Зов пустоты

Чон прибывает на место и смотрит на часы. Сколько-то, Чонгук не может уловить. Мутит. Страх, впервые за последние сутки реальный, яркий, голодный, сковывает тело. «Зачем ты приехал? Почему не попробовал сбежать? Хочешь, чтобы тебя убили? Ничтожество. Своих сил не хватает — решил на других переложить?» — ругает себя Чон, осматриваясь. Ему почему-то казалось, что его уже будут ждать, но на верхнем этаже недостроенного здания пусто. Даже охраны не было — Чонгук спокойно обошёл ограждения, лишь теперь задумавшись над тем, куда и зачем он пришёл. Но ответов нет. Мутит. Куда-то, зачем-то. Просто пришёл, потому что велели. Из него получился бы хороший исполнитель, но обычно он не такой послушный. Может взбрыкнуть, поспорить, но сейчас не хочется ничего. Ему отчаянно нужны таблетки — быть живым Чон может только с ними. Он становится посередине и чего-то ждёт. Недолго. Блуждающий взгляд тянется к краю. Чонгук не подходит, но тот манит глянуть вниз, оценить… перспективы? Далеко ли лететь, если его решат убить так, больно ли падать. Его пугает не сам факт возможной смерти, в руки которой он добровольно пришёл, а мучения, которые он может пережить, прежде чем сделает последний вдох. Чонгук борется с извращённым любопытством не больше минуты, а потом всё-таки делает шаг к краю. Один, второй, третий. Сердце ускоряется, в голове появляется идея, навязанная ситуацией: они не будут тебя убивать, ты сделаешь это сам. Под их давлением; сейчас или чуть позже. Тебе просто показали неплохое место. Чон подходит к самому краю — следующий шаг был бы в воздух — и смотрит. Уродливые металлические прутья, строительная грязь, какая-то глина, песок, что-то тёмно-серое. Он отворачивается, чувствуя какую-то безысходность. Когда-то здесь были люди, они работали, строили жильё или очередной торговый центр, а сейчас это место заброшено и никому не нужно. Но, может, Чонгук просто чего-то не понимает? Почему ему назначили встречу именно здесь? Может, это здание Аминалис, специальная площадка, чтобы избавляться от лишних людей? Много ли несчастных замуровано в стенах недостроенного здания? Много ли их ещё будет? Станет ли Чон одним из них? Позади слышится какой-то шорок, Чонгук резко оборачивается. Всё ещё никого. Показалось? А может, он приехал слишком рано? Смотрит на время, заставляет себя увидеть, что встреча была назначена на половину седьмого, а сейчас уже без пятнадцати. Он смотрел в пустоту минут двадцать, но её зов оказался не так громок, как звуки жизни. Может, это розыгрыш? Не было перестрелки в мастерской, просто Чимин, человек, почти ставший его другом, решил над ним подшутить. Но в этой версии было так много дыр, что Чонгук даже не начал их перечислять. Никаких розыгрышей, всё серьёзно, просто он чего-то не понимает. «А ещё я так и не дошёл до таблеток», — мелькает в сознании, а потом в ушах звучит осточертевшее «Наркотики — это зло, малыш». Такая же бестолковая фраза, как и «всё будет хорошо». Тоже пустая, просто заела. И ещё этот чёртов «малыш». Кто и почему назвал его так? Вряд ли в этой фразе была отсылка к возрасту, скорее к положению в принципе. А ещё к ситуации: жертва и охотник. Чонгук, кажется, никогда в своей жизни не был на месте охотника. Чон возвращается на центр этажа, но стоит лицом в сторону края. Он больше не манит — любопытство удовлетворено, — но и не пугает. Ничего не пугает, кроме того, что он так и не сможет купить хоть немного таблеток, чтобы облегчить спутанность мыслей. Проходит ещё пять минут. Может, десять. Чонгук не смотрит на время, оно его не интересует. Он смотрит перед собой пустым взглядом и пассивно ждёт, когда что-нибудь произойдёт. В этом вся его жизнь — ждать и не выделяться. Самая простая и безболезненная стратегия. Конечно, если прижмёт, он сможет что-то сделать, но для этого нужна мотивация, нужны силы. А для того, чтобы они появились, нужны таблетки. «Но как-то же ты жил без них? Как?» Чонгук ни за что не вспомнит, когда и как это было. Как-то. В прошлой жизни, из которой он помнит лишь по несколько сцен в год, и те ничего не значат и ни на какие вопросы не отвечают. Что-то про работу, квартиру, в которую он въехал, когда появились первые деньги, хостел, где государство снимало ему койку, пока ему не исполнилось 18. Есть ещё мерцающие воспоминания о детстве, матери, отце, немного о сестре, но Чонгук старается не думать о них. Добровольно выкидывает целые куски воспоминаний, чтобы не задумываться над тем, куда катится его жизнь. Никуда — жизнь как жизнь. Она ему даже в какой-то степени нравится, ещё бы таблетки… Снова шорох позади. На этот Чон не успевает обернуться. Удар по спине ставит на колени. Чонгук низко опускает голову и теперь не оборачивается осознанно — боится, что увиденное лицо мучителя будет стоить ему жизни. А потом ещё удар, чуть ниже затылка, и сознание выключается. На этот раз Чон приходит в себя быстрее. Ему кажется, что почти сразу, но точно сказать невозможно. На голове мешок, руки связаны, его куда-то везут. Удивительное спокойствие, с которым он не шевелится, лишь прислушивается к звукам вокруг, пытаясь понять, что происходит, пугает даже Чонгука. Он никогда не считал себя хладнокровным, никогда не демонстрировал чудеса выдержки и вздрагивал на страшный моментах в фильмах. Может, в заторможенности виноваты наркотики? Вернее, их отсутствие. — …ресов не хватает, я всё собрал уже… — слышит Чонгук рядом, на соседнем сидении. Непонятный лексикон. Добавляется второй голос: — Стукни вечером, возьми, у меня, что есть. Но кор ляпис не ищи, я вчера ночью полкарты обошёл, чтобы последние собрать. — Да не, мне на Фишлю трава нужна. Деда-то я давно качнул. Чонгук непонимающе сдвигает брови и едва не дёргается. О чём они говорят? Вдруг это какой-то шифр, в котором они обсуждают, как убьют его? А если нет? Это какая-то игра? Странная мысль приходит. То есть, мысль обыкновенная, но какая-то неправильная, неестественная в данных обстоятельствах: даже такие люди, члены мафии, играют в игры, живут свою обычную жизнь, которая может быть далёкой от преступлений. У кого-то дальше, у кого-то ближе. Но все люди, в сущности, одинаковые. Или он просто бредит. — Думаешь, надолго вырубился? Болтовня ни о чём (так всё звучит для Чона) прерывается этой фразой человека без лица и тела. Но Чон представляет его невысоким и худым. В противовес второму; тот кажется Чону крупным, мощным, тем, кто выбирает силу, а не разум. — Понятия не имею, но лучше он будет слушать наш бестолковый трёп, чем помрёт, как прошлый. — Мда уж, у тебя тяжёлая рука… — Это они ватные. Чуть стукнешь и всё. — Лучше уж как Ванте, хах. Едва уловимая усмешка за шумом машины заставляет прислушаться ещё более отчаянно и напряжённо. — Бабские методы. — Зато не убивает лишних. — Если верить слухам, он никого не убивает. Люди просто пропадают. — И что? Плохо разве. — Хорошо, если проблемы не появятся спустя время. Убить проще. И быстрее. «Вот что тебя ждёт? Проще и быстрее. Но зачем столько лишних движений? Нет, им что-то от тебя нужно. Тебя хотят кому-то показать. Этому Ванте? Он король вечеринки? Тот, кто держал пистолет у твоей спины?» — Как думаешь, кто это? Про себя Чон называет их Умный и Болтливый. Не значит, что второй тупой, просто позиция и рассуждения первого Чонгуку ближе. Немногословность, скептицизм и ледяное спокойствие. Вряд ли Чон вёл бы себя так же, может, поэтому Умный и нравится ему больше. — Тебе платят не за то, чтобы ты думал, — отвечает Болтливому Умный. С минуту они молчат, а потом Болтливый снова начинает разговор. Кажется, Умного раздражает его потребность поговорить, но он её поддерживает. — Я и не прошу мне платить за это, просто любопытно. — Плохое качество. — Да знаю я. Но легче не становится. Опять минута молчания. Но теперь говорит Умный. — Я не знаю, но, раз отправили двух идиотов, которые могут случайно прикончить неловким движением, кто-то неважный. — Но убивать его не хочется. — Чего же? — Хз. Он безобидный. Ты заценил? Вообще без страха. Пришёл по первому зову, никакой защиты, даже, блин, газового баллончика нет. Прям так и просит себя убить. — Это уже не мы решаем. — Да я в курсе, что ты заладил? Просто размышляю. — Это ты любитель. Снова пауза. — А может, это проверка? — не унимается Болтливый. — И что дальше? Карьерный рост? В чём он для тебя? Хочешь ходить на разборки или вести дипломатию? Ты оружие-то использовать боишься без острой необходимости, которая никогда для тебя не наступает, что-то большее — не для тебя. На это Болтливый не отвечает, и до конца маршрута они молчат. Чонгук с тревогой ждёт, когда машина остановится и внутренне содрогается на каждом светофоре. Что будет дальше? Ему страшно настолько, что он не может ни о чём думать. — А вдруг это не тот? Чего он реально бесстрашный такой, никакого оружия… — снова заводится Болтливый. Фоном ему — звуки колёс по гравию. Вот оно, должно быть, место, куда его везли. Но не для того, чтобы убивать. Это решают не эти недоумки, а некий Ванте. Видимо, босс. «Значит, не он был в мастерской? С чего бы главе мафии разъезжать по рядовым стычкам. Или тот конфликт был не локальным, а глобальным? Плевать, мне-то какое дело. Сказал бы «лишь бы это не касалось меня», но оно уже коснулось». — Хреново, чо, — отвечает Умный. — Но других не приходило, так что пускай берёт этого. — За что ты так его не любишь? Машина останавливается, дверь водительского места, на котором сидел Умный, открывается. Чону хочется свернуться калачиком, словно это может спасти. Но он всё так же недвижим, даже глаза закрыты. — С чего ты решил? Копаешь? — с едва различимой тревогой интересуется Умный, толкая Чона в плечо. Тот не реагирует, и тогда его берут на руки и куда-то несут. Чонгук кажется себе крошечным и воздушным. Без причины, просто он так чувствует, прислушиваясь к разговору похитителей, а не к своему колотящемуся в ужасе перед неизвестным будущим сердцу. — Долбанулся? — возмущается Болтливый. — Мы с тобой сколько вместе работаем? — Ничего не значит, ты сам знаешь: мы вроде как служим на общее благо, но в реальности у тебя один босс, одна цель. И это, увы, не ты сам, а тот, кто тебя нанял. Так что там? Он недоволен? — Если только мной. Но он же не говорит. Он накажет по-своему. Когда сам решит, что пора. — Если у меня после этого разговора будут проблемы… — вздыхает Умный. — Ой, ну и иди в зад. Если никому не доверять… — Дольше проживёшь, — заканчивает за Болтливого Умный. — Я всех одинаково люблю и уважаю. — Кроме Ванте. — Я просто делаю свою работу. И неважно, нравится мне работодатель или нет. — Если не нравится, так даже лучше. Ты боишься потерять работу, но не человека, — вмешивается третий голос. Тот самый. Чонгук всё-таки дёргается, инстинктивно сжимается, но этого, кажется, никто не замечает. — Как он себя вёл? — не давая ответить, задаёт вопрос человек, в руках которого жизнь Чонгука. Была тогда и находится теперь. Они связаны. Должно быть, он много с кем связан, но для Чонгука это впервые. Раньше ему казалось, что обычно связь бывает романтической, а тут она какая? Криминальная? Смертельная? Безнадёжная. Тошнит. Тело слабеет. Если его отпустят и скажут бежать, он не сможет. — Молчал всю дорогу. Сбежать не пытался, — серьёзно отчитывается Болтливый, удивляя тем, как изменился даже его тембр рядом с главным. — Поставь его, он давно в сознании, — велит Ванте, попутно снимая с головы Чона мешок. Чонгук плотно закрывает глаза, не желая видеть его. Ванте никак не комментирует этот жест. — Или можешь потаскать, если нравится. То ли шутка, то ли угроза. Но какая и для кого? Чон не понимает ничего, просто слышит что-то опасное в этой реплике. Его ставят, он, держась с трудом, стоит. — Куда? Ответ Ванте, видимо, даёт жестом. Скрутив Чонгуку руки за спиной, Умный куда-то ведёт его. Шаги, шаги, шаги. Идёт ли за ними Болтливый? А Ванте? Как он понял, что Чонгук в сознании? Уловил его ужас? Как гончая, почуял в воздухе запах страха? Чона резко куда-то сажают, почти бросают, и тогда он открывает глаза, чтобы не упасть. Жёсткий стул, тёмный паркет, начищенные до блеска ботинки, чёрные брюки. И снова голос, теперь обращённый к нему. — Поднимай глаза, малыш. Тебе придётся ещё долго на меня смотреть.