Зов пустоты

В голову приходят бытовые вопросы, продолжающие основной. Почему его привезли домой, а не бросили где-нибудь в подворотне? Откуда им известен адрес? Им или ему? А может, ей? Может, это сильная, мощная женщина; из тех, которые останавливают коня, тушат пожар и так далее. А может, он просто бредит. Поморгав, Чон шагнул на кухню и в миллионный раз прислушался к звукам в квартире. Всё ещё ничего. Его действительно просто привезли домой и оставили на футоне. — Что за сомнительная забота… — храбрясь, бормочет Чонгук, подходя к холодильнику и изучая послание внимательнее. Почерк по двум словам не проанализировать, но Чону кажется, что записку написал не рядовой, а кто-то важный. Не просто исполнитель, а начальник. Зачем ему это — другой вопрос. Его Чонгук себе не задаёт. Зачем? Чонгук берёт рукоять, вытаскивает, смотрит на лезвие. Бумажка падает вниз, но на неё плевать, сознание останавливается на ноже и на том, что им можно убить. Кого-то или себя. Чон снова замечает, что его знобит, но мысль, гадкая, въедливая, мерцает в сознании: «Этим ножом ты можешь прекратить свою жизнь, ты справишься, сделай же это». Зачем, почему именно сейчас? Чонгук не знает, но нож всё-таки откладывает. Эти позывы были у него так много раз, что он уже привык к ним и не пытается от них избавиться. Впрочем, сейчас у них даже появилось чуть больше причин. Теперь дело не только в бренности существования или в скуке, с которой невозможно справиться, но и в том, что рано или поздно мафия, эти Аминалис, его непременно убьют. А зачем ждать, когда можно решить всё сейчас? — Но для чего-то же я столько прожил, — говорит себе Чонгук. Это объяснение ему не нравится, но дело не в том, что в нём нет смысла, а в том, что не понравится никакое. И к этому он тоже привык. Чон наклоняется, берёт бумажку, осматривает. Просто листок, но Чонгук зачем-то подносит его к носу и делает глубокий вдох. Еле уловимый запах мужского парфюма. Или унисекс — Чонгук не разбирается, но этот запах ему нравится, как будто он не должен ассоциироваться с опасностью. Он не ассоциируется ни с чем, ни с кем, даже с человеком, который касался этой бумажки. Она просто появилась тут. С этой установкой Чонгук просто выкидывает бумажку в мусор, потом моет нож, вешает его на магнитную полоску рядом с раковиной. Смотрит несколько секунд, затем поправляет и возвращается в комнату. Удивительно спокойно, даже равнодушно. Мозг блокирует всё плохое, что с ним произошло, и сосредотачивается на главном: наркотики зло, но они тебе нужны. — Пора бросать, ты же собирался, — шепчет Чонгук, словно боясь, что кто-то его услышит. Он сам, например. Он включает ноутбук, чтобы позаниматься. Сомнений в том, что отвлечься от мафии не получится, нет, но ещё сильнее пугает власть ломки. Чона знобит снова и снова, он думает завернуться в плед и переместиться на футон, но не двигается. Странный голос в голове что-то велит, но Чонгук не понимает его. Это что-то неважное, оно не стоит его внимания. Но Чонгук всё-таки берёт ноутбук, зарядку, достаёт из шкафа плед, идёт на кухню, заваривает чайник, делает чай, устраивается на футоне и сразу принимается на работу. Меняя положение, садясь, ложась, выворачиваясь так, чтобы отдохнули затёкшие части тела, Чонгук пишет несколько часов, не отвлекаясь ни на что, кроме короткого обращения к поисковику. Тоже для работы — ничего лишнего. Чонгук не замечает, что стемнело, и включает свет на автомате. Быстро встаёт, щёлкает выключатель, готовится сесть обратно, но вдруг замирает и смотрит на холодильник так, словно видит его впервые. «Не шуми». Записки там больше нет, но Чонгук её видит. Что она значит? Об этом он ни разу задумался, но сейчас в памяти всплывает детство. Он и старшая сестра прячутся в шкафу, слыша, как разгневанный отец ходит по квартире в их поисках. Они точно знают, что их найдут, но не пытаются сбежать, а просто сидят и ждут, когда это произойдёт. «От вас слишком много шума!» Вопил отец, когда они, смастерив бумажного петуха, стали шутливо кукарекать, словно он живой. Чонгук стоит несколько мгновений, осматривает кухню пустым взглядом, снова ставит чайник. Тяжесть в груди отзывается физической болью, и он трёт её, вдруг вспоминая, что ничего не ел. И не хочет. — И потом ты удивляешься, что к тебе пристают из-за того, что ты тощий. Попробуй пожрать для начала. Чон открывает холодильник. Пусто. У него есть деньги, но обычно ему просто не нравится ходить за продуктами, думать, что приготовить, чем бы ему хотелось перекусить. Это базовая потребность организма — потреблять пищу, — и она раздражает. Но он всё равно подходит к холодильнику пару раз в день, чтобы в очередной раз увидеть лишь газировку или еду на вынос, которую он не смог съесть за один раз. Но сейчас там нет и этого. Откуда там могло что-то появиться, если он голодает? Добровольно отказывается даже от такого примитивного удовольствия, как вкусная еда. Можно было бы кого-нибудь нанять; диетолога, просто помощника — того, кто будет выбирать вместо него, но Чонгук врёт себе, что не хочет никого пускать в своё убежище. Оно только для него. Но теперь о нём знает мафия. «Не шуми», — говорит в голове голос, но не его, а того, кто сказал, что наркотики зло. Чон почему-то не сомневается, что записку написал он, тот человек, которого он, скорее всего, никогда не увидит. И хорошо. Хорошо же, верно? Аппетита нет, но Чон уговаривает себя заказать доставку, а следом думает: зачем? «Замори себя голодом и дело с концом». Какое дело — чёрт знает, но Чон берёт телефон, открывает приложение, которое использует для этих целей чаще всего, выбирает первый ресторан в списке и нажимает «повторить прошлый заказ». Не сосчитать, сколько раз он выполнял этот ритуал, но обычно он не приносит никакого удовлетворения, а сейчас почему-то успокаивает. Может, потому что возвращает к тому, что в его жизни ничего не изменилось из-за стычки с мафией. Он ничего не видел, не слышал, не знает. Видимо, они тоже так решили — поэтому не стали его убивать. В понедельник утром Чонгуку кажется, что он почти ничего не помнит. Смутно мелькают картинки субботнего вечера, но они настолько далеки от настоящего, от его обычной рутины, что Чон не думает о них. Если бы только не тремор, плохой сон и тошнота. Но суббота в этом не виновата, виноваты те, кто не дал ему купить наркотики. — Ну и ладно, я смогу с этим справиться, — говорит он, входя в здание работы, здороваясь с охраной и поднимаясь на четвёртый этаж. Когда-то он уже пытался бросить. Пытался проявить силу воли, доказать себе, что действительно может, если захочет. А потом быстро убедил себя, что действительно может — просто не хочет. Ведь цифры и отчёты такие податливые, только когда он закинется одной таблеткой с утра — начнёт свой день правильно — и, если что-то срочное, ещё в обед. Максимальная продуктивность, которой не добиться без таблеток. Но вот если бы он захотел… Сейчас Чонгук не хочет, но убеждает себя, что надо. Это было предостережение. «Не суйся». Иногда в жизни наступает момент, когда не мы выбираем, что будет с нашей судьбой дальше. Что бы ни говорили мотивационные ораторы, не всё зависит от нас. Работа не идёт. Чонгук постоянно отвлекается на звуки, на температуру, которая, как ему кажется, меняется так, словно ребёнок играет с кондиционером, на проходящих мимо его стола людей. Всё раздражает, но больше всего — собственная беспомощность. — Если они такое уж зло… — пытается рассуждать Чонгук, но сразу сбивается. Он не хочет продолжить и оправдать себя, чтобы вернуться в какую-нибудь старую точку и купить хоть что-нибудь, чтобы утолить жажду, успокоить сознание, которое бессистемно скачет с темы на тему. — Ты что-то сказал? — спрашивает кто-то сбоку, но Чон не тратит даже мгновения, чтобы задуматься над вопросом и над тем, кто его задал. Плевать на всё. Ему нужны таблетки. Не для того, чтобы перестало знобить и тошнить — он готов потерпеть, это не так уж и сложно, — а для того, чтобы получать удовольствие от жизни и не думать о том, что повеситься на уродливой люстре, свисающей с потолка — неплохая альтернатива ножу или голодовке. Только они, прекрасные кремовые таблетки, помогут спастись от любых тревог. Или какие-нибудь другие. Главное — таблетки. Ничто другое, только они. А если по дороге его убьют — пускай. Главное — добраться до таблеток и утешить свою душу. И тело, если уж на то пошло. Едва часы показывают 18:00, Чонгук встаёт и направляется на выход. Работал он отвратительно, но его утешает то, что завтра всё изменится. Он примет своё лекарство, жизнь снова обретёт смысл и вообще всё станет лучше. «Всё будет хорошо», — говорила ему когда-то сестра. Вряд ли кто-то из них в это верил или понимал, что значит это «всё» и каким вообще бывает «хорошо». Просто фраза для утешения. Пустая, набившая оскомину и из-за этого не имеющая никакого значения, но молчать не принято, поэтому говорят такие вещи. — Все будет хорошо… — говорит себе под нос Чонгук, а потом думает, что пора бы отучиться от привычки разговаривать с собой вслух. Пару раз ему уже пытались ответить, и это всегда очень неудобно — что с ним пытаюсь говорить. Чон выходит на улицу и идёт. У него нет определённого маршрута, он просто решил пройтись по старым точкам и остановиться, если не сможет уговорить себя пройти мимо. Он точно знает, что не пройдёт, а остановится, назовёт кодовую фразу, получит заветный пакетик (хоть и не такой заветный как тот товар, который теперь не найти), вернётся домой, примет сразу пару штучек, чтобы насладиться лёгкостью за несчастные два дня без таблеток, и завтра уже не вспомнит о том, как невыносимо плохо ему было сегодня. «Но наркотики — это зло. Ты обещал запомнить», — повторяет Чон, пряча подбородок в огромном вязаном шарфе. Он всё ещё помнит, но жажда громче страха. Она существует сейчас, в этом моменте, а страх остался в вечере субботы, когда Чонгук боялся смерти, как никогда и ничего прежде. Голос, пистолет, зелёная дверь, беспомощность и ужас — сейчас всё это не работает. Но его могло бы остановить что-нибудь другое. Например, ненависть к себе, которая возникает, когда эйфория наркотика рассеивается, и лёгкости на смену приходит обыденность. Чон ведь верит, что сможет бороться, верит, что способен победить. Стоит ли оно того? Каждый раз Чонгук отвечает, что зависимость — гадкое, мерзкое чувство, но потом снова ломка, он снова сдаётся и всё повторяется. — К чему… — начинает Чон, но тут же замолкает. В толпе никто не услышит его, не заметит обращённой ни к кому речи, но он же собрался изменить хоть что-то, а с этим справиться проще, чем с наркотиками, можно начать хотя бы с этого. «К чему я это вообще? К тому, что всё это опять неправильно, но у меня нет выбора?» Выбора, пожалуй, действительно нет, но в голову приходит забавная мысль: если бы он был не одинок, справиться с этим (да и вообще с чем угодно) было бы значительно проще. Но Чонгук привык к тому, что он всегда один. Всегда был и будет в одиночестве. Никого нет на его стороне, со всеми проблемами он вынужден справляться самостоятельно. И даже если бы кто-то появился, Чон бы просто не знал, что делать с этой непонятной помощью, которой у него никогда не было. Минджу, сестра, бросила его, едва появилась возможность сбежать, и с тех пор, долгие девять лет, они не виделись. Родственные связи перестают что-то значить, если ты борешься не за любовь мамы и папы, а за выживание. Они могли бы объединиться против общего врага, но как-то не сложилось. Каждый думал только о себе. Некстати вспомнился аромат послания. Может, Чонгуку только показалось, что там что-то было? Вряд ли неизвестный так надушился, чтобы запах остался на бумажке. Или нет? «Наркотики уничтожают логику», — вздыхает Чон, глубже пряча руки в карман. Хочется спрятаться от мира, но мир напоминает о себе снова. Вибрирует телефон, Чонгук достаёт его немедленно, спешит отвлечь себя хоть на что-то. И видит сообщение с временем и адресом. Чонгук перечитывает его несколько раз. Номер не в списке контактов. Что это значит? Наверное, ошиблись. Удовлетворившись этим выводом, Чон кладёт телефон обратно в карман, но через несколько шагов снова достаёт и останавливается. Нет, это не совпадение. В его жизни перестали возникать совпадения, когда в ней появилась мафия. Оснований для такого вывода нет — Чон просто чувствует этот посыл вселенной и догадывается, что номер принадлежит кому-то из Аминалис. «Решили добить? Зачем отпускали тогда?» — со злобой думает Чонгук, отходя к скамейкам и садясь. Надо понять, что делать дальше, но мысли снова путаются. Эпизод чистоты и прозрачности размышлений чередуется с запутанностью и апатией. Ему просто нужны таблетки, а не все эти загадки и походы куда бы то ни было. Разве он так много просит? Чон читает сообщение снова. Времени до назначенного срока у него полчаса, ехать всего пару остановок на метро, но зачем же ему вообще что-то написали? Не проще ли было похитить его, отвезти на окраину и прострелить череп? Зачем так сложно? Или сложно кажется только из-за общей спутанности мыслей? Чонгук не понимает, но послушно идёт к метро, спускается, едет, больше не пытаясь угадать, что его ждёт и задаваясь старыми вопросами о том, откуда мафия знает его адрес и телефон. Наверное, даже имя? Впрочем, их ресурсы наверняка позволяют выяснить любую информацию, но зачем, зачем им это? Вряд ли Чонгук — ценный сотрудник, который может кому-то пригодиться (даже, пожалуй, себе), но мафия, похоже, решила как-то иначе. Почему-то снова в его пользу.