Твой и ваш

У Данзо была сокровенная мечта: чтобы Тобирама выловил его сам, позвал пусть даже своим холодным «Шимура!», отвел бы в сторонку и, осторожно улыбаясь, заманчиво предложил ему встретиться, позвал к себе, сказал тихонько, что скучал, что ему Данзо не хватает. Он делился ей с молчаливым дневником, тот знал слишком много о нем, всегда внимательно слушал, не перечил и не смеялся, только никогда не отвечал. Данзо перечитал последнюю запись, и она показалась слишком личной даже для такого благодарного слушателя. Вырвать — непозволительное расточительство и он, краснея и озираясь на пустую комнатку, округлыми загогулинами превратил текст в нечитаемую мазню, закрыл книжечку и откинулся назад, прижимая трепетно ее к груди. Такой мечте, пожалуй, остаться лучше в голове, а то и забыться вовсе. День был прохладный. До морозов еще далеко, но даже в солнечную погоду приходилось укутываться, надевать шерстяные накидки и оттягивать рукава посильнее, стараясь ладони, зябшие на холоде, согреть. Данзо сидел с Хирузеном у дерева, скрываясь в тени увесистых ветвей с нечастыми листочками, которые не успел сдуть ветерок. В тени было холоднее, чем на солнечной полянке, но этот навес создавал ощущение безопасности, уединения, словно находились в крытой беседке, недосягаемые для остального мира. Сарутоби, не умолкая, рассказывал о Кохару. Он вертелся туда-сюда, оглядывался, точно привирал, а девушка вот-вот могла появиться за его спиной. Он восторгался, пересказывал несущественные мелочи, которые Данзо знать было совсем не обязательно. Данзо предпочёл бы их не знать. Но в ответ он легко, почти заинтересованно улыбался, кивал согласно и слушал вполуха, витая в облаках. Хирузен начал о прогулке, продолжил обидами, а закончил рассказом о женской груди, не стесняясь ладошкой показывать размер. Данзо сначала откровенно скучал, посматривая на него без энтузиазма, потом поддакивал, не в полной мере уловив суть, а потом прикидывал, как его рука ляжет на грудь Тобирамы. Женская ему была интересна лишь отчасти и уж точно тогда, когда речь шла не о подружке Хирузена. Сначала появилась рука, опустилась на плечо, мазнув перед ленивым взглядом, и Данзо ладонь, лёгшая Хирузену на плечо показалась знакомой. Осторожные пальцы с аккуратными ногтями в памяти были запечатлены ни раз, и он поднял взгляд, охнул, но улыбку, еще не успевшую родиться, унял на самых началах. Хирузен сразу умолк, оглянулся резко, сначала на руку, которую не признал, следом выше, и, только завидев Тобираму, вскочил, отчеканив: — Здравствуйте! Тобирама качнул головой и выглядел приветливо: на губах переливалась полуулыбка, а прищуренный взгляд игриво искрился. Данзо сказал бы, что у него хорошее настроение. Привычно было видеть его таким, когда он, посмеиваясь, выходил от Хокаге, обязательно оглядывался и что-то кидал прежде чем уйти окончательно. Хирузен смотрел куда-то в сторону его плеча, помимо, а Данзо, здороваясь кивком, смотрел прямо в лицо. У Тобирамы очень ровный, прямой нос, на который он почему-то только сейчас обратил внимание. — Здравствуй, — Сенджу кивнул, а Данзо ощутил на себе пытливый вгляд, — мне нужен Шимура. Хирузен удивленно хлопнул глазами, приоткрыл губы, но сказать — ничего не сказал. Тобирама чуть голову покосил в сторону, и тот тут же послушно умыкнул. Данзо был удивлен, не то чуть меньше друга, не то слегка больше, но поднялся: Тобирама вряд ли опустился бы рядом. Он мельком оглянулся, а Данзо прикусил губу, подковырнул торчащий, надоедающий заусенец, и смотреть на Тобираму так близко стало не столь комфортно, как мгновение назад. — Хочу с тобой встретиться, — сказал он будничным тоном, — как ты на это смотришь? Тобирама видел, как у Данзо загорелись глаза. Он еле сдержал порыв заулыбавшись, кричать: отлично-отлично! Но в руки взял себя быстро, решив, что тут не место любезничать, не место для лишних эмоций, которые ему позволяли наедине. Данзо попытался удержать лицо, словно говорил со старшим, с человеком глубоко уважаемым: — Когда? — Сегодня, — серьезно ответил он. — Хорошо. Я буду, — он призадумался, пытаясь угадать, — в семь? Тобирама покивал, позволив себе тонкую, добрую улыбку. Он ушел быстро, на прощание махнув рукой. Данзо огляделся воровато, вспотевшие ладони обтер о штаны, размазывая выступившую у ногтя каплю крови, и старался высмотреть Хирузена. Он выскочил сам, со спины, резко, схватил за руку чуть выше локтя и рывком развернул. Взгляд у него был бешенный, и Данзо, отшатнувшись назад, услышал вопрос до того, как тот слетел с губ: — Что он хотел? Данзо замялся смущенно, язык шевельнулся неуверенно, прилип тут же к небу насмерть, хоть поддевай и отдирай. Он смотрелся совсем растерянным, озирался по сторонам, и никак не мог выбрать какую-то скудную отговорку, только чтоб на правду походила хотя бы издалека. Хирузен оглянул его внимательно снизу-вверх, выпустил все же, пригладил заломы на рукавах от его же хватки и чуть шагнул назад. — Все нормально? — спокойнее спросил он. Данзо кивнул и очень постарался сделать это непринужденно и уверенно. Для собственного спокойствия он, облизнув губу, улыбнулся и присел, осторожно выговорив: — Так что она тебе тогда ответила? У Хирузена от вопроса загорелись глаза и он, мигом забыв о странной встрече, присел, облизнулся, подобрался ближе и заговорил. Данзо попытался расслабленно откинуться, не обращая внимания на колотящиеся в груди сердце, а Хирузену лишь улыбался и кивал. Он не был уверен, начал ли тот рассказ сначала или продолжил, но слышал знакомые факты. Обиделась, дура, ни за что, прости говорит, потому вовсе и не глупая, а он все равно не был ни в чем виноват. Кохару нравятся цветы, желтые, а Хирузен доказывал, что у подсолнухов лепестки красным отливают у основания, никак не желтые они — скорее оранжевые. Данзо сказал, что лютики точно желтые, тихонько и задумчиво, рассуждая больше о том, что у Тобирамы глаза точно красным отливают, а на подходе к его дому лютиков растет целая поляна, которую он высмотрел ещё по теплу. Хирузен оглянулся на его растерянное лицо хитро, оскалился и ткнул под бок: — Ты меня слышишь? Не знаешь, где лютиков найти? Данзо всмотрелся в прищуренные глазки, а Хирузен все продолжал улыбаться, вглядываясь пытливо. Данзо хлопнул губами и покачал головой: — Понятия не имею. Хирузен цокнул, отворачиваясь. Он болтал, а Данзо внимательного взгляда светло-зеленых глаз на себе не замечал. Хирузен обнял его за плечи, в бок потыкал, заставляя изогнуться и попытаться вывернуться из неожиданных объятий. — Ты что ли влюбился? — он сжал сильнее, не давая вырваться, — или просто так ворон считаешь? Данзо посмеялся: он считал не ворон, а часы, скрашивая их бездельем и пустыми разговорами. Хирузену отвечал смехом, искренним, мотая головой. Не влюбился — все куда лучше, чем его, Сарутоби, беготня туда-сюда. Хирузен зажмурился, не верил и, кажется, обижался. Данзо на его обиды было в общем-то плевать, а делиться он не хотел, да и не мог, даже если бы желал. Данзо был уверен, что Тобираме его мало и недостаточно, что ему больше просто необходимо. Данзо не хотел, чтобы Тобирама искал это с кем-то еще, малодушно хотел быть самым-самым одним-единственным. Тобирама не намекал, прямо не просил тем более, а Данзо очень хотелось настоять. Он постарался опуститься на колени раз — его тут же подхватили, как когда-то под руки, но не откидывали, не трепали, а только утянули осторожно назад и к себе прижали крепко. Данзо попытался снова — Тобирама его в поцелуй уводил, и ему точно казалось, что его занимают намеренно. Он шептал в поцелуй, прерываясь на секунды, прежде чем снова Тобирама налегал, Данзо упирался ладонями в грудь требовательно, и смотрел умоляющим взглядом. Тобирама не дурак, Тобирама понимал все и глянул на него, сказал серьезно: — Не нужно. — Пожалуйста-пожалуйста, — заскулил Данзо, — я очень-очень хочу. Он все глядел снизу-вверх, хлопая большими глазами. Длинные ресницы дрожали, а глаза Тобираме показались бездонной зеленой дырой, хоть ничего красивого и увлекающего прежде в цвете его глаз он не видел. Тобираме его порыв льстил, смущал и в конечном счете не очень прельщал. Он отошел, растирая виски, и присел на край кровати. Данзо следом рванул, на пол опустился, и уперся подбородком в колени, чуть улыбаясь. — Научите, — протянул он, — я буду стараться. Правда-правда. Тобирама и не сомневался, что он постарается. Данзо всегда старался, во всем, иногда даже слишком, не видя меры и границ. Он тронул ладонью его щеку, пальцами подцепил спадающую прядь, и уже не знал, как ему отказать. От предвкушения становилось томительно взаправду, сколько бы не хотелось брать на себя эту ответственность. В конце концов он ни к чему не принуждал. Данзо к руке прижался теснее, извернулся и пальцев коснулся губами, оставив краткий поцелуй. Тобирама улыбнулся: пацан смелел на глазах. Данзо воспринял это согласием, но без хотя бы кивка рыпнуться не решился: его приучили к этому, и не было в нем достаточно уверенности для самодеятельности. — Можно? — робко спросил он. — Хорошо, — наконец-то сказал Тобирама, — дерзай. Данзо заулыбался широко и сразу же, как заготовил, потянулся к штанам. Он проигнорировал рваный вздох сверху и попытку что-то сказать, у него уже глаза горели, и для себя он решил, что будет делать, как делал Тобирама, а с остальным разберётся по ситуации. Тобирама смиренно приподнялся, давая себя раздеть, и неотрывно глядел, внимательно. Данзо внимания не обращался, засомневался лишь на секунду, но тут же, облизнув сперва губы, приблизился и резко обхватил головку. Ему с непривычки было странно, но от странности этой он был в восторге, очень старался удерживать какой-то темп и не торопиться. Выходило — сложно, хотелось всего и сразу. Он двигался рвано и, чуть потупив, опустился совсем низко, пропуская член глубже. Он крупно вздрогнул от неожиданности, оторвался, чувствуя, что внутри будто судорогой свело. На глазах выступила пара капель. — Тише, — ласково позвал Сенджу, — не пытайся сразу целиком, вывернет же. — Правда? — он удивленно вскинул брови, в словах слыша лишь несуразную страшилку. — Хочешь проверить? — он криво улыбнулся. Данзо резво замотал головой, опускаясь снова. Тобирама погладил его по голове ободряюще, но комплиментами сыпать еще не был готов. Данзо чувствовался умилительно-неопытным, но ожидаемо прилагал все силы. Это было ценно, забавно и искренне, Данзо еще не умел все делать по-привычке и не думая, и от того все казалось слишком по-настоящему. Данзо провёл резко, царапнул, и Тобирама еле слышно прошипел. — С зубами аккуратнее, — негромко сказал он, проглаживая шею, — все равно задевать будешь, но постарайся нежнее, — Данзо сдержал порыв кивнуть, но задвигался аккуратнее, — ты только дышать не забывай. Тобирама усмехнулся напоследок и постарался расслабиться. Шимура молодец, слушался и подчинялся, не перечил и пытался, Тобирама видел, очень пытался сделать все, как нужно. А смотрел он, не отрываясь. Иногда поглаживал пальцами шею, касался лица. Данзо поднял на него взгляд, выпуская, чуть смущенно покосился на руку и спросил: — Почему вы смотрите? — Потому что мне нравится на тебя смотреть, — он огладил щеку ладонью, нежно улыбнувшись. — У меня получается? — Тебе честно сказать? — Тобирама усмехнулся, а Данзо лишь неловко кивнул, — твои старания заслуживают похвалы. А теперь поднимись. Хочу тебя поцеловать. Данзо сперва улыбнулся, потом замотал головой. Он ответа не дожидался и ловко взял в рот, втянул, довольный. Тобирама рвано вздохнул и перечить не стал. Данзо его молчание польстило, он с рвением продолжал, сумбурно припоминая все, что можно сделать. Он старался и так, и так: то всасывал, то отдалялся и облизывал, то рукой двигал, то пытался снова впустить глубже. Он только пытался, выходило не слишком ладно, да и было страшно. Тобирама его рвение замечал, негромко сказал: — Расслабь горло, — шея под пальцами резко напряглась, — все в порядке, я не буду толкаться. Расслабь и попытайся сам. Только не резко, аккуратно. Не торопись никуда. Данзо слабо понимал, как вообще горло можно расслабить. Ему было жарко и очень хотелось протереть лоб, но вместо он это самое расслабленное горло попытался изобразить и опускал голову медленно, казалось, даже слишком. Он пропускал в глотку, ожидая снова мерзкой судороги, дрогнул, хоть все было не столько плохо. Волосы легко пригладила рука, вкрадчивый голос произнес: — Молодец. Это нормально, придется потерпеть, — прикосновение успокоило, а стон, когда непроизвольно сжалось горло, приободрил, — выпусти теперь. Он отдалился послушно, роняя слюни. И без того взмок весь, теперь и слюни натекли, а из глаз в довесок катились слезы. Данзо понадеялся, что выглядит хоть сколько-то умилительно и привлекательно, а не жалко. Тобирама улыбнулся, смазал пальцем слезинку. — Я продолжу? До конца? Тобирама кратко кивнул. В его представлении все могло быть куда хуже, но оказалось более чем мило и прилично. Он все еще хотел Данзо поцеловать и думал, что сегодня он, пожалуй, может задержаться у него подольше, чтоб не надумывал лишнего, чтоб брошенным не чувствовал. Тобирама пытался парню намекнуть, прямо сказать, но тот, подобно ему отмахнулся. Он плюхнулся назад, дышал часто, а тот кокетливо забрался на кровать, пощекотал бок, заставив вздрогнуть и улыбнуться лениво, лёг рядом, пристроив голову на груди. Тобирама нескладным движением, словно без охоты, его приобнял и голову подтолкнул, чтобы наконец-то поцеловать. Тобирама хотел прерваться только чтобы спросить, чего он хочет сегодня. Данзо прильнул к нему сразу после, побоявшись упустить то мгновение, когда это будет вполне естественным и приличным. Он уткнулся в грудь, приобнял, выдохнув шумно, и сделал вид, что все произошло случайно, по наитию. Он не хотел подниматься, не хотел даже одеться, хоть и прохлада на разгоряченное тело ложилось ощутимо. Когда Тобирама поднялся сам, он еле сдержал разочарованный вздох, поднялся тоже, рыская по комнате взглядом нехотя. Очень хотелось, чтобы одежда вдруг пропала, а предлог остаться — появился. Тобирама скинул покрывало, нырнул под него и, улыбнувшись, похлопал рядом с собой. Данзо потупил взгляд секунду и торопливо приблизился, запрыгнул к нему, подбираясь под бок. Он щурился, улыбался, когда его губы коснулись лба. Данзо лежал на груди, водил пальцами по животу и очень хотел поговорить. Ему хотелось болтать с Тобирамой всегда, но он сомневался, что сможет вести интересную беседу. Тобираме сейчас говорить хотелось тоже. Он неторопливо перебирал пальцами, слегка касаясь плеча. Ему надоели неловкое хлюпанье, немые просьбы и молчаливые хлопки губами. — Так вы с Сару друзья детства, верно? — осторожно спросил он. — Наверное, — Данзо вывел закруглившийся узор пальцем на животе, — да, вроде того. — Он хороший парень. Надёжный. Данзо угукнул прохладно, с налетом презрения не то к другу, при мысли о котором он обычно цыкал, не то к самому Сенджу. Ему совершенно точно и без сомнения казалось, что вести разговор о Хирузене голыми — слишком, к тому же не к месту. Атмосфера никак не располагала, а ему захотелось уйти подальше от разговора, Хирузена и этой комнаты. Он облизнул губы, и негромко сказал: — На самом деле, у меня просто больше нет друзей. А Хирузен… он Хирузен. Тобирама фыркнул, кажется, насмешливо, неторопливо разворачиваясь на бок. Данзо сполз с него, неловко поворочался, место под собой проминая и очень не хотел поднимать взгляда. Тобирама уставился прямо на него, близко слишком, от чего становилось неловко. Его взгляд скользил по лицу живо: то вниз, то выше, он иногда моргал, расслабленный и неторопливый. — Ты можешь быть со мной откровенным, — сказал он, потянувшись пальцами убрать с лица спадающую прядку. — Вы надо мной посмеётесь и только. — С чего ты взял? Данзо развернулся на спину, ускользнув от взгляда, натянул одеяло повыше и разглядывал потолок. С ним редко общались на равных: взрослые и ровесники, в целом смеялись все и всегда, словно он был первый шутник. — У меня ощущение, — неуверенно начал он повторять озвученную когда-то себе самому мысль, — что у меня нет друзей, близких нет тоже. Я никому не нужен, а Хирузен он со мной с детства, да. Поэтому я за него держусь. Он терпит меня, а я его. Мне кажется, что дружба должна быть другой, искренней и честной. Но на большее я вряд ли могу надеяться. Он закончил, и вслух произнесенное откровение, которое очень хотелось кому-то сказать, самому показалось детским лепетом, несерьезным и неоправданным. Тобирама вздохнул, а Данзо стало стыдно до слез. Тобирама был удивлен больше тем, что слова его вдруг перестали походить на несвязанные обрывки, из которых смысл приходилось вылавливать самому, по кирпичикам собирая фразы. Данзо мог и умел выражаться стройно и ёмко. — Я тебя понимаю, — сказал он, — но всегда есть люди, которые смогут тебя услышать. И выход есть всегда, если не лучший, то хотя бы какой-то, — он помолчал, но все же добавил, — к тому же, с Хирузеном вам хотя бы весело. — Не хочу с вами об этом, — отвернулся он. — Не выходит у нас разговора по душам, — выдохнул Тобирама. — Простите, — шепнул он, — это моя вина. Данзо выдохнул тяжело и заворочался, надеясь под одеялом скрыться с головой. Крепкие объятия удержали его раньше, следом зубы, игриво щелкнул сперва, обхватили ухо. Он вздрогнул и улыбнулся смущенно, подался назад. — Как же ты живешь? Неуверенный в собственных словах, извиняешься за каждое. Кто будет верить тебе, если ты сам себе не веришь? Сомневаться нужно в других, а не в себе. — С чего бы вы решили меня воспитывать? — с укором спросил он. Тобирама удивлённо вскинул брови, но промолчал на дерзость и извиняться за настойчивость не стал. Диалог выходил натуженный, а он все никак не мог подобраться ближе и выбрать тему безобидную. Когда он смотрел на Данзо, ему становилось интересно, что творится в его маленькой головке, хоть он был уверен, что большую часть его мыслей составляется трепетание «Тобирама Сенджу». Тобираме хотелось знать что-то кроме. Угадывать ему надоело, потому он сказал прямо: — Может ты хочешь обо мне что-нибудь узнать? Данзо заворочался воодушевленно, развернулся к нему лицом, улыбался довольно. Широко раскрытые глаза бегали туда-сюда, а язык задумчиво обводил губу. Он моргнул пару раз, улыбка вдруг спала и он спросил: — Почему вы меня ещё не выгнали? Тобираме сразу же захотелось хоть бы в шутку наперекор сказать, что тот и правда засиделся и пора бы ему и честь знать, но этот невзрослый, язвительный порыв он переборол. Раскрывать правду не хотелось никак, а обманывать не хотелось сильнее, поэтому выдал легкую полу-ложь: — У меня не было планов на вечер, кроме встречи с тобой. Я подумал, что ты не против задержаться. Данзо снова заулыбался. Он сумбурно перебирал вопросы, и знать о Тобираме ему хотелось самую малость, не больше, чем все до последней мелочи. Хотел знать, какая еда ему нравится больше и почему белье, на котором они лежат, фиалковое, над чем он обычно смеётся, а что не любит, и откуда пошли слухи, что он квартал Учих всегда обходит стороной. Тобирама терпеливо молчал, снова рассматривая лицо. Каждый раз, когда взгляд его опускался ниже носа, Данзо становилось неуютно, но он виду старался не подавать, продолжал размышлять о своём. — Так какие вам нравятся люди? — медленно выговорил он, прищуривая глаза. — Верные и честные, — ответил он сразу же, а Данзо разочарованно насупился, — невысокие и темноглазые, — исправился Тобирама, — которые хорошо шутят и мало обижаются. Данзо каждое слово на себя примерял. Невысокий — нет, не подходит, себя он привык считать роста среднего; темноглазый — возможно, цвет глаз у него не очень приметный; а вот шутил он скверно, так говорили все и повторяли, что Данзо шуток совсем не понимает; зато обидчивым он не был, воспитан был так, что обижайся — не обижайся, а улыбаться продолжай и настроения никому не порть. Быть может его улыбке никто не верил, но вопросов лишних не задавал и никогда не извинялся. — Я не люблю, когда слишком много говорят, — сказал он, подумав, что это совершенно к месту, — меня очень утомляет. — То-то ты в штабе вечно как пришибленный ходишь, — улыбнулся Тобирама. Данзо улыбнулся тоже, хоть не совсем понял смысла фразы. Ему нравилось, когда Тобирама улыбался: он смотрелся очень дружелюбным. Данзо расслабился и говорить с Тобирамой ему нравилось. Он внимательно слушал, отвечал и все улыбался-улыбался ему. Данзо впервые собирался не в тишине, некомфортной и одинокой, а продолжал отвечать на вопросы и посмеиваться, влезая в ворот водолазки. Тобирама провожал его до самой двери, прощался тепло, положив руку на плечо, чуть сжимал, гладил, и даже оставил у брови мимолетный поцелуй. Дверь за ним закрылась легко, а Данзо шёл сначала быстро, потом вприпрыжку, довольный и счастливый. Время детское — чуть было за девять, и он думал, что было можно и к Хирузену зайти, напросившись на припозднившийся ужин. И Данзо, наговорившийся, готов был сколько угодно слушать его, особенно, если рот был бы занят едой, заботливо приготовленной его матерью. Но Хирузен, кажется, собирался к Кохару и так рано едва ли от неё уйдёт, не уйдёт ведь, пока не выгонят. Гнать его оттуда редко кто-то хотел. Вспомнилось о нем лишь когда он проходил мимо той самой поляны, где пожухлые цветы только напоминали то буйство желтого, которое было летом. Данзо подумал, что пара засушенных травинок неплохо легла бы в дневник и обломал кустик, обещая себе вернуться сюда весной, когда те снова зацветут. На подходе, в темноте на собственном крыльце он разглядел невысокую фигуру. Та настойчиво постукивала дверь, следом ударила сильнее, не церемонясь, и он ускорил шаг. Он был почти рядом, когда дверь в завершении пнули, резко оборачиваясь. Данзо расслышал знакомый бубнеж-ругательство под нос, а Хирузен, легок на помине, крупно вздрогнул, увидев Данзо перед собой. Испугался сначала, выругался снова, и только после признал его. — Ты зачем мне дверь пачкаешь? — Данзо протиснулся мимо, наугад смахнул с дерева грязь, — дверей что ли чистых по деревне мало стоит? — Ты где был? Я полчаса добудиться пытался, а ты шляешься где-то, — раздосадовано сказал он, — ты мне нужен. — Я гулял, — Данзо открыл дверь, и вошёл, не приглашая друга, тот сам увязался следом, — что с тобой? — Кохару, — простонал он, плюхаясь на кровать, как на свою. Данзо, не сдержавшись, раздраженно вздохнул. Слушать молчаливо приготовился: Хирузену ни команда, ни позволение не нужны, он сам начинал, иногда с самой середины, словно Данзо предысторию обязан был знать. Он раскрыл лежащую на столе чёрную тетрадь, вложил в неё неприглядные цветы, и схлопнул деловито, возвращая на положенное место. — Что за мусор? — вдруг раздалось над ухом, — увлёкся травничеством? Кого приворожить хочешь? Или убить? Данзо вывернулся, неловко поежился. Убить Данзо сейчас хотел только Хирузена за надоедающие вопросы, и лучше бы он поскорее занял свой мозг и язык размышлениями о глупости подружки или спросил, как у Данзо дела. Данзо бы не ответил честно: настроение у него было приподнятое, но слегка удручало, что он ни в тишине посидеть не выйдет, да и еды он не увидит, зато сытым по уши останется рассказами. — Будешь много болтать, приворожу к тебе весь клан Акимичи. — Прямо весь? — Хирузен вытаращил глаза, — а сможешь? Там же каждый за двоих пойдёт! — Ради тебя постараюсь, — оскалившись, ответил он. — И даже Торифу? — Его в первую очередь. Хирузен показательно зафукал и отвернулся. Данзо решил, что перепалку он выиграл. Он плюхнулся на узенькую кровать, опираясь на стену, и не успел подобрать ноги, как на колени легла чужая голова. Данзо опешил и не мог решить, куда руки деть, потому сцепил их неловко и аккуратно спросил, что же снова приключилось с неугомонным Хирузеном. — Да ничего! Достала она меня просто. Хочется поговорить с человеком, который видит дальше своего носа. Девчонки все такие глупые, верно? Данзо усмехнулся, согласился, хоть в девчонках совсем не смыслил, и опустил-таки ладонь на его грудь сковано. Он знал, что стоит чуть-чуть подождать, кивнуть еще пару раз и Хирузен наконец-то разразится и перескажет весь спор и претензии, а он только согласится привычно со всей этой тирадой. Данзо клевать начал через час, через два глаза уже слипались не на шутку, и он улегся сам, сворачиваюсь клубком, в одеяло кутался и Хирузена пинал, сталкивая на пол. Он сопротивлялся резво, не то из вредности, не то действительно спать собирался улечься рядом, не то хотел Данзо самого согнать на футон. Держался уверенно, сползать никак не собирался, и места нарочно занимал слишком много. Данзо лягнул его особенно сильно, и тот на пол повалился, только голова вынырнула из-под бортика кровати. Он уставился прямо в глаза, всполошенный, но улыбающийся, а у Данзо один глаз уже крепко спал. Хирузен поднялся, потирая спину, успел пожаловать, что полы у него невозможно пыльные да и жесткие к тому же. Данзо угукнул, прикрывая глаза, и натянул одеяло до носа, пробубнив, что футон где найти — сам прекрасно знает, а он уже спит. Хирузен потише себя вести не постарался, хлопал дверью, шумел бесстыдно, но Данзо это не мешало, только, засыпая, он думал, что лучше бы под боком сопел не Хирузен, а кто-нибудь другой. Данзо будили толчками грубыми и протяжным, настойчивым воем о голоде. Он понимал смутно происходящее, отбивался, как мог: руками отбирал одеяло, ногами отталкивал нападающего, гундел, отговаривался и очень хотел поспать еще минут с пяток, с десяток, а лучше лишние пару часов. Хирузен дернул одеяло резко, отнял насилу, чуть было не утащив сонное тело следом, но Данзо встрепенулся вовремя, присел, протирая заспанное лицо и Хирузена буквально ненавидел, желая ему всех возможных мук, а сонная голова на такие выдумки оказалась очень легка. — Нет у меня еды, — протянул он, поднимаясь, — знал, к кому шел. — Знал, — он подцепил его под руку, — пойдем поэтому ко мне. Мама еще не успела на стол накрыть должно быть. Данзо невольно улыбнулся и мигом простил Саруботи все прегрешения, большие и маленькие, забыл о попачканной двери и о посягательстве на его кровать, к тому же он честно за собой прибрал, пусть бы и футон не сложил как было, а затолкал, запихал на место ногами. Данзо спорить был готов, что едой мамы Хирузена вполне можно добиться общего мира, заключить множество договоров и удачных сделок. Он точно никогда не оставался к ней равнодушен, и встречали его там почти своим, почти родным, делясь семейным теплом и давая ощутить хотя бы минутно родительскую заботу, которой сам Хирузен был часто недоволен.