Зов пустоты

В детстве Чонгук часто задавал себе вопрос: почему я? Почему кто-то имеет счастливую семью, заботливых родителей, кто-то сыт и доволен жизнью, а кому-то не повезло? У него была Минджу, но менее одиноким и несчастным он от этого не становился. Они оба страдали по-разному. Минджу редко били, но… В детстве Чонгук об этом не задумывался, но потом, спустя года, понял, почему сестра с такой искренней ненавистью отзывалась об отце, в то время как руку на неё могла поднять только мать. Отец издевался над ней другими способами. Одним единственным, который наверняка сломал ей психику. В такие моменты Чон был эгоистично рад, что они не общаются. Ему хватило её несчастья в детстве. Как и тогда, сейчас он не смог бы ей помочь. «Себе-то не могу…» — говорит про себя Чонгук, а потом думает: зачем про себя? Ведь можно вслух. И не только дома, но и на улице. Плевать, если его посчитают душевнобольным или чудаком. Может, он такой и есть, но зачем-то притворяется нормальным. Потому что так положено, а он и так слишком выделяется для человека, желающего стать невидимкой. Чонгук кое-как поднимается, идёт в ванную, моет руки, умывается. Всё происходит автоматически, какой-то механизм внутри настаивает, что так надо. Надо оставаться чистым, надо жить и делать то, что от него ждут. Или это говорил Мункс? Всё произошедшее кажется Чонгуку ненастоящим, фантастическим. Мафия запомнила его, они не отпустили, а привязали к себе, обещая смерть за любой неверный шаг. И Цербером поставили этого Мункса, который сначала улыбался ему, а потом надел на голову мешок. «Тебе повезло попасть именно на Ванте». В другой ситуации Чонгук подумал бы над этими словами и над заботой, которая мелькала в поведении его надзирателя, но сейчас Чон просто не согласен с тем, что ему повезло в каком-либо виде. Ванте или кто-то другой — какая разница, если за ослушание его могут убить? Что он станет делать завтра? Может, во всём признаться и попросить… Чон усмехается, выключает воду и, опираясь на раковину, смотрит на себя в зеркало. — Дурак, — говорит он, но не отворачивается, а продолжает разглядывать своё лицо. Каким оно показалось его похитителям? Добрым, злым, обычным, запоминающимся или абсолютно никаким? Чонгук попытался вспомнить Мункса или Ванте. Ничего. Если бы ему понадобилось составить фоторобот, он бы не справился. Память вычеркнула всё лишнее, оставив лишь наставление: веди себя правильно, и никто не пострадает. Но что значит это «правильно»? Несмотря на суровость Ванте, Чонгуку показалось, что он в какой-то степени уважает непослушание. Не дикое, безобразное, когда поступки становятся не просто неподконтрольными — неадекватными, бунт ради бунта, а не ради развлечения или демонстрации характера. Такой человек, как Ванте, принимал непослушание, только если оно согласовывалось с его планами. — Но какой он человек?.. — выдыхает Чонгук, закрывая глаза и опуская голову. Мысли снова разбегаются, не дают остановиться ни на чём. Ему хочется упасть на пол или куда-нибудь идти, хочется спать или неистово бодрствовать. Чон не понимает сигналы своего тела и не знает, что ему нужно. Наркотики — универсальный вариант, но с ним Чонгук пока борется. Что он станет делать завтра? В его обязанности входит скучная секретарская работа. Позвони, распечатай, проверь. И никаких секретных данных, которыми можно удовлетворить мафию. Он просто помощник. Послушный, исполнительный. И не задаёт лишних вопросов. Но мафия велела получить повышение. За годы работы в Фогасе Чонгук даже не приблизился к карьерной лестнице, потому что не интересовался перспективами и просто делал то, что ему хорошо удавалось, не влезая слишком глубоко. Мелкие поручения — это по нему. Пожалуй, при желании он мог бы проявить инициативу и показать, что заинтересован в месте получше, но момент давно упущен. И что делать? Вот если бы у него были таблетки… — Надо постараться… — убеждает себя Чон, направляясь на кухню, чтобы заварить кофе. Хочется выпить кофе и не хочется думать о том, что, может, и стараться совсем не стоит. Что будет, если его убьют? Никто не станет по нему страдать, никто не придёт на его похороны, через полгода, даже, пожалуй, меньше, его никто не вспомнит. Чон живёт тихую спокойную жизнь, в которой для него не существует никого, кроме него самого. И сам он ни для кого не существует. Максимум, он станет офисной сплетней. «Был такой сотрудник»; и всё. На Чонгука накатывает страшная усталость. Он смотрит на чайник, фильтр с водой, кружку, плиту, а потом на футон. Удивительно, как его восприятие изменилось для Чона. Теперь он связан с мафией. Всё в жизни Чонгука с ней связано, сама его жизнь — тоже. Но именно футон почему-то соединил в себе слишком много подсознательных ощущений, напоминающих мафию снова и снова. Постояв немного у чайника, Чонгук возвращается в ванную, по пути раздеваясь. Он ляжет спать и решит, что и как делать, завтра. Новый день непременно что-нибудь улучшит, исправит. Чон не верит в то, что всё станет хорошо, но просто не представляет, что ему делать сейчас. Он будет надеяться на то, что утро действительно мудренее вечера. Но вот если бы у него были таблетки… — А что, если они поймали меня сегодня, именно потому что я шёл за наркотиками? — рассуждает Чон, стоя под душем. — Ведь Ванте сказал… Мысль обрывается, но на этот раз не из-за спутанности сознания, а из-за имени, которое выглядит таким неестественным в декорациях его дома. Ванте. Кто это? Босс? Но с ним, похоже, повезло. — Знают ли они моё имя? Наверняка… — отвлекает себя Чонгук на что-то более понятное. Он лишь догадывается о власти мафии, но не сомневается, что найти такую информацию им не составит труда. А вот для другой им нужна помощь, нужны люди. Иногда такие, как он, Чон Чонгук, который вляпался во всё это случайно. Чон повторяет про себя фирмы, которые велел запомнить Ванте. Девять. А десятая? Паника короткой вспышкой прознает голову. Что же там было? Чон повторяет снова. Всё ещё девять. Может, их столько и было? Нет, точно было десять. И по классике жанра наверняка окажется, что суматоха затеяна именно из-за недостающего названия. Выйдя из душа, Чонгук записывает всё на бумажку и кладёт на рабочий стол в спальне. Долго смотрит, пытаясь вспомнить последнюю, но тщетно. Паника не покидает, но на фоне ломки уже не кажется такой сильной. Что с ним сделают, если он о ком-то забудет? Вероятно, убьют, но он устал думать об этом ежесекундно. Он и так уже сходит с ума. Были бы у него таблетки, пережить это «приключение» получилось бы легче. Вечер Чонгук проводит в размышлениях о том, что ему делать, чтобы заслужить повышение и доступ к нужной информации. Как всегда бывало под таблетками, Чон чувствует себя удивительно сосредоточенным. Он выписывает то, что уже знает, помечает, где можно найти что-нибудь ещё и даже вспоминает проект, выделившись в котором сможет обратить на себя внимание. Правда, не только начальства, но и коллег; и это внимание будет негативным, а не пассивным, как прежде. Пока Чонгук не претендовал на какую бы то ни было карьеру в Фогасе, в нём не видели конкурента, его не боялись и с рабочей точки зрения не замечали. Но, если он выделится, о нём заговорят по-настоящему. Для замкнутого Чонгука это было катастрофой, но в ту секунду он даже радуется возможности наконец получить интересную работу и перестать заниматься осточертевшей пересылкой писем, в которых нет ничего, кроме цифр. Он забывает о планах стать программистом и мечтает о том, как будет зарабатывать в Фогасе, успевшем стать понятным и даже немного любимым, те деньги, которые ему хотелось бы иметь для себя. Амбиции Чона не просили много. Фогас, пожалуй, легко справился бы с ними. Фиолетовая дымка мечтаний рассеялась мгновенно. Он будет работать не для себя, а для мафии. Любое занятие будет омрачаться необходимостью передавать информацию третьим лицам, корпоративным шпионажем и ещё чёрт знает чем. Чонгук засыпает на полу, на котором он занимался заметками. Ему ничего не снится, но он просыпает из-за озноба и тошноты настолько сильной, что ему кажется, что его вырвет. Но рвать нечем. Он как обычно пропустил ужин. Просто забыл о том, что ему надо есть. А ещё впервые за последние дни был настолько увлечён, что не хотел отвлекаться ни на что лишнее. Пища в таком контексте тоже была лишней. Такое случалось с ним часто. Иногда он задумывался над тем, что организм, испытывая голод, не даёт этому чувству затянуться и всегда переключается на что-то ещё. На проблемы с работой, погодой, хобби — на какие-то мысли, в которых не останется места еде. Это началось в детстве, когда он не мог поесть, потому что в доме ничего не было. Чонгук рос с непроходящим чувством голода и научился бороться с ним размышлениями. Чаще всего приземлёнными, но иногда он давал себе волю и в своей голове строил воздушные замки, путешествовал на огромных деревянных кораблях, наблюдая с палубы за китами, вид которых захватывал дух, становился большим и значимым, рассказывая о своих приключениях людям. С возрастом фантазий стало меньше, но иногда Чонгук позволял себе замечтаться. Особенно с таблетками. Они скрашивали переход из вымышленного мира в реальный, и возвращаться было не так уныло. Утром Чонгук решает что-нибудь изменить. Например, приучить себя есть. Ведь он, если так подумать, никогда не ставил цель. Говорил, что стоит, что ему не нравится его худоба и эта неестественная лёгкость в желудке, но никогда не находил мотивацию. Теперь она появилась: нужно иметь в жизни хоть что-то хорошее. Например, еду. Сытную, вкусную, возможно, дорогую. Любую — лишь бы она приносила хоть немного удовольствия. Раз уж у него забрали альтернативный вариант, к которому он привык. У него даже появляются идеи, чем побаловать себя. Вспоминается Минджу с купленными на её первую зарплату конфетами. Она съела больше, чем Чонгук, и тогда Чон на неё злился. А теперь злился на себя — за то, что не видел, как ей одной тяжело. Ей было сложнее, чем ему. Сейчас он бы обязательно извинился за то, что не был для неё поддержкой, которой она неумело пыталась быть для него. На работе Чонгук продолжает логическую цепочку, в которой он переживёт бесконечную тошноту, ноющие виски и нестерпимое желание лечь и не шевелиться и всё-таки сможет сделать свою жизнь лучше, ярче. И дело не в задании мафии. Это, пожалуй, действительно не такая уж и плохая идея — попробовать реализовать себя там, где он есть. Изначально его брали на должность секретаря, но с тех пор он многое узнал, стал мудрее и профессиональнее. Наверное. Жажда деятельности и уверенность в своих силах — тоже побочное от того, что он долгие четыре дня не принимал наркотики. Ломка вселяет надежду в свои силы, но только для того, чтобы Чонгук наконец добился успеха и уже купил чёртовы таблетки. Сейчас он не может, но вот когда добьётся успеха — тогда-то всё изменится. Тут логики не было, но Чону нравились минуты деятельности, хоть потом они и сменялись невыносимой апатией. Её апогей настигает Чонгука, едва он садится за стол и включает компьютер. Зачем вообще стараться? Может, лучше сбежать? Почему он даже не попытался? Вероятно, потому что у него не выйдет. Наверняка к нему кого-нибудь приставили для слежки. Может, даже Мункса. Непонятно, правда, зачем, ведь Чон не такой уж ценный кадр, но Аминалис почему-то посчитали иначе. И это зря. Скоро они тоже поймут, что он не принесёт никому никакой пользы, и избавятся от него. Так почему бы не сдаться прямо сейчас? «Но ты ведь не сдался до этого. Тысячу раз говорил себе, что смысла нет, но продолжал бороться. В чём разница?» Ответ лежит на поверхности: прежде Чонгук справлялся с проблемами своими силами, но теперь главной проблемой виделось отсутствие наркотиков, атрофировавших врождённые защитные механизмы. Только они могут справиться с чем угодно, а без них он никто, оболочка, не имеющая назначения в этом мире. «Соберись, ты ведь даже не пытался», — велит он себе, и вдруг вспоминает название последней фирмы. «Golden Sky». В нём что-то жизнеутверждающее, вселяющее надежду. Золотое небо. Увидит ли он его? Видел ли Чонгук его хоть раз? Так, чтобы видеть, думать над тем, что даровала человечеству природа, наслаждаться зрелищем? Память Чона работает избирательно, и сейчас в ней только редкие кадры вечера накануне. Там не было никакого неба, не было ничего, кроме страха. Наскоро выполнив обычные поручения, Чонгук открывает внутренние папки и ищет нужные фирмы. Файлов в его распоряжении немного, но он всё равно периодически оглядывается, как преступник, потому что боится, что его раскроют. Но его не в чем уличить. Если кто-то заметит, что он просматривает документы, которыми обычно не занимается, всегда можно сказать, что это для повышения квалификации. Он изучает данные, которые сможет использовать в своей работе в будущем. Несмотря на кажущуюся пассивность, Чонгук был добросовестным работником. И таким он бы мог стать для мафии, если бы только нашёл что-нибудь полезное. Чонгук толком не задумывался, чем занимаются их клиенты. Фогас отвечает за перевозки и хранение. В большинстве документов просто указано «груз» — без подробностей. Но где-то детали ведь есть? Более точное назначение, наименование, партнёры, время, что-нибудь ещё. Кто имеет доступ к этим данным? Вряд ли кто-нибудь из его окружения. Нужно брать выше, значительно выше. Там, куда его не возьмут. Он некомпетентен, и угроза жизни этого не изменит. «Это и скажу: ничего не могу сделать, убивайте. Нет… Так говорить не стоит. Но всё же я бессилен. Никто не поверит, что я вдруг просто захотел повышения. Никто не согласится мне его дать, потому что я не заслужил». И всё-таки Чонгук не сдаётся. Он избирает другую тактику и ищет чужие недоработки, исправив которые сможет приблизиться к цели хотя бы на шаг. Программирование теперь отходит на второй план, но идёт фоном: он может придумать, как автоматизировать или структурировать данные. И это будет полезно, это поможет. По привычке Чон едва не пропускает обед, но в его планы вмешивается Сохён. — В местной столовой ужасные салаты, но есть хочется… Не желаешь составить компанию? Чонгук не желает, но соглашается и даже, кажется, выдавливает улыбку. Машинальную — потому что так принято. Но Сохён не отвечает его мимике. Видимо, улыбка не удалась, и каменное лицо Чона так и осталось непроницаемым. Чонгука больше не тошнит. Он без интереса ест то, что взял наобум, и думает, что вечером купит соджу и запечённый батат. Рядом с домом такой как раз продают. Он давно хотел его попробовать. Обычно Чон питается лапшой или супами, потому что это так отличается от того, чем ему приходилось питаться в детстве. Никаких перекусов во взрослой жизни. В отличие от детей, выросших под присмотром дотошных мам и бабушек, он обожает все эти каши и горячие блюда, которых ему не хватило в детстве. — Может, сходим? — раздаётся, когда он заканчивает. Чон прокручивает в голове разговор. Были стандартные жалобы на работу, начальство, выплаты, а потом подключилось одиночество. Сохён это так не называла, но прозорливость, странно обострившаяся без наркотиков, расшифровывает посыл: она зовёт на выставку, ей не хватает ласки и заботы; тебе тоже, согласись. — Как-нибудь в другой раз, прости, — отказывается Чонгук, поднимая глаза на Сохён. Она красивая, давно нравилась ему, но влечения не вызывала. Откровенно говоря, никто не вызывал. Чонгук предпочитал смотреть порно и разбираться с потребностями тела своими силами. В выпускном классе у него была девушка, случился секс, даже не раз, но ему не понравилась сама суть близости. Он бы предпочёл дружеское соседство с объятиями, но без секса. Вряд ли Сохён его поймёт. — Я знала, что так будет, — с грустной улыбкой вздыхает она и встаёт. Чонгуку жаль её, но он не представляет, что сказать, чтобы утешить, но не дать надежду, за которую сам он ответить не может даже перед собой. Сохён уходит, Чонгук сидит ещё несколько минут. Пожалуй, если бы его убили, всем было бы лучше. Как минимум спокойнее. Эти мысли стучат в голове до конца рабочего дня. Чонгук согласен с ними, поэтому не отгоняется, не пытается отвлечь на что-то более важное. Вдохновение отступило, и теперь Чонгуку плохо. Голова не раскалывается, но гадко ноет, из-за чего он часто подносит ладонь ко лбу, понимая, что это не поможет. Помогут только таблетки. «Может, порыть по старым каналам?» — спрашивает себя Чонгук, но голос Ванте напоминает, что наркотики — зло. С этим Чон тоже согласен, ещё бы избавиться от ломки — стало бы совсем прекрасно. У Чонгука есть варианты, и речь не только о местах, куда он направлялся накануне, а о номерах телефонов. Почему бы не позвонить людям, с которых началась его зависимость? В чём-то они спасли его, а в чём-то сломали. Иногда Чонгук был им благодарен, но чаще — злился на них за то, что они не научили бороться с проблемами, а лишь показали, как от них прятаться. Сейчас это было особенно некстати. Чонгук решает позвонить Матео (единственному, кто, как кажется Чону, ещё может быть жив, потому что не налегал на тяжёлые наркотики), если хорошо пройдёт встреча с Мунксом. Мысль перескакивает на Мунка и его «Крик». Символично, что Чоном занимается человек именно с таким… именем? Или это всего лишь мафиозное прозвище? Как «Ванте» у того, кто называет его малышом. Как его зовут на самом деле? С одной стороны, Чонгук не хочет знать, а с другой — хочет назвать этого человека по имени и посмотреть, как это будет. Почему-то кажется, что это какое-то таинство — обратиться по имени. «Имя, имя… И почему ты так на этом помешался?» Ответа нет, но он и не нужен. Чонгук просто приходит в кафе, осматривается в поисках Мункса, никого не находит, садится за дальний столик и заказывает салат, вспоминая обед с Сохён. Надо извиниться перед ней ещё раз. И, может, куда-нибудь пригласить. Вдруг до этого ему просто не повезло с партнёршей. В ожидании Мункса проходит час. За это время Чон думает о разном. О работе, о мафии и немного о Сохён и фотографии мужского тела в своём телефоне. Может, дело не в людях, а в их поле? От этого неуютно и неловко, поэтому Чонгук почти сразу прекращает. Спустя полтора часа Мункса всё ещё нет. Чонгук не боится, что он что-то перепутал и пришёл не туда, и лишь жалеет, что не заскочил за какими-нибудь таблетками перед встречей. Тогда ожидание было бы не таким тягостным. Спустя два часа Чон, устав сидеть, уходит. Коротко думает о том, что это ослушание, и его накажут, но сидеть и дальше смысла не видит. Должно быть, это была проверка — посмотреть, насколько безропотно он будет повиноваться. Как будто это было непонятно по тому, как слабоумно и отважно он пришёл на заброшенную стройку. «А может, не было никакой мафии, и это всё наркотики? Я всё-таки дошёл, закупился и переборщил? Или я умер давно?» Похожие мысли уже посещали Чонгука, но тогда они виделись более реальными. С тех пор слишком много точек привязывало его к жизни, в которой есть мафия. Если Мункс не пришёл, в этом есть какой-то смысл. Это тоже точка, которая что-то значит. По пути домой Чонгук по памяти набирает пару номеров. Один не обслуживается, второй говорит, что не знает никакого Сонхва. Чон почти спрашивает про наркотики, но это вообще-то незаконно — распространять, — так что, очевидно, случайному собеседнику, взявшемуся непонятно откуда, правду никто не скажет. Чонгук кладёт трубку и идёт домой. Он решает дать себе ещё один шанс соскочить. Опять не для мафии, а для себя. Он знает, что тяжело лишь первое время, а потом станет лучше. Надо лишь перетерпеть. И он обещает себе терпеть. Дома его встречает запах мужского парфюма. Сам он пользовался только гелями для душа и довольствовался их ароматами, поэтому новый запах — знак того, что в доме были гости. Но кто? Аромат кажется Чону знакомым. Мункс? Точно не Ванте. Он пах чем-то лёгким и едва уловимым. Но приятным, манящим. Ступая неслышно, Чонгук заходит на кухню и сразу смотрит на холодильник, ожидая увидеть послание там. Пусто. Лишь чёрный шрам на белой эмали. Тогда Чон идёт в спальню. Записка на столе. Чонгук оглядывается, ожидая увидеть, что в квартире ещё кто-то остался, но в ней тихо и пусто. Или он просто хочет так думать, чтобы перестать чувствовать тревогу из-за того, что он больше никогда не будет в безопасности, пока мафия вот так заявляется к нему в дом. А если они придут ночью? Судя по всему, могут. И однажды непременно придут. «Надо съехать, сменить замки или… Что-нибудь. Так невозможно…» — говорит он опять не вслух, а потом всё-таки заходит и проходит к столу. «С тобой приятно иметь дело. Меня устраивает. Встретимся в пятницу. Я приду после полуночи. P.S. Смени код, его знает слишком много людей, даже мне это не нравится».