потому что, когда они ушли в магазин за продуктами, Юнги и Чимин в этом котле остались вариться вдвоем.       Старший в раздражении цокнул и отложил гитару. Он не собирался страдать этой хуйней ни секундой дольше. Потому почти сразу, как по помещению растянулась тишина, он поднялся с насиженного места и направился прямиком к Чимину, который уже и не за барабанами был вовсе, а абсурдно жался к стене за ними в безуспешных попытках увеличить расстояние.       Ему бы следовало вместо этого продумать план побега, но он вспомнил о таком варианте слишком поздно, когда острый взгляд Юнги уже намертво пригвоздил его к стене.       Когда он подошел вплотную, Чимин не знал, чего ждать от него на этот раз. Обвинений? Ведь это он на него пагубно влиял. Угрозы? Именно она сейчас отчетливо читалась на его лице. А может, оправданий? Ведь Юнги не такой, совсем нет.       Но это оказался вызов:       – Поцелуй меня.       – Сам целуй, – нахмурился Чимин от противоречивого вида друга: он будто нож к горлу младшего приставил с почти вежливой просьбой.       – Ты же из нас педик.       Все это время Чимин запрещал себе о подобном думать, мечтать и даже вспоминать то, что уже произошло. Он прекрасно знал, что хен со своими гомофобными замашками был не для него. Потому никогда не позволял своим глупым чувствам взять верх, слишком уж он был от него зависим, чтобы так просто растоптать их дружбу, если бы всплыла его влюбленность. Но сейчас, когда старший сам попросил потребовал от него поцелуя, он выяснил, что в действительности был совершенно слаб. Он не мог противостоять, сколько бы ни пытался утопить себя в других людях, других отношениях, Юнги всегда будет иметь безграничную власть над ним.       Он сдался без боя, робко заключив лицо в ладонях, и, чуть подавшись вперед, мягким касанием прижался к его губам. Чимин целовал медленно, ненавязчиво, позволяя прекратить это в любой момент.       И Юнги прекратил. Он немного отдалился, уронив взгляд на пухлые влажные от его слюны губы, а после разглядел и подернутые дымкой глаза перед собой. С удивлением и удовольствием (?) отметив, что Чимина размазало от такого скромного поцелуя.       Но ему было не до анализа чужих реакций, он себя-то понять не мог, когда с напором бросался на вкусные, манящие, желанные губы, вжимая младшего в стену. Последний же решительней сместил руки и обвил ими шею, чтобы инстинктивно цепляться, собирать ткань футболки волнами, чтобы тонуть, не испытывая страха.       Не стоило Юнги просить Чимина о поцелуе, не стоило в больнице искать ответы на ненужные вопросы и тем более не стоило тогда мазать губами его шею – все это неизбежно вело его к фаталити. Понятней ни хера не становилось, сколько бы он ни повторял свой эксперимент, каким бы характером ни обладал поцелуй, как бы глубоко ни проникал язык. Он понимал лишь одно: хотелось, ему хотелось еще. И ладно, хорошо, к черту его хрупкое сердце, Чимин был готов дать ему это. Сейчас, когда его крепко сжимали, когда впивались пальцами в косые мышцы живота, когда буквально вытрахивали его рот, что стоны приходилось сдерживать через силу, он согласен был подписать пожизненный договор об оказании этой услуги и целовать Юнги сколько угодно, даже если это будет единственное, что ему от него нужно.       После того, как с тяжелым дыханием разлепились, они еще пару секунд приходили в себя. Юнги выглядел (и вероятно, таким и был внутри) совершенно потерянным. Он совсем не соображал. Должно быть, его мозг сломался, и лишь каким-то чудом струйка слюны не вытекала из его рта, как в какой-нибудь неприятной дораме у «овоща». Юнги, не проронив ни слова, медленно отступил и, не заметив того за собой, неприкаянным зверем стал метаться по комнате, пока наконец не нашел себе место, вернувшись на все тот же потрепанный диван.       Немного успокоившийся Чимин такой реакцией не был расстроен или обижен. Сейчас из них двоих он явно был в большем адеквате. Он понимал, что Юнги к таким переворотам еще не был готов, знал, что ему понадобится время, чтобы осмыслить, разобраться в себе, в своих желаниях и постараться их принять. По крайней мере, Чимин очень надеялся, что заключительный шаг будет все же «принять», а не похоронить в себе.       И хотя бы кое с чем они справились: давящее, даже гнетущее напряжение между ними исчезло, очистив пространство, вновь наполнив комнату кислородом, который прежде будто кто-то выкачал, заставив их дышать друг другом. Вот только лишь Чимину это подарило определенную легкость, позволившую ему перестать жаться к стене и прятаться за барабанами. Оценить же состояние Юнги было сложнее, потому младший решил рассмотреть свою предыдущую идею:       – Хен, мне уйти?       – Как хочешь, – бесцветно ответил он, откинув голову на спинку. В воображении Чимина взгляд его рисовался стеклянным. И подошел он ближе к дивану, конечно же, только чтобы убедиться в этом.       – Как хочу? – закусил он губу.       Нет, глаза не были стеклянными, а после его раздражающего переспроса и вовсе налились яростью, когда закипавший Юнги, встретившись с ним взглядом, выплюнул:       – Да, Чимин! Как хочешь!       На его беду, Чимин оказался слишком испорченным, поскольку первое, что пришло ему в голову, – он хотел верхом. Потому он мгновенно обогнул маленький диванчик, забрался на колени старшего прежде, чем тот успел что-либо сообразить, и уже вновь целовал его губы. Не так жадно, как немногим ранее, но и не целомудренно, а тягуче и сладко. Поддавшись прихоти, он действовал на свой страх и риск, поскольку пылающий злостью Юнги не имел привычки церемониться. С наибольшей вероятностью, он должен был отшвырнуть Чимина, скинуть на пол или на хрупкий стеклянный стол, но этого не произошло. Нежные касания тушили не успевший разойтись пожар, успокаивая. Видимо, утверждение «Юнги имеет власть над Чимином» работало и в обратную сторону. Иначе, как было объяснить то, что он так охотно отвечал, игнорируя голос разума, вероубеждения, принципы – да все. Что вместо того, чтобы во вспышке ярости оттолкнуть прилипчивого гея, он накрывал его бедра по бокам от себя ладонями.       По тому, насколько этот жест вышел нерешительно, Чимин понял, что нужно было сбавить обороты и действительно дать Юнги время все переосмыслить, вместо того, чтобы настойчиво засовывать язык ему в рот.       – Я все же пойду, хен, – прошептал он, скромно улыбнувшись, прежде чем слез со старшего.       Все время, что Чимин одевался в прихожей Кимов, он нервно облизывал и покусывал гудящие губы, пока не наткнулся глазами на зеркало. Ох, он был безумно рад, что Джин и Чонгук не вернулись до его ухода и не увидели это безобразие на его лице. Немного помявшись, он все же окликнул старшего, чтобы тот запер за ним дверь, поскольку в доме больше никого не было, но и чтобы еще раз проверить его состояние.       Медленно, но Юнги все же выполз в прихожую. Вид у него был потрепанный, но отрешенно спокойный, что не могло не порадовать. Но помимо радости Чимин преисполнился и непонятно откуда взявшимся чувством уверенности, когда к нему подошел лениво шаркающий хен. Что-то в атмосфере, в их коротком, но насыщенном разговоре глазами было такое, что он не смог устоять перед желанием поймать ткань чужой футболки в районе живота и неторопливо притянуть к себе ближе. Он совсем легко, но влажно клюнул старшего в губы на прощание, прежде чем отпустить.       – Только не думай, что я позволю тебе слиться после этого, хен, – сощурив глаза, пригрозил младший.       – Я сыкло какое-то по-твоему?       И Чимин на его слова расплылся в улыбке, после чего спрятал губы под шарфом, а то мало ли там любопытных на улице.