Raining Blood

Дождя, как и ожидалась, сегодня не было. Хотя лучше бы он был. Пейн, конечно, сильно изменил эту деревню. И необходимость стороить ввысь здания была, так же, как и проводить такую вот масштабную застройку. Трубы, очевидно, тоже были нужны. «Нагато тогда решил убить двух зайцев одним выстрелом — и воду лишнюю отводить и отапливать дома своей божественной сущностью — помнится, так он пояснял это.» Но вот сейчас новая архитектура вечно плачущей страны играла с нервами Обито Учихи злую шутку: ветер завывал, неприятно бил по телу, а солнечный свет, отражающийся от вездесущего металла, резал чувствительный, уже давно привыкший ко тьме глаз. Но именно сегодня он и хотел притащить ублюдка сюда: бог дождливой страны любил поговорить по воскресеньям. Со своими почитателями, чьей любви и преданности он желал и, конечно же, получал в полном объеме, он говорил даже не представая перед ними, но его монотонный и низкий голос всё же раздовался в их головах, с каждым часом становясь всё громче, мешая всем рутинным делам. С Учихой «Мадарой» он говорил лицом к лицу. А в голосе всё ж таки проскальзывали эмоции. «Сегодня их будет больше — Бог любит подарки и подношения.» — усмехнувшись, Учиха направился к нужной башне. Хотелось, конечно, показать «истинному шиноби», всю прелесть этой деревни, но побыстрее показать его обладателю не менее извращённой фантазии хотелось ещё больше. К тому же, сегодня прогуляться они ещё успеют. По обычаю хранитель риннегана сидел на статуе, только сегодня его выбор пал на ту, что смотрела взором каменного риннегана на северо-запад. Сидел необычно расслаблено, лениво рассматривая свои владения. Свой личный рай. И по такому же обычаю игнорировал гостя за спиной. Действовало на нервы это только первое время, сейчас же воспринималось своего рода игрой. — Что, не обернешься даже в такой день? Ответа не последовало. А Пейн лишь слегка прогнулся в спине. Но затем всё же решил встретить гостя как полагается. — Добрый день, Мадара. Что-то серьёзное произошло? Учиха направился к уже стоящему в комнате путю Дэвы. Медленно, оставляя вопрос без ответа. — Я что, не могу просто придти к тебе? Не могу посмотреть на торжество? — он знал, что Нагато — прагматик до мозга и костей, не любил отсуствие конкретики. И врождённая недоверчивость тоже сказывалась: подобное общение раньше злило его, А зрачки риннегана расширялись донельзя. Но сейчас — слегка раздражало. — Кстати, о торжестве… — Почему это тебя волнует? Если есть что-то важное сообщи мне, я оставлю деревню на время. Короткий смешок. Учиха всё же решил снять маску, под которой красовалась елейная улыбка. — Нагато, я не люблю, когда меня перебивают. Но твой запал мне нравится, Он тебе сегодня пригодится. Пейн отвёл взгляд. — Не скромничай, — Обито мягко улыбнулся, — и не делай вид, что тебе не нравится. Очевидно же, что нравится даже больше чем мне. Настоящий, пребывающий сейчас на последнем этаже, вероятно, проявил смущение иным образом. — Так зачем ты пришёл? — с некоторой усталостью, склонив голову набок — привычка прошлого, когда таким образом он пытался скрыть свои глаза — признавая всё сказанное. — У меня для тебя есть подарок. Или лучше сказать подношение? Пейн слегка улыбнулся, а зрачок риннегана расширился. Так было всякий раз, когда он предвкушал кару Божью. — Очередной шпион? — Да, этот доставил мог доставить много хлопот. Играть с ним было весело. — Ты так и не смог избавить свою землю от греха, Мадара, — Пейн возвёл прикрытые глаза к потолку, потирая подушечками больших пальцев другие пальцы, — это опасно. — Я и не очень хочу: так намного интереснее, — Обито, не особо церемонясь вцепился в рыжие волосы, — ты и сам это прекрасно понимаешь, иначе зачем весь этот цирк. Пейн уже явно улыбнулся и, казалось, совсем расслабился. — Это не цирк. Они воспевают своего Бога, — мечтательно запрокинул голову, принося себе ещё больше боли, — они искренни в своей любви к Богу. — А ты хочешь, чтобы эта любовь имела физическое воплощение? — Они сами воспевали меня, кто когда. Я просто оформил это, сделал прекраснее. А еще ими так проще управлять. Это их дисциплинирует. Учиха рассмеялся. Громко, звонко, словно хотел, чтобы все жители Аме слышали. — А ещё они боятся тебя, Пейн. — Пусть бояться. Богов должны любить и бояться. Мне нравится и то и другое. — Но страх клана Саншоу доставлял тебе куда больше удовльствия, да, Нагато? Последний убрал руку с волос. Приблизился. — Страх и отчаяние грешников — услада Бога. Их боль — урок другим. Их боль — урок Богу. — Ты всё время говоришь о боли, Нагато. А когда пришел я, когда ты отчаялся, тоже было больно? Хотелось разозлить его. И подзадорить. Пейну, видимо, было всё равно: казался всё таким же расслабленным. Только вот в глазах виднелось безумие. Впрочем, риннеган всех делает похожими на безумцев. — Боль сладкой пытки делает боль мира всего острее. Боль помогает быстрее понимать себя и мир вокруг. Чтож, Нагато дейсвительно был безумен. Учиха лично видел, как тот сходил с ума. Однако безумство словно и не мешало говорить ему истину. — И, вероятно, скрашивает твоё одиночество, рыжий. Пейн на мгновенье напрягся, когда его взяли за шиворот плаща. Атрибутика организации была для него еще одной святыней. Учиха притянул его к себе. — Скрашивает ведь? — с ехидной улыбкой на лице. — Скрашивает. — вернулась старая серьёзность. А потом Учиху цапнули. Не больно. Обито отпустил плащ. Пристально посмотрел на того ярко-алым глазом. — Я многое тебе позволяю, Нагато. Видимо, сегодня кровь Узумаки бурлит сильнее обычного. Знаешь, что забавно? — Что же? — с неподдельным интересом. Нагато всегда интересовало всё, что связано с его кланом. —  Узумаки сдерживали себя религией. А ты создал собственную и кормишь своих божественных демонов ровно по расписанию. При первой встрече ты казался мне иным. — Тогда Бог ещё не родился. — Для его рождения, видимо, необходима была кровь ангела? — Архангела. Пейн уже и не старался изображать равнодушие. На лице читалась и скорбь, и радость. Смерть друга была большим ударом, но окончательно раскрыла глаза на мир. Учиха понимал его. — С тобой интересно разговаривать, когда нет твоей напарницы. Когда начнётся праздник? — В четыре часа. — Я хочу, чтобы наш пленный побывал на нём. А ты с ним поговоришь. Как и со всеми своими, — очень хотелось сказать сектантами, — послушниками. Пейну эта идея понравилась. В очередной раз убеждаться, что смертные не могут выдержать его божественного присутствия — в очередной раз убеждаться в своей божественности. — Покажешь его? — Да. С помощью техники Учиха достал из своего измерения два тела, которые тот час валялись на полу. — Ребёнок? — Тебе не впервой. — Я имею в виду, она тоже там будет? — Да. Это приказ. — Её могут и затоптать… — отстраненно, просто константируя факт. — Тебе не всё равно? — Нет. Без неё будет меньше боли. Учиха вновь усмехнулся. Значит, Бог Боли уже что-то придумал. Что-то очень изварщенное. У Нагато была хорошая фантазия. — Я спасу её, если что вдруг.

***

Путы. Вновь. Только вот темница и не была похожа на темницу: огромное окно, из которого лился желто-белый свет, расписные стены, запах благовоний. И… мяуканье? Да, мяуканье. По комнате расхаживали кошки, самых разных мастей. Сначала казалось, что он уже умер. Но яркий свет раздражал, а запах благовоний — ещё больше. Сам пленник был хоть и связан, но не до боли. И связаны были только руки. Рядом — стол, напротив — массивная металлическая дверь, над которой красовалась какая-то фиолетовая мазня, с серебром в центре. И тут Теучи охватила паника. Его и дочь отвели к другому, видимо, более искусному мучителю. «Где Акира?! " — отчаяние захватывало по новой. Он думал, что умрет там, вместе с дочерью. Может, попытают, но всё же, это была бы достойная смерть. Но нет. Над ними решили издеваться долго и мучительно. В сознании услужливо всплыл ярко-алый глаз. Шаринган. «С помощью гендзюцу всё узнал… " — понимание пришло вместе с болью осознания — их смерть будет напрасной. На себя, впрочем, было плевать. А вот дочь… он ведь мог её спасти тогда, уцепиться за тонкую ниточку. Расскажи — я её отпущу. Но Теучи решил иначе. Решил, что готов пожертвовать и своей, и её жизнью. Ради того, что бы другие больше не терпели пропитанного кровью тумана. «Только туман слишком плотный… " А если подумать, что мешало объединиться и восстать против тирана? Чтобы дать шанс будущим поколениям, дать хотя бы малый — нынешним. Нет не пробиваемой защиты. Отвлекать его восстаниями, А самим передать информацию в другие страны, они же… " С чего я взял, что они помогут? Нет, должны были помочь. Никто бы не отказался от союза с сильными шиноби. " — хотелось в это верить. " Но кому нужны кровожадные шиноби, воспитанные этим подонком? Их же невозможно контролировать! К тому же, никто не рискнёт: семь Мечников тумана. И откуда мне было знать о внутренних делах других стран? " Сейчас Теучи выглядел наивным глупцом в своих же глазах. " Но всё же, если бы они получили информацию о том, что Ягура не причастен, если бы мы поддержали, то другие страны вмешались бы, так ведь? Но мы бы ещё полвека расплачивались… " Тут послышался лязг — то дверь отпиралась. В комнату вошёл его давний «друг». — Приветик. Как тебе местечко? — он говорил совершенно инным, практически что детским голосом. Раздражал один его вид, а такой голос в придачу — злил. — Где я? Где моя дочь? — Пока не ответишь, как тебе местечко — не скажу! — тот же голос, но с ещё большим озорством, насмешкой. А оранжевая маска словно дополняла весь этот раздражающий образ. Прошло несколько минут, прежде чем ему всё же удалось успокоиться и ответить: — Мало похоже на темницу. И уж тем более — на пыточную. Слишком светло для этого. Воняет. И ещё не помню, чтобы в темницах были кошки. — чётко и раздельно. Но с дрожью в голосе. Опять молчание. — Ты сказал, что ответишь на мои вопросы. — Знаешь, Теучи, — снова жуткий, низкий голос и активированный шаринган, — ты так много распинался о богах тогда… я подумал показать тебе, как выглядят темницы у богов. — Это не ответ! — Ответ на этот вопрос тебе ничего не даст. Но всё же, ради твоего спокойствия скажу — мы в Амегакуре. «Амегакуре? Что? Тут же гражданская война. Он привёл меня к Ханзо? Нет, тут что-то не так… " — Вижу, ты сомневаешься. Но мы же говорим о богах, правильно? " Ханзо мёртв?.. " — Не понимаю, зачем тебе всё это знать. Я думал, ты куда более усердно будешь интересоваться своей дочерью. Хотя, я уже убедился — тебе плевать на неё. Как и на всех остальных. Борешься, а за что? — давил на самое больное. Будто зная, что его терзает. — Заткнись, выродок! — Ой, кажется, всё же обидел. Учиха подошёл ближе и тихо, но угрожающее произнёс: — Бог Дождя не любит, когда кричат в священный день — Мне плевать на твоего бога. Где Акира? — Сегодня воскресенье, — с наигранной задумчивостью, — в этот день здесь запрещено проливать кровь, убивать и даже тренироваться. Знаешь, что празднуют люди? — Я уже сказал, мне плевать. А потом до него дошло: с Акирой все впорядке. Облегченно выдохнул. И откровенно говоря — хотелось расплакаться. — Хах, вижу, до тебя дошло. А ответ на вопрос ты узнаешь позже. Кошки, собравшись возле двери, громко замяукали в едином хоре. Учиха обернулся и, смотря на них, выдал: — Чтож, Теучи, пришло время познакомиться с новым для тебя миром и его богом.

***

Шли они видимо по главной улице Амегакуре. Если эту деревню всё ещё можно было назвать той, старой Амегакуре. Солнце заходило, а его оранже-красный свет красил облака в такой же цвет.Обычно явление казалось чем-то жутким и фантасмагоричным в новом мире, который, казалось, весь был сделан из металла, отражавшем солнечные лучи. По бокам широкой улицы — спиралевидные столбы, с изображением, аналогичным тому, что было над дверью. Люди, не пытавшиеся зайти за них, с прикрытыми глазами молились, тихо повторяя «Итами», даже не обращали внимания на то, что из-за подобного шли они гораздо медленнее, а с присоединением новых — толпились все больше. Толпа тем не менее, раскачиваясь, шла в конкретном направлении, то и дело слышались жалобные восклицания: «Итами! «. " Боль? Это тут причём? Что за секта? Кому они молятся? " — Теучи всё происходящее казалось нереальным, казалось, что он смотрит на всё из-за Толстого стекла. Он заметил — столбы в этой части улицы были поставлены ближе параллельным. На них не было прошлых изображений, зато они имели странный чёрный цвет, отливали красно-малиновым. Дома вокруг, однако, были украшены похожим изображением, только вот оно походило на глаз. — Нравится? — спросили у него ехидно, — посмотри немного выше. Бог любит искусство, оно у него тут везде. Теучи посмотрел. Первыми на глаза попались лягушки. Ярко-оранжевые, с тем, что можно было назвать кровавыми слезами, выходящими из глаз. Кто-то толкнул его — толпа все сильнее раскачивалась. И он, невольно, в ровном такте тоже. Выше них — быки, с трубами, выходящими из глотки и вывернутыми в обратную сторону суставами. Снова послышался крик. Ещё выше — птицы. Огромные птицы, серо-зелёные, с двумя парами крыльев, два из которых имели неестественное положение: одно, соединённое трубами с с корпусом, выходило прямо из позвоночника, второе — прямо из киля птицы. — Итами! Итами! Теучи ненадолго оторвался от созерцания статуй: идущая рядом женщина со слезами на глазах возводила руки к небесам. Внушительный, изогнутый, почти что изуродованный, раскрытый клюв, из которого торчало по три металлических многоножек. А потом пленник присмотрелся. Нет, они буквально проходили сквозь клюв. В тех глазницах, что он смог разглядеть — теже спиралевидные глаза. Было не по себе, за ним словно со всех сторон следили. От этого было жутко  — Милосердный Господь! Теучи передёрнуло: этот Бог был явно не из милосердных.  — Прояви уважение к их Богу, Теучи. — Раз ты привёл меня сюда, то это не тот Бог, которого следует уважать. Женщина, идущая рядом, шокировано посмотрела на него, а затем, в мгновение ока, расплакалась, и, сквозь слезы пролепетала: — Как ты можешь не ценить милосердные дары Бога? Учиха ответил за него: — Он скоро познает Итами и примет Бога. — Пейн-сама даёт грешникам второй шанс — уверенно, но также, со слезами на глаза. А затем Учиха покрепче сжал путы и выдал: — Каждый из них ждёт этого дня. Сегодня, и ты тоже ощутишь божественное присутствие. Будь осторожен, в том, что думаешь и говоришь. Кстати, присмотрись туда — пальцем ему указали в нужном направлении. Впереди возвышалось нечто. Тоже статуя, судя по всему. Шесть голов рогатых змеев также, трубами, соединённых с общим корпусом, но более детально рассмотреть это существо не представлялось возможным. Рядом же с ним — теже столбы, но уже толще и длиннее. «Теперь понятно, почему он привёл меня сюда… этот новый бог обладает извращённым разумом.» Воздух словно стал плотнее, дышать стало тяжелее. Внезапно, стало холодно, словно его бросили в ледяную реку, также внезапно — стало нестерпимо жарко. Люди вокруг задышали чаще, глубже, а затем, как один, возвели руки к небесам, на распев, как могли, повторяя молитву. Учиха тихо засмеялся. «Скоро примешь ты дар Божий, — Голова кружится, перед глазами — множество фиолетово-белых точек — ,Грешник» Низкий, монотонный, словно не из этого мира голос, раздовался прямо в голове. «Таких как ты не должно быть в мире, что я построю» Точек перед глазами все больше, окружающий мир теряет свои краски, «Ты не сможешь обмануть Бога. Мы видим тебя насквозь. Мы знаем всё о твоём грехе. И мы знаем, как тебя наказать.» Каждая реплика накладывалась на другую, практически одновременно. «Что за чертовщина?! " Правая рука дёрнулась. «Я, окидывая взором глаз моих весь мир, знаю: такие как ты не ведают истины. И мы не будем к тебе милосердны. " Накатила дикая слабость. Голова нестерпимо заболела. Теучи встал на месте. Перед глазами потемнело. Мышцы плеча сократились, пальцы — скрючились… «Ты слаб» Боль прошла, как и слабость. Мышцы расслабились. «Сегодня не день твоей смерти. Верь слову твоего нового Бога — своё милосердие она проявит к тебе не скоро.» — Я думал, ты сильный воин, Теучи. Надо же. Теучи проигнорировал слова того, кто привёл его к… Богу. Люди вокруг продолжали молиться, большая часть — со слезами на глазах. В голове размеренно, тихо разносилось лишь одно слово — боль. — Кстати, мы пришли. Теучи окинул взглядом статую. Шестиглавый дракон, из каждой головы которого торчало по два чёрных рога. Каждая голова соединена с другой трубами и чёрными, изогнутыми прутьями, таким же образом — с корпусом. Лап тоже было шесть. На двух из них покоился старый, совершенно обычный меч, под которым россыпью лежали белые цветы. В остальных четырёх лапах — свечи, пламя которых горело неестественным, голубым цветом. — Бог оказал тебе милость, Теучи, ты в первых рядах. — Что здесь происходит? — устало, дрожжащим голосом. — Народ Амегакуре празднует пробуждение Бога и скорбит по ангелу. — Это больше похоже на гендзюцу, которое ты наложил на меня. Люди встали на колени. Теучи положили руку на плечо, с силой нажимая. Он всё-таки склонился. — Зачем? Я всего лишь приношу жертву Богу, чтобы он простил мне всё грехи — ехидно, с явной насмешкой. Учиха, казалось и не особо верил в этого Бога. — К слову, тут рыжеволосых считают благословленными. Сердце бешенно забилось, дыхание участилось. «Акира, что они с тобой будут делать? Что заставят делать?» — Не переживай так, с ней всё будет хорошо. Я же говорил — сегодня нельзя проливать кровь. Ей предоставят огромную честь. — Гребанные сектанты, что они будут делать с моей дочерью? — Теучи казалось, что он кричит. Но в действительности, голос его был тих. Словно, вот-вот начнётся истерика. — Пока не увидешь — не узнаешь. Всё с той же издёвкой. Снова жители Аме начали свою молитву, уже громче, мелодичнее. А в голове начался гул. Будто злобный рой пчёл. Бог опять говорил с ним, но понять что-либо было невозможно. Слова накладывались поверх друг друга, быстро сменяясь. Свет от каждой свечи словно перетекал в свет другой, молитва эхом раздовалась в голове, в унисон словам Бога. Силуэты размывались. Из толпы, дрожа. Рыжие волосы, словно вымазанные чём-то, блестели в свете свечей. Теучи понял — это она, его дочь. Хотелось кричать, но любые попытки окликнуть дочь оборачивались полным провалом, и вместо драгоценного имени с уст громко срывалось лишь одно слово: боль. Акира, словно в трансе, подошла к мечу. Перед глазами — словно точки, в голове ещё больше гудит, а голубой свет становится ярче, светлее. Девочка протяжно завела: — Шесть путей Божих, что неисповедимы — упала на колени, кланяясь мечу — План Божий, что не исповедим — снова поклонилась Люди также кланялись. Теучи больно тянули за веревки, заставляя то подниматься, то снова опускаться на колени, прижиматься лбом к холодной земле. Акира говорила всё быстрее, громче, экспрессивнее. — Длань Божья, что несёт справедливость! Где-то рядом зарыдали. — Взор глаз божьих, что зрит весь мир! Страх, боль, злость… Теучи было сложно стоять. — Разум Божий, что ведает истину! Акира еле стояла на ногах. Силуэты окончательно потеряли свою чёткость, свет казался уже белым. — Глас Божий, что даёт знание! — Милосердный дар Божий, что даёт просветление! Теучи услышал громкий крик: — Ками-Сама! Страх, боль, злость и… любовь? Акира продолжила: — Кровь Ангела породила Бога! Преклонитесь перед Ангелом и восхваляйте Бога! Толпа протяжно стонала, кричала, слышались рыдания, всхлипы. Но всё повторяли одно: Пейн-Сама. И это же повторял Теучи, словно завороженный. Все чувства, эмоции, смешались, пропитались друг другом, уже сложно было сказать, что он, Теучи, чувствовал. Он сам кланялся, а боль — психическая и физическая, приносила только своебразное удовольствие. Будто сейчас, он единым со всеми, словно не существует его без людей вокруг. И без голоса в голове, который то и дело повторял: Боль. Акира закричала, затем — упала. Конечности её вытянулись по струнке, напряжённые, бледные. Руки быстро согнулись, подрагивая, пальцы — скрючило, туловище выгнулась в дугу. Всё её тело трясло, конечности то сгибались, то разгибались. А голова была запрокинута. — Священная Болезнь! — Дар Ками-Сама! Теучи смотрел на силуэт дочери, что билась сейчас в конвульсиях. И испытывал боль и любовь одновременно. Приступ падучей казался чём-то возвышенным прекрасным. А потом, голос в его голове, всё также монотонно, низко, начал монолог «Ложь — и ваши души заполнены ненавистью и гордыней. Ты и тебе подобные — лишь пособники лжи. Ваша власть — ложь. А потому под взором Божьим она падёт. Я воспарю над твоим миром и он превратится в прах. Я заберу души тех, кто отказался принять мои дары, а остальные — будут воспевать меня во веки веков. Расплата за твои прегрешения уже близка. Только там можно изгнать всю погань из этого бренного мира. " Теучи замер. Уже не было никакого яркого света, только слабое голубоватое свечение, никакого единения с припавшими к земле людьми, что повторяли одно слово, как в бреду. На небесах лишь тёмные грозовые тучи. Кажется, начинался дождь. «Где Акира? " — Ну как тебе представление? Жители Аме обожают его. Может, тоже к ним присоединишься? — Где моя дочь? Теучи было плевать и на этого безумного Бога, и на его безумных почитателей, и на ублюдка, который сквозь маску смотрел на него шаринганом. — Видишь тучи на небе? — Где моя дочь, урод? Чем вы её напичкали? — Воскресенье — священный день, как я уже говорил. Бог прекращает дождь в воскресенье. — Зачем мне всё это знать?! Мразь, где Акира?! В ответ только рассмеялись. Начался проливной дождь. — Видишь, Теучи, дождь уже начался. Теучи не выдержал, попытался ударить противника, совершенно забыв, что был связан. Кроме того, тело почему-то, совсем не слушалось. — Ты серьёзно ничего не понимаешь? Сегодня, Теучи, мы с Богом будем наказывать тебя за грехи иначе. — Делайте со мной что хотите, хоть в зад запихайте пики, но дочь не трогайте. — Не тронем… пока сама не захочет. Кстати, тебе надо отдохнуть. Спи — снова гендзюцу.

***

— И как тебе наш пленник? — Обычный. Я думал, он покрепче. — Но тебе же понравилось, когда он вместе со всеми поддался влиянию твоей чакры? — Понравилось… когда буду карать его, не буду пользоваться этой способностью — слишком быстро. На нём не буду. — Даже не поговоришь с ним? — Поговорю. Но часто это делать не буду. Можно даже и не делать этого. Есть девченка, через неё и поговорим. — И сколько в ней? — Один. Больше и не требуется. Лицо Пейна выражало абсолютное равнодушие. Но глаза... самое что ни на есть удовольствие. Учиха довольно хмыкнул, потрепав рыжие волосы: хорошо иметь Бога в своём, практически полном распоряжении. А ещё лучше, когда этот Бог - это когда-то кроткий Нагато Узумаки, с хорошей фантазией и отличным, но таким больным разумом.