Зов пустоты

Взгляд медленно скользит наверх. Не потому что велели, а потому что любопытно. Плохое качество, как заметил Умный, но ему подвержены и самые прекрасные представители человечества. Чон машинально оборачивается, ища своих похитителей и совершенно не замечая убранство комнаты, в которой его посадили — почти как свободного, руки связаны лишь какой-то хлипкой верёвкой, разорвать которую не составит труда, — но в помещении никого, кроме него самого и этого странного человека. Видимо, Ванте. Он удивительно спокойно, даже красиво отреагировал на речь о себе. Услышал возможную критику и ответил, что ему плевать. Это вызывает в Чоне нерациональное уважение, за которое ему хочется себя ударить. С другой стороны, почему нерациональное? Если кто-то заслужил восхищение, его не стыдно уважать. О любви ведь речь не идёт. Но аура Ванте провоцирует постыдную симпатию, напоминающую свои чувства в ванной, когда он боялся, что его изнасиловали, пока он был в отключке. Стыд и удовольствие, увеличивающее стыд — сейчас Чон чувствовал то же самое. «Вы Ванте? Как вы убиваете?» Чон поднимает глаза и смотрит на человека перед собой. Чонгуку не хочется называть его как-то иначе, и он просто повторяет, что это человек, какая-то личность с характером, привычками, ценностями, интересами. Обыкновенный человек, такой же как все. Или напротив — уникальный. Такой, которого Чонгук никогда не встречал и не встретит. Чон ожидал увидеть в его глазах превосходство, с которым смотрит на низшее звено тот, кто добился успеха и получил власть, но на лице Ванте лишь непроходящая усталость, которую ничем не рассеять. «Молись, чтобы никогда не узнать». Чонгук опускает взгляд снова. Молись, чтобы не умереть той смертью, о которой говорили Умный и Болтливый. Именно сейчас Чон почему-то задумывается об их именах. Их же как-то называют родные, любимые, они сами, в конце концов, представляя себя, произносят какое-то имя. От этих размышлений отрывает Ванте. — Обозначу основные правила. Первое: В голове немедленно возникают образы из душа, и Чон ниже опускает голову, теперь думая о том, что он даже не успел разглядеть лицо Ванте, запомнить его, понять, что за человек перед ним, на что он способен. Впрочем, это Чонгук и так никогда не умел распознавать: не зря говорят, что внешность обманчива. Чон поднимает глаза опять. Одежда не запоминается, но, кажется, Ванте в рубашке. Всё внимание на лицо. Густые брови, яркие губы, пухлый нос. И это возвращает к нерациональной симпатии и стыду. — Ты никому не говоришь о нас. — Но я даже не знаю, кто… — начинает Чонгук, Ванте его перебивает. — Да, ты прав, начать стоило с другого. Он отворачивается, легко становясь к Чону спиной, демонстрируя, что он не видит в нём опасности (или что он готов к нападению?), подходит к столу, который Чонгук замечает только сейчас, что-то берёт, возвращается. Всё это происходит быстро, но не резко. Ванте проделывал эти ритуальные действия не раз. Они отточены, они несут какую-то информацию, но пока Чон не может её прочитать. — Не смей меня перебивать, — жёстко произносит Ванте. Чон смотрит на его руки. В них ничего нет. Почему? — От тебя будет нужна информация, — продолжает он, Чонгук опять поднимает глаза. — Я назову несколько фирм, с которыми работает Фогас, ты будешь следить за всеми операциями, которые они проводят, и сообщать полученные данные нашему человеку. Естественно, в устном виде. Информация? То, чем на работе занимается Чонгук, настолько далеко от мафиозных дел, что это даже смешно. Иногда Чон имеет дела с поставками, но все данные были поверхностными и, должно быть, легко добывались из открытых источников. Чон открывает рот, чтобы возразить, объяснить, что они ошиблись, но молчит. Не перебивать. А ещё не указывать преступникам, что они могут ошибиться. Может ли мафия совершить ошибку? Конечно. И совершает. Все люди ошибаются. Какие-то ошибки ничего не значат, другие же могут стоить кому-то, невинному или виновному — как повезёт, — жизни. Но во взгляде Ванте была уверенность в том, что он всегда всё делает правильно. Такое тоже бывает, но слишком редко, чтобы поверить, что случайный мафиози из таких людей. «От меня нет толку, вам стоило меня убить», — на скрытом, глубинном уровне хочет сказать Чон, но всё так же молчит. Сейчас такие фразы воспринимаются как призыв. Правда, вряд ли Ванте действительно к нему прислушается. Если верить Болтливому, он отлично знает, что и когда сделать и без чужих советов. — Поскольку сейчас твой доступ весьма ограничен, тебе необходимо получить повышение. — Вы… Простите, — не выдерживает Чонгук, инстинктивно подтягивая лежащие на коленях руки ближе к животу. — Я не хотел перебивать, просто вы, кажется, не знаете, кем я работаю — у меня нет даже возможности что-то узнать. Вам лучше… — он осекается. Очередной бестолковый совет. «Тебе нужно молчать, идиот, молчать. Что полезного ты сказал? Ему плевать на твои проблемы. Ты должен их решить. Болтливый говорил, что Ванте не предупреждает, а просто наказывает — тебя просто накажут, если ты не сможешь принести пользу. И это ты понимаешь без того, чтобы признаваться в своей никчёмности тому, от кого зависит твоя жизнь». Еле различимым огоньком в сознании загорается мысль о наркотиках. Они тоже управляют жизнью Чона, но иначе. Правда, теперь не управляют. Наверняка в условиях «сотрудничества» (из которого нельзя выйти) с мафией будет пункт и про то, что Чонгук должен быть чист. Или принимать то, что распространяет Аминалис? Может, попросить у них немного, чтобы мыслить более трезво, чтобы выполнить любое поручение на двести процентов? — Ты использовал два права на ошибку. Третье обычно последнее. «Обычно. Но бывают и исключения?» Чонгук лишь послушно кивает, но выбор именно этих слов вселяет надежду. Обычно Ванте убивает всех свидетелей, но Чону повезло, обычно он наказывает за нарушения, но Чонгуку может повезти снова. Или запас удачи он использовал в роковую субботу и теперь нужно рассчитывать только на свою осторожность? — Отчёт будет нужен дважды в неделю. Место и время будут назначаться накануне. «Как?» — должен спросить Чон. Ванте делает паузу и выжидательно смотрит на него, то ли вынуждая задать этот вопрос, то ли дразня возможностью, которая станет для Чона последней ошибкой. Чонгук молчит. Смотрит на Ванте, думая о том, что в его манерах есть что-то неуловимо манящее и одновременно пугающее. В детстве Чон смотрел фильм, в котором был похожий персонаж. Разум ребёнка не запомнил (возможно, даже не уловил) сюжет, но хорошо помнил человека: хладнокровный, жёсткий, беспощадный, но справедливый. Если в случае с мафией можно говорить о справедливости. — Могу я задать вопрос? — осмеливается Чон. Пользуется возможностью, чтобы узнать границы, узнать, что будет дальше, чтобы научиться понимать, что от него требуется, ведь… «Тебе придётся ещё долго на меня смотреть, малыш». Если Чонгук хочет жить — а он хочет, действительно хочет, — ему придётся подстраиваться под новые правила, введённые в его существование мафией. — Попробуй. В равнодушии Ванте появляется слабое любопытство. Он ждёт чего-то особенного, но обычно его разочаровывают. Сколько таких мальчишек сидело в этой комнате? Или в какой-нибудь другой? У себя дома, на старом диване, который давно пора выбросить, но менять его не на что — нет денег, чтобы купить новый. Сколько напуганных, зависимых (и речь не только о наркотиках), смятённых юношей, девушек, мужчин и женщин видел Ванте? Был ли он сам хоть раз на их месте? Может, это и спросить? Или что-то другое? Что произошло? Жив ли Чимин? Почему произошла эта стычка? Почему его, Чонгука, заботливо доставили домой, вместо того чтобы убить и оставить там же? «Почему вы меня не убили?» — главный вопрос, ответ на который в одно мгновение перестал иметь значение. Он увидел в глазах Ванте предопределённость: даже если причина есть, он её не озвучит. — Как вы поняли, что я пришёл в себя? Может, это был блеф? Попытка произвести впечатление? Вряд ли. Ванте это не нужно. — Ты был слишком спокоен. Искусственно спокоен. Люди без сознания выглядят не так, — легко отвечает Ванте. Чонгук не сдерживает усмешку. Искусственное спокойствие. Своё состояние сейчас он называл бы именно так, но он не притворяется, не прикладывает усилия, чтобы казаться равнодушным. Психика, абстрагируясь, не видит в происходящем ничего опасного, не видит ничего — ни хорошего, ни плохого. Может, его накроет позже, может, для осознания ему нужны наркотики, но сейчас он выглядит так, словно похожие беседы происходят с ним регулярно, он давно к ним привык и не боится. Больше не боится. «Глупый вопрос. Ты выбросил козырь в никуда». Но Чонгук не жалеет. Ему нравится выражение Ванте: любопытство на его лице укрепилось и, пожалуй, однажды это позволит задать ещё вопрос. Или даже несколько. «Если ты будешь хорошо себя вести». Не перебивать и быть послушным. Но что будет дальше? Информация какого рода интересует мафию? Сможет ли Чонгук её добывать? И стоит ли его жизнь того, чтобы сообщать третьему лицу конфиденциальные данные? А может, потом задания для Чона изменяется и придётся не просто шпионить, но и что-нибудь делать? Что-то ужасное, безысходное, непоправимое. Такое, что не выдержит даже не самая чистая душа Чонгука. «Это зачлось как нарушение?» — требует спросить дерзость внутри, но Чон не успевает. Удовлетворившись диалогом из нескольких реплик, Ванте возвращается к делам и называет фирмы, которые их интересуют. Чонгук имел дело всего с четырьмя из десяти; о трёх даже не слышал. — С тобой будет работать Мункс, — заканчивает Ванте, кивая за спину Чона. Чонгук оборачивается и видит, что они не одни. Должно быть, давно. Может, даже с самого начала беседы. «И это очевидно: твоему палачу нужен телохранитель всегда». Чон осматривает нового человека. Это кто-то из дуэта Умного и Болтливого? Чон представлял их не так, не было ни у кого этих длинных каштановых волос, круглого лица и маленьких глаз. Не было у Умного и Болтливого и этой дружелюбной улыбки, с которой Мункс немедленно среагировал на внимание к себе. Этот жест вызвал у Ванте тяжёлый вздох, и Мункс немедленно перестал улыбаться. «Что это значит? Он не связан с мафией? Случайный человек? Новенький? Слишком добрый и мягкий? Повезло, что над тобой поставили именно его? Или наоборот?» Мункс подходит к Чону, жестом велит встать, но Чонгук сначала смотрит на Ванте — надо удостовериться, что ему дана верная команда. «Хороший пёс, вон как привык к хозяину — всего пять минут, а для меня уже нет другого авторитет, кроме него. Ничтожество». Должно быть, Ванте как-то оценил потребность в одобрении, но его лицо непроницаемой маской снова показывает лишь усталость. Ничего не говоря, Мункс надевает на голову Чонгука мешок, Чон дёргается и получает удар в бок. — Не дрыгайся, я не хочу тебя бить, — шепчет Мункс, Чон кивает. Не для кого-то, для себя. С одной стороны он благодарит себя за послушность, которая сохранит ему жизнь, а с другой — взывает к иногда просыпающейся жажде защитить себя. Сейчас ему было гадко от того, как он выглядит со стороны. Чона выводят, сажают в машину. Аккуратно, опять бережно. Может, Мункс и отвёз Чона домой в субботу? Похоже на то. В дороге они молчат. Чонгук даже не думает сбежать, но отчаянно хочется что-нибудь спросить. Ему казалось, что Мункс — что-то среднее между чересчур серьёзным Ванте и безалаберным Болтливым. Он может ответить на вопрос, но лишнее будет фильтровать тщательно. А ещё хочется услышать его голос и запомнить человека так, через единственный доступный способ. Это удаётся, когда они спустя минут тридцать (или больше? Чонгук не смотрел на время, хотя возможность была) останавливаются и Чона, взяв за рукав куртки, тянут на себя. — Найди информацию, всё, что сможешь сообщить, — даёт наставления Мункс, а потом, резко сдёргивая с головы Чонгука мешок, шипит: — подыграй, — и продолжает громче. — Взяла и ушла, представляешь? Я ей всё, цветы, конфеты, подарки, а она меня бросила! Быстро изучив обстановку, Чонгук видит впереди соседа сверху, пытается поднять руку и вспоминает о верёвке. Но её нет, Мункс успел избавиться и от неё. Когда только? Чон машет, сосед отвечает тем же жестом, они расходятся. Всё происходит смазано и неосознаваемо. Сердце слишком испуганно стучит. Чонгук успел испугаться, что Мункс прикончит и Чона, и свидетеля, если что-то пойдёт не так, но всем всё равно. Сосед, должно быть, даже не обратил внимание на то, что Мункс жаловался на липовую девушку так громко — намеренно привлекал внимание к болтовне и отвлекал от того, как бледен Чонгук. — Завтра к семи приходи в кафе «Фиолетовый Ибис». Которое рядом с вокзалом. Расскажешь, что узнал, там, — говорит Мункс, подводя Чона к двери и вводя код, чтобы открыть. Они знают всё о нём. Всё. — И постарайся выглядеть не таким несчастным. На одном моём артистизме мы далеко не уедем. Разговор как будто завершён, но Мункс не уходит. Чонгук не двигается, ждёт чего-то ещё. Может, пригласить Мункса на кофе? Зачем? Быть гостеприимным? Для кого, для мафии? Нет, для того, кто следит за тобой, кто будет передавать информацию о тебе наверх. В зависимости от того, что и кому он скажет, ты либо будешь жить хорошо, либо хотя бы нормально либо не будешь жить вообще. — Тебе повезло попасть именно на Ванте. Многие считают его высокомерным, но их просто раздражает его самоуверенность и прозорливость. Всех раздражает то, чего у них нет, — он пару секунд молчит. — Просто делай то, что от тебя ждут, и у тебя не будет проблем. Он не убирает людей, если они ему просто не нравятся. Смерть в его случае надо заслужить. Но это сделать несложно, если ты ослушаешься. Не прощаясь, Мункс шагает к лестнице и спускается, а Чон ещё несколько мгновений стоит и не шевелится, даже чтобы дышать. Просто делай то, что от тебя ждут. Ничего особенного — живи так, как тебя заставляли жить всю жизнь. Рутинным, будничным шагом Чонгук заходит в квартиру, закрывается на все замки, опускается на пол и, утыкаясь в колени, начинает плакать. Наркотики виноваты в том, что он снова должен жить не для себя? Мункс? Ванте? Или он сам?