Второй шанс

Когда наконец забрезжил бледный свет рассвета, Эрен выскользнул из постели и тихо вышел из спальни, имея в виду определенную цель. Остаток ночи он провёл, несколько виновато думая о Микасе. Он знает, что не должен сравнивать их, но его всё равно беспокоит, что он намного нужнее и сложнее, чем кажется ей. Он предупредил её, что у него в голове полный беспорядок, и он не думает, что ей мешает утешать его, но он всё ещё чувствует себя неловко из-за того, что накинулся на неё накануне вечером, когда всё, что она сделала, это была рядом с ним. Уже достаточно того, что Микаса провела так много своей жизни, тоскуя по его забывчивому, одержимому миссией "я"; он не хочет, чтобы их отношения оставались неравными теперь, когда они вместе. Он хочет отплатить ей хоть чем-то или, по крайней мере, сделать что-то, чтобы выразить свою признательность. Эрен знает, что он - тяжёлое бремя, и Микаса уже так много сделала для него; так трудно постоянно не чувствовать, что она заслуживает лучшего, и ему нужно продолжать стараться быть лучше. Несмотря на то, что Микаса - опытный и закалённый в боях солдат, он знает, что в глубине души она романтичная девушка. Он чувствует себя неловко, просто думая об этом, слишком хорошо осознавая собственное отсутствие склонности к такого рода вещам, но он хочет сделать для неё что-нибудь романтическое. Его возможности ограничены его ситуацией, но он помнит времена, когда его отец возвращался домой из поездок с множеством цветов для своей матери. Он едва ли знает, что искать, если быть честным с самим собой, и ему требуется смущающе много времени, чтобы найти и сорвать приличное количество полевых цветов, которые кажутся достаточно привлекательными. Он случайно разрушает больше, чем несколько, но к концу он собрал небольшое разнообразие. Он может распознать только маргаритки и фиолетовые цветы, которые, по его мнению, можно было бы назвать колокольчиками, но, насколько он может судить, всё выглядит достаточно красиво. Он не очень хороший судья. К тому времени, как он возвращается в хижину, солнце уже полностью взошло, он до смешного осознаёт, насколько он не в своей тарелке, и надеется, что Микаса всё ещё спит. На обратном пути он уверен, что ему удается раздавить несколько цветочных стеблей в своей слишком крепкой хватке, и несколько раз он подумывает о том, чтобы бросить цветы, прежде чем опозориться, но он зашел так далеко. Он открывает входную дверь так тихо, как только может, и проскальзывает внутрь, неловко сжимая в руке букет цветов. Он замирает, когда видит, как Микаса, проснувшаяся и уже одетая по-дневному, с чашкой чая в руках, поворачивается при его входе. Ему следовало ожидать, что она уже проснулась; они оба по привычке встают рано, благодаря своим годам службы в армии. “Вот ты где", ” говорит она с облегчением. Её взгляд скользит вниз, к цветам, которые он держит, и он задается вопросом, не следовало ли ему попытаться спрятать их за спиной, прежде чем войти. ”Вот", - резко говорит Эрен, протягивая цветы Микасе и чувствуя себя ещё более глупо, чем когда-либо. Его лицо словно горит, и он не может встретиться с ней взглядом из-за своего смущения. Он абсолютно не создан для этого. Он кивает ей и смотрит, как она оставляет свою кружку с чаем, чтобы поискать на маленькой кухне что-нибудь, во что можно было бы положить цветы. Она баюкает букет цветов, как будто каждый цветок драгоценен, и Эрен чувствует, как его дискомфорт немного ослабевает, уступая место теплу. Может быть, он не создан для этого, но он все еще может попробовать по-своему дерзко. “Я сожалею о прошлой ночи", - говорит он ей после короткого молчания. Микаса не отвечает до тех пор, пока не найдет высокий стакан, в который нальет немного воды и положит цветы. Затем она смотрит на него, слегка нахмурившись. “Я уже говорила тебе, что всё хорошо, Эрен”, - напоминает она ему. “Тебе приснился кошмар". Её голос не резок, но по-прежнему не терпит возражений. Эрену всё равно приходится подавлять желание поспорить. Его естественная готовность спорить с Микасой - ещё одно напоминание о том, каким сопляком он всегда был по отношению к ней, ещё одно напоминание о том, как много ему предстоит сделать. Ему ненавистна мысль о том, что их отношения по-прежнему будут неровными; он не хочет быть обузой или эгоцентричным ребенком. Он знает, что превращает это в нечто большее, чем ей кажется, но он беспокоится, что она слишком легко примет его недостатки. Она всегда была готова противостоять ему, когда он вёл себя безрассудно, эмоционально вспыльчиво, но он уже далеко не тот человек, которым был когда-то. Теперь он - мучимый чувством вины человек, которому некуда идти, не к кому обратиться и некого винить, кроме самого себя. Он задается вопросом, ощущается ли любовь Микасы когда-нибудь как обязательство. “Мне тоже нужно было побыть одной, после... всего", - признаётся Микаса, её тихий голос выводит его из задумчивости. “Я долгое время не хотела ни с кем разговаривать или даже видеть... Ничего страшного, если бы ты хотел побыть один и не говорить об этом.” “Дело не в этом”, - говорит он. “Я никогда не относился к тебе так, как должен был, и я хочу, чтобы это изменилось. Я больше не хочу быть таким человеком". “Ты не такой”. Микаса бросает взгляд на импровизированный букет полевых цветов, и её застенчивая улыбка возвращается. “Ты подарил мне цветы”. Она подходит к нему ближе, и Эрен наклоняет голову, смущенный и снова краснеющий. Она берет его за руку, и он снова поднимает взгляд, затем слегка вздрагивает от неожиданной боли, когда её рука слишком сильно давит на его рану от укуса. Она хмурится и ослабляет хватку. Эрен инстинктивно делает движение, чтобы убрать руку, но она только снова берёт её, нежно и непреклонно, заставляя его показать ей. Когда он видит беспокойство на её лице, он снова опускает взгляд, чтобы посмотреть на красный, воспаленный отпечаток своих зубов. Он молчит, желая, чтобы у него всё ещё было улучшенное исцеление, чтобы скрыть свидетельства своей слабости. Ему ненавистна сама мысль о её жалости. “Как я и говорила тебе прошлой ночью, Эрен... Ничего страшного, если у тебя плохая ночь”. Затем она берёт его за другую руку, её прикосновение лёгкое. “Я не жду, что ты будешь идеальным. Я не хочу, чтобы ты был таким”. Застенчиво она добавляет: “Я всегда любила тебя таким, какой ты есть”. Затем он снова смотрит ей в лицо и видит в её глазах мягкое чувство, не жалость, а привязанность. Эрен сжимает её руку и чувствует, что все, что он должен был сказать, застряло у него в горле. То, что в конце концов выходит, - это не слова благодарности или любви, которые он должен произнести, а тихое признание в своей ревности. “Ты заставляешь это казаться таким лёгким”. Он не совсем уверен, что он имеет в виду под этим. Наверное, всё. Микаса всегда заставляла все казаться таким лёгким; она хороша во многих вещах и, естественно, добра и мила, полная противоположность ему самому. “Ты всегда делаешь так, чтобы все казалось таким лёгким, но для меня никогда ничего такого не бывает”. Её лицо дрогнуло при этом, и он на мгновение задумался, не испортил ли он все ещё раз. Это было бы так похоже на него - начать извиняться, а потом открыть рот и сделать всё ещё хуже. “Мне тоже не всегда легко”, - говорит Микаса. Её голос звучит почти нерешительно, и Эрен задаётся вопросом, не заставила ли её жизнь вундеркинда неохотно признавать слабость. “Я не идеальна, я просто... Человек”. Просто человек, думает он и вспоминает свои собственные страстные слова вечной давности. “Это все, что есть у любого из нас, не так ли”, - говорит он больше себе, чем Микасе. Может быть, это может означать, что он тоже не дьявол и не монстр, а просто человек. ”...Да", - соглашается она после паузы, когда становится ясно, что он не планирует вдаваться в подробности или продолжать разговор. “Вот почему... Я не возражаю, если у тебя будет плохая ночь или если ты совершишь ошибки.... Мы просто люди, а люди не идеальны, даже если они пытаются быть идеальными". “Хорошо", ” тихо говорит Эрен. Он протягивает раненую руку, чтобы убрать прядь волос с лица Микасы, его прикосновение затягивается. “Ты же знаешь, что всё это относится и к тебе тоже, верно?” он продолжает. На этот раз он почти не думает о словах, когда говорит, и от этого почему-то становится легче. “Если тебе плохо и ты хочешь побыть одна, или если тебе плохо и ты не хочешь быть в одиночестве, ты можешь сказать мне. Даже если я–причина этого. Особенно если причина во мне.” Его слова искренни, и Микаса принимает их достаточно легко, делая небольшую паузу, прежде чем кивнуть. Они говорили о том, как сильно он причинил ей боль однажды, но с тех пор она не поднимала эту тему, и кажется важным дать ей понять, что он может справиться с этим, если ей всё ещё больно. Она наклоняется, чтобы быстро поцеловать его в щеку, и он чувствует себя более уверенным, чем когда-либо, в том, что они смогут построить хорошую совместную жизнь. Их неделя вместе превращается в две, прежде чем они это осознают. След от укуса на руке Эрена начинает медленно исчезать. Цветы тоже начинают увядать и увядать, но Эрен только заменяет их новыми, и Микаса учит его названиям цветов, которые он ей приносит. Его параноидальный страх, что эта ситуация каким-то образом непостоянна, трюк, слишком хороший, чтобы быть правдой, со временем начинает ослабевать, и в нем нет никаких признаков каких-либо титанических сил. Зная, что Райнер пережил прошлые годы, когда Проклятие Имир поглотило бы его, Эрен задается вопросом, может ли он тоже освободиться от проклятия и судьбы, больше не живя в заёмном время. Возможно, ещё слишком рано говорить — его тело кажется незрелым со дня его смерти (и странно осознавать, что Микаса старше его уже не на месяц, а на целых три года, каким—то образом), и он умер, когда ему оставалось несколько лет - поэтому он отодвигает неуверенность и отчаянную надежду на задний план, чтобы переоценить их позже. Вместо этого он сосредотачивается на настоящем и шансе жить снова, как бы долго это ни длилось. Он не позволит будущему снова уничтожить его. То, чем ему ещё предстоит полностью поделиться с Микасой, время от времени давит на него, но он ещё не чувствует себя готовым рассказать ей всё. Он хочет сосредоточить своё внимание на настоящем, а не на прошлом или будущем. Это может быть наивно с его стороны, но часть его чувствует, что если он сможет просто справиться с собой сейчас, узнать больше о том, кто он есть и кем он хочет быть (теперь, когда он может быть тем, кем хочет, жить так, как он хочет, а не так, как ему суждено), он может беспокоиться о том, чтобы попытаться обработать остальные свои прошлые действия после. (По крайней мере, это то, что он говорит себе, зная, что есть также большая часть его, которая просто не чувствует себя готовой столкнуться с полной реальностью своих действий. Дрожь Земли, каким бы злым он ни был, был безличным актом, не похожим на то, что он сделал со своей семьей.) С течением дней Эрен чувствует себя всё более и более беспокойным. Это не совсем постоянное настроение, но со временем оно становится всё более частым. У него часто возникает ощущение, что он должен делать больше; и, учитывая жестокую крайность его прошлых грехов, он думает, что, скорее всего, это чувство он будет испытывать всю свою жизнь. Однажды, когда он закончил со своей долей заданий и немного отдохнул, пока Микаса работает над шитьем внутри, он обнаруживает, что впадает в знакомую боевую форму, чтобы скоротать время с практикой. Внезапно он осознает, как сильно скучает по спаррингу. Рукопашный бой всегда был одним из немногих природных талантов Эрена, и из-за этого его энтузиазм по этому поводу всегда был двояким. Мало того, что его мастерство сделало его лучшим солдатом в целом, но это было то, к чему он отнёсся с редкой, удивительной лёгкостью, то, в чём он оказался действительно хорош, без необходимости посвящать сначала обычные лишние часы тренировок. Он тоже скучает по порыву борьбы. Эрену нравится его новое, мирное существование с Микасой, но в нём есть что-то, что жаждет битвы, противника, которого нужно победить. Он просит Микасу сразиться, и она колеблется всего мгновение, прежде чем согласиться. Он задается вопросом, на что это будет похоже, борьба между ними без исцеления Титана или силы Аккермана, а затем он задается вопросом, как их осознанное влечение друг к другу может повлиять на ситуацию, и дрожь предвкушения проходит через него. В нем нет ничего, кроме нетерпения и жажды битвы, когда он ждёт, когда Микаса отложит свой проект по шитью и сменит свою струящуюся юбку на пару брюк. Они находят хорошее место снаружи и занимают позицию лицом друг к другу, легко занимая свои позиции. Прошло много времени с тех пор, как Эрен должным образом дрался с кем-либо, и он знает, что у него нет практики, но Микаса сталкивается с теми же проблемами и даже больше. Его недостаток терпения, слишком рвущийся в бой в любой форме, требует, чтобы он ударил первым; и Микаса каким-то образом едва может увернуться от него, медленнее, чем он когда-либо видел её. Он изучает её, пока они спорят. Она двигается так, как будто её разум и тело уже не та плавная машина, какой они были когда-то, как будто она готова двигаться так, как её тело не может справиться. Не раз он видел удивление и разочарование на её лице, когда она сражалась впервые с тех пор, как потеряла свою сверхчеловеческую силу и скорость. Микаса хорошо обучена и сильна, но сталкивается с ограничениями, которых у неё никогда раньше не было, её природный талант уменьшился из-за диссонанса между её ожиданиями и реальностью её неуравновешенного тела. Эрен не сталкивается ни с одним из этих ограничений; он знает возможности своего тела, и у него это хорошо получается. Конечно, так оно и есть; борьба - это его естественное состояние, всё, что он когда-либо умел делать. Когда Эрен наносит удар Микасе и чувствует, как её собственный счетчик сильно подключается, его решимость победить разгорается только сильнее, боль едва ощущается. Тогда он понимает: борьба - это часть его самого, закодированная в его ДНК так же верно, как его рост или цвет глаз. Большую часть своей жизни он боролся за выживание и достижение свободы; теперь он борется только потому, что хочет этого, потому что он такой, какой есть, и он всегда будет жаждать какой-то битвы. Здесь нет необходимости бояться последствий проигрыша. Это бой за дикую радость от этого, за физичность и осознание своего собственного тела и тела своего противника, Микасы. Возможно, настоящей опасности и нет, это может быть безобидный спарринг, но Эрен хочет победить так же сильно, как и всегда. Он выкладывается полностью, агрессивный и непреклонный, даже зная, что Микаса пытается заново изучить свое тело. Прилив, который испытывает Эрен, когда он впервые в жизни прижимает её к себе, неописуем, волнующий. Разочарование, видимое на её лице, когда она смотрит на него с земли, только усиливает яростный трепет победы, и он почти, но не совсем виноват в этом. Даже с потерей её способностей Аккермана он настолько привык к разнице в силе между ними, что, честно говоря, не ожидал, что сможет прижать её хоть раз. Ревнивый, злобный маленький мальчик, похороненный в нём, никогда не был так счастлив. Эрен всегда был конкурентоспособен, и эта конкурентоспособность всегда заставляла его стараться ещё усерднее, подпитывала его решимость совершенствоваться, но он никогда ни в чем не был лучшим. Он был хорош в бою, но Микаса всегда была намного лучше; она всегда была намного лучше его во всём, что имело для него значение. Хотя он по большей части преодолел свою ревность к превосходным навыкам Микасы много лет назад, тайная часть его всегда осознавала тот факт, что он был намного слабее и менее впечатляющ, чем она, что он мог победить её только в том случае, если она решит позволить ему. Вероятно, с его стороны мелочно радоваться победе в первом раунде, когда Микаса явно недовольна новыми ограничениями своего тела, но, в конце концов, он всегда был ревнивым и мелочным. Он уверен, что всё изменится, когда она поймет свою новую, меньшую боевую мощь, и он хочет наслаждаться этим, пока может. Они теряют счет времени, когда тренируются вместе, делая перерывы только для того, чтобы напиться. Ни один из них не хочет сдаваться и останавливаться; это слишком похоже на признание поражения, и новые ограничения Микасы, похоже, дают ей возможность конкурировать с Эреном. Она заново осваивает своё тело и достаточно быстро приспосабливается, но они подобраны так, как никогда раньше. Они обмениваются победами и поражениями, иногда почти взад и вперед, и для Эрена это приятный контраст со временами, когда Микаса бесконечно легко побеждала, в то время как Эрен безнадежно боролся с её превосходящей силой. Он может сказать, что что-то в этом, похоже, беспокоит Микасу, но он слишком поглощён простой радостью боевой практики, чтобы делать что-либо, кроме как отложить эту мысль на потом. Наконец Эрен начинает чувствовать себя настолько уставшим, что готов остановиться. Он достаточно мелок, чтобы подождать, пока ему не удастся снова победить Микасу, прежде чем он решит, что с ним действительно покончено; он хочет окончательной победы дня. Он оседлал её, навалившись всем весом на её тело, всё ещё испытывая пьянящий трепет борьбы и победы. Он держал Микасу на себе вот так, их позиции поменялись местами, и это само по себе удивительное чувство. Это, однако, то, к чему он всегда действительно стремился. Ему нравится ощущение Микасы, придавленной его превосходящим весом, позволяющей себе быть беспомощной под ним, пока она ждёт его следующего шага. Их дыхание тяжёлое от упражнения, и Эрен улучает момент, чтобы полюбоваться видом Микасы под ним — её темные глаза широко раскрыты, когда она смотрит на него, лицо раскраснелось, грудь вздымается, когда она переводит дыхание, — прежде чем он наклонился, чтобы втянуть её в горячий поцелуй. Эрен крепко целует её, прижимая к мягкой траве внизу. Он облизывает её приоткрытый рот и просовывает язык внутрь, проглатывая ее вздох, когда он опустошает её рот. Она скулит ему в поцелуй, и он отстраняется, чтобы осмотреть свою работу, её расширенные глаза, покрасневшие губы и желание, написанное на её лице. Он наклоняется за добавкой и снова целует её, повинуясь инстинкту и собственной потребности. На этот раз он втягивает её нижнюю губу в рот и прикусывает, острые зубы пронзают ее кожу почти так сильно, что идет кровь. Звук, который она издает, причиняет боль, и Эрен немедленно отступает, в панике понимая, что его занесло. “Извини", - говорит он, поспешно отодвигаясь от неё и подтягивая её в сидячее положение. Он чувствует отвращение к себе при виде неё, покусывающей нижнюю губу с непроницаемым выражением лица; и ему становится ещё хуже от чувства разочарования, когда он понимает, что не может видеть, что он сделал. “Не извиняйся”, - говорит она ему. Она успокаивающе проводит языком по своей ушибленной губе, и Эрен загипнотизирован этим зрелищем, желая, чтобы это был он. “Это было хорошо, я просто была... удивлена". Он заставляет себя снова поднять взгляд от её рта к глазам и неуверенно смотрит на неё, не зная, что сказать или куда идти дальше. По выражению её лица трудно судить, но, по крайней мере, она не в ужасе. “Я не хочу причинять тебе боль”, - говорит он и знает, что это не совсем честно. “Ты этого не сделаешь”, - говорит она, звуча уверенной в своём ответе. “Я так и сделаю", - возражает он. Он смотрит на ее губу, на след, который он оставил, и думает о своей грубой страсти и желаниях, которые он изо всех сил пытается подавить. "Я не умею быть нежным, и ...” “И что?” - подсказывает она, когда его предложение остается незаконченным. Её тон делает это требованием продолжать. Он разочарованно отводит от неё взгляд. ”И я не знаю, хочу ли я этого...”       ”Тогда не надо", - коротко говорит Микаса. Судя по её голосу и выражению лица, почти решительному, это безошибочный вызов. Однако что-то удерживает его от того, чтобы подняться до этого. Тихим голосом он говорит: “Я не хочу снова причинять тебе боль”. Он не знает, как объяснить все свои тёмные желания, таким образом, у него есть почти врожденная потребность причинять боль. Какая-то часть его хочет кусать, бить и пускать ей кровь, пока она не заплачет, а потом он хочет успокоить её боль и слезы своими прикосновениями, поцелуями и любовью. Кажется неправильным так думать, когда он уже причинил ей невероятную боль, и он слегка отстраняется, когда его захлестывает очередная волна стыда. Иногда кажется, что даже то, как он любит, каким-то образом неправильно, испорчено каким-то врожденным насилием внутри него. Он любит так яростно, что совершает зверства ради дорогих ему людей, и каким-то образом желание, которое он испытывает к той, кого любит, испорчено жаждой насилия. “Эрен”. Голос Микасы теперь нежен, её лицо серьезно, но доброе, когда она наклоняется к нему, сокращая дистанцию, которую он пытался создать между ними. “Я знаю, что ты не причинило мне вреда. То, что ты сказал мне раньше, о том, чтобы не сдерживаться... Это относится и к тебе.” "Но...” “Я доверяю тебе”, - говорит она, и в этом есть окончательность. “Я доверяю тебе, и я хочу того же, чего хочешь ты”. ”Возможно ты не сможешь”- бормочет Эрен, хотя он тронут заявлением о её доверии к нему. Он не понимает, как она всё ещё может доверять ему после всего, что он сделал, но это всегда такое облегчение. Он серьезно смотрит на неё. “Обещай мне, что если для тебя это будет слишком, ты скажешь мне”. “Я обещаю", - с готовностью отвечает она. Наступает тишина, не совсем комфортная, но и не по-настоящему напряжённая, настроение изменилось, и никто не знает, с чего начать. Эрен устал, но в то же время взвинчен, но он не уверен, правильно ли будет с его стороны решать, как им продолжать. Наконец Микаса слегка прикусывает губу, и её взгляд возвращается к лицу Эрена, задерживаясь на его губах. Она прижимается к нему до тех пор, пока ей не придется заползти к нему на колени, если она хочет подойти ещё ближе. “Мы можем, эм, продолжить, если ты хочешь... Мне это понравилось, я просто была удивлена”. Он пристально смотрит на неё, ища хоть малейший след нечестности, и не находит ничего. Затем он кивает и даже не пытается быть нежным, когда толкает Микасу обратно в её прежнее положение. Она слегка хрюкает, когда её спина снова ударяется о траву, но в остальном никак не реагирует, просто выжидающе смотрит на него, когда он наклоняется над ней. “Скажи мне, если хочешь чтобы я остановился”, - говорит он, удерживая её взгляд, пока она не кивает в знак понимания. Он склоняется перед ней и осыпает её вниманием. Он осыпает её поцелуями, на этот раз двигаясь ниже её губ; когда она двигается, чтобы снять шарф — чтобы снять символ их связи, в тот день он спас её и заявил, что она принадлежит ему, — он удивляет их обоих собственническим рычанием: “Оставь это”. Она издает стон, когда он посасывает синяк на её шее чуть ниже уха, затем ещё один на ключице, проводя зубами по её коже достаточно, чтобы ужалить, прежде чем он успокоит нежную кожу своим языком. Он отрывает одну из пуговиц её рубашки в спешке, чтобы расстегнуть первые несколько пуговиц и оставить больше следов. Когда он находит чувствительное место, больное от того, куда он нанес удар ранее, он уделяет этому месту дополнительное внимание, впиваясь зубами, чтобы заслужить шипящий выдох, прежде чем целовать и нежно лизать, пока она не вздохнет от удовольствия. К тому времени, как Эрен заканчивает с Микасой, она выглядит совершенно неприлично; её губы блестят и припухли, длинные волосы в беспорядке. Её одежда помята, рубашка расстегнута достаточно, чтобы показать дразнящий проблеск лифчика, а её бледная кожа отмечена отпечатками его рта, его страсти. Знакомый шарф остается обернутым вокруг её шеи, согревая её в отсутствие его губ. Он чувствует странное сочетание почти смущения и в то же время слишком доволен собой. Он знает, что Микаса наслаждалась собой, если звуки, которые она издавала, были каким-то признаком, и ему нравится иметь возможность делать это с ней. Его собственнической стороне доставляет удовольствие целовать её достаточно сильно, чтобы оставить следы, и физическое выражение своей страсти - это единственное, что, как он знает, он может сделать для неё, чтобы показать свою любовь. Он инстинктивно обвивается вокруг неё, когда они вместе падают в постель, измученный за день, но довольный так, как он редко чувствует. Это первая ночь, когда Эрен спит без единого кошмара. На следующее утро Микаса неохотно говорит Эрену, что ей нужно сходить на рынок и купить припасы, которые у них заканчиваются, поездка, которая займет большую часть дня. Они ещё раз сходятся во мнении, что для Эрена безопаснее держаться подальше от города, поскольку присутствие йегеристов на острове столь же сильно, как и сейчас. Он старается контролировать свою реакцию и говорит ей, что сам справится. Она целует его перед уходом, и это заставляет его почти улыбаться, пока она не исчезает из поля зрения, и его лицо не принимает плоское хмурое выражение, которое так естественно. Он был так погружен в Микасу и их маленький мирок хижины вдали от общества, так похожий на их общую мечту в Путях и в то же время реальный, каким он никогда не был, он никогда по-настоящему не задумывался о том, что значит для него оставаться скрытым от мира. Он знал, что так и должно быть, по крайней мере, какое-то время, но никогда по-настоящему не задумывался о том, как он на самом деле справится с этим. Он слишком узнаваем здесь, в Парадизе, его лицо хорошо известно членам фанатичного культа, который он случайно помог создать. Он не знает, что произойдет, если йегеристы обнаружат его. Он - живой символ национализма и геноцида, и он знает, что его существование может снова погрузить Парадиз в хаос; и не только это, но и мирная жизнь Микасы резко оборвётся, и он сомневается, что им будет легко жить просто когда-либо снова. Его собственные действия, возможно, обрекли его на жизнь в укрытии, оторванного от мира за пределами Микасы. Он думал, что готов справиться с этим, но чувствует, как в нем поселяется вялое одиночество, когда он заставляет себя погрузиться в повседневную рутину, на этот раз рядом с ним нет Микасы. Почти забавно, как Эрену нужно побыть наедине с Микасой, когда она доступна, и он может заставить себя уважать те несколько раз, когда она, кажется, хочет держаться от него подальше; но когда его оставляют одного из-за чего-то такого простого, как Микаса, которой нужно пройтись по магазинам, он внезапно не хочет быть один. Немного больно осознавать, что он, возможно, даже не сможет испытать что-то такое простое, как посещение рынка со своей любовью. Возможно, они никогда не смогут пожениться, а он будет жить как грязный секрет. Ещё больнее думать, что во всём виноват он. Есть свобода в том, чтобы жить своей собственной жизнью, больше не связанный силами Титана и судьбой... но действительно ли он свободен вот так, прячась от всего? Странно думать, но у него, вероятно, было бы больше шансов жить свободно, если бы они покинули Парадиз. Жители Парадиза знают Эрена в лицо, но остатки внешнего мира знали его только как бесчеловечного монстра. Мысль о том, чтобы покинуть свой дом и жить в мире, который он в основном убил, заставляет что-то в нём скручиваться от чувства вины и тошноты. Это кажется немыслимым. Кроме того, он не хочет заставлять Микасу отказаться от жизни, которую она построила здесь, только потому, что он, возможно, не сможет справиться с её частями. Она уже так много сделала для него. Ему ненавистна мысль о том, что она пойдет ещё на какие-то жертвы, тем более ради него. Вскоре он оказывается снаружи с животными, безучастно наблюдая, как они живут своей простой жизнью, заботясь лишь о еде и крове. Он задается вопросом, будет ли у него такое дружеское общение, только с Микасой и несколькими сельскохозяйственными животными. Он никогда не считал себя очень любящим людей в целом, но иногда ему не хватает общения с ними, особенно когда он думает о том, сколько времени он провел в Одиночестве в Путях. Наблюдение за животными заставляет его думать об Хистории и её ферме, и он задается вопросом, что бы она подумала о его воскрешении. Будет ли она счастлива снова увидеть его, учитывая их прошлую дружбу и союз, или она снова придет в ужас, теперь полностью понимая реальность того, что он сделал, и зная, что его существование может сделать с Парадизом? Будет ли она благодарна за то, что зверства, которые он совершил, позволили её ребенку обрести свободу, которой у неё никогда не было бы в прежнем состоянии мира, или её вина и ужас перевесят это? Мысль о том, чтобы снова кого-то увидеть после того, что он сделал, почему-то пугает. Он не думает, что кто-то из его друзей действительно ненавидит его, даже после прямой борьбы с ним; все их прощания были слезливыми, несмотря ни на что. Но большинство из них провели последние три года, убирая беспорядок, который он устроил в мире, воочию наблюдая трагедию, которую он вызвал. Они убили его ради блага всего мира, и, вероятно, для всего мира будет лучше, если он останется мертвым. Хистория , однако… Хистория была не просто замешана в Дрожи Земли; она прямо помогла Эрену добиться успеха, забеременев за много лет до того, как ей бы этого захотелось, чтобы обеспечить безопасность Зика. И теперь она живет со своим любимым ребенком и мужем, продолжая управлять приютом своей мечты, пока ведет переговоры о мире с их друзьями, после того как Эрен уничтожил внешний мир и самого себя, пока не осталось другого выбора, кроме мира и конца Титанам. Он чувствует ещё один горячий укол ревности, а вместе с ним и новое разочарование. Он планировал и надеялся на такой исход; он выбрал этот путь (настолько, насколько мог выбрать, без каких-либо реальных вариантов, кроме этого фиксированного будущего). Он ожидал, что умрет навсегда, а не вернется к жизни всего несколько лет спустя, и смирился со своей неизбежной смертью настолько, насколько мог смириться с чем бы то ни было. Он не имеет права ревновать или жаловаться. Он достиг своих целей; разрушениями, которые он принес, он создал мир, в котором его друзья могли бы жить без бремени Титанов или войны. Ему даже вернули его жизнь, и с его новой жизнью появился шанс быть с Микасой, и теперь их чувства были выражены словами, и их отношения превратились во что-то новое и захватывающее, то, о чём он мечтал, но никогда не думал, что сможет на самом деле. Почему-то ему всё ещё этого недостаточно, как ребенку, которому дали всё, что он хотел, но который всё ещё просит большего. Его рука уже на полпути ко рту, прежде чем он осознает, что делает, и вместо этого стискивает зубы. Его переполняет внезапная, беспокойная потребность что-то сделать, что угодно, прежде чем его мысли снова превратятся в беспомощное отчаяние и ненависть. Это совсем другое чувство - быть одному в этом мире по сравнению с одиночеством в Путях. Здесь Эрен остро осознает свою собственную телесность, хрупкое тело, в котором он обитает. Он хочет что-то сломать, но сомневается, что Микасе понравилось бы, если бы этим чем-то был он сам. Он вскакивает на ноги и, не обращая внимания на испуганные крики цыплят, проносится мимо них. Он не может удержаться от того, чтобы не ударить кулаком по внешней стене дома, но ощущение жжения в костяшках пальцев приводит его в чувство, и он понимает, что ведет себя нелепо. Есть вещи, которые он может делать помимо разрушения. Он хочет заняться чем-то другим; он не хочет разрушать какую-либо другую часть своей и Микасы жизни. Уборка, думает он во внезапном порыве вдохновения, вспоминая, сколько часов он посвятил бы тому, чтобы привести помещение в порядок в соответствии с невозможными стандартами Леви. Он хочет занять себя, отвлечься от собственных мыслей, пока ждёт возвращения Микасы; он не хочет быть неспособным взять себя в руки только потому, что Микаса далеко и ему одиноко. Он может подумать о том, чтобы справиться со своими эмоциями позже, хотя, если быть честным с самим собой, он сомневается, что сделает это. Он разыскивает все чистящие средства, какие только может найти, поправляет свои растрепанные волосы и приступает к уборке дома сверху донизу. Он полон решимости превратить свою неугомонную энергию, свою потребность в действии во что-то продуктивное, а не разрушительное на этот раз.