Blackwork

      Вымыв руки и сняв свитер по просьбе мастера, чтобы грубая вязаная ткань не мешала работе, Римус скованно опустился на кушетку из-за наличия на нем одной лишь футболки. Он машинально опустил предплечья запястьями вниз, но парня, что орудовал с иглами, казалось, не особо привлекали его шрамы. Римус задумался, не происходило ли это намеренно, когда люди старались по возможности избегать встречи своего взгляда с ними. Дискомфорт, с которым уже практическим смирился Римус, когда окружающие не знали, как вести себя по отношению к его особенностям, придавал ему робости.              – Ты так и не ответил, как тебе эскиз? – спросил Сириус, раскладывая необходимые принадлежности на столе.              – Эм… не думал, что нужен был мой ответ. Это же твоя идея. Волен делать, что пожелаешь.       Сириус неоднозначно приподнял брови, но не ответил, занявшись переводом эскиза на его предплечье. Никогда прежде Римус не задумывался о том, насколько интимным может быть процесс нанесения татуировки. Ладони мастера в темных перчатках не позволяли соприкасаться с кожей, но от этого становилось не легче, когда он ребром придавил переводную наклейку и разгладил ее большими пальцами. Ему потребовалось несколько одобрительных жестов со стороны Римуса, пока он определялся с местом размещения эскиза и окончательным результатом, хотя, казалось, уже предусмотрел все заранее.       – Но хотя бы оценка, – произнес он выпрашивающим тоном, возвращая разговор в прежнее русло. Римус слегка улыбнулся. Это напомнило его студентов, которые точно так же строили ему глазки за хорошие оценки.              – Великолепно! Садитесь, пять, – произнес он надлежащим учительском тоном. Сириус довольно ухмыльнулся.              Однако, как только тема сменилась обсуждением рабочего процесса, в его голосе послышались серьезные нотки. Он объяснил, сколько это может занять времени и предупредил о длительности посещения сеансов. Римус стойко принял его предостережения. Было очевидно, что процесс перекрытия обоих предплечий наверняка затянется на несколько недель, учитывая трудоемкость работы.              Уже на моменте того, как смотрелся сам эскиз на его предплечье, Римусу понравилось, как это выглядело. Его шрамы моментально затерялись среди витиеватых изгибов волчьей гривы. Контуры эскиза ложились таким образом, чтобы перекрывать бледные полосы и спутать их переплетения с элементами татуировки. Его лицо предательски выдало его потрясение проделанной работой мастера, и тот встревоженно спросил.              – Только не говори, что ты передумал, – нервный смешок и взгляд обеспокоенных глаз. Римус встретился с ними и быстро покачал головой.              – Нет, ни в коем случае. Я просто подумал, – он замешкался, не совсем уверенный в том, что хотел продолжать, – подумал, что вижу их такими… в последний раз.              – М–м, – понимающе кивнул Сириус, закусив щеку. – Ну, я не волшебник, полностью свести их у меня не получится.              «Если не волшебник, то точно алхимик», – усмехнулся он своим мыслям. Сириус обладал удивительным даром, который был чужд самому Римусу, превращая жидкое вещество в удивительные картины, посредством вплетения черных нитей в кожу. Работа хорошего мастера ценилась на вес золота, и именно в этот благородный металл он превращал все, к чему прикасался. А разве не в этом заключалась сущность алхимии?              Римус отчетливо понимал, что его шрамированные особенности послужат огромным плюсом в копилку опыта и портфолио мастера. Изначально он даже не был уверен, что данный дефект подлежит какому-либо исправлению, но, изучив этот вопрос, понял, что люди творят удивительные вещи, оборачивая даже самый посредственный подарок в заманчивую обертку. Не этим ли занимался сам Римус, когда пытался преподнести наискучнейшую информацию в своем самом лучшем свете? В этом заключалась его работа.              – Ну что, погнали, – воодушевленно произнес Сириус, сделав резкий выдох, и занес машинку над его предплечьем.              С замиранием сердца Римус опустил взгляд как раз в тот самый момент, когда игла вошла в кожу. Он задержал дыхание, почувствовав сильное желание отнять руку, но мастер крепко прижал ее к подлокотнику, и непреодолимое жжение разлилось по поверхности кожи. Римус беспокоился не о боли, его терзала мысль, что эти ощущения заставят его вспомнить о тех днях, когда он причинял ее сам. Пигмент постепенно заполнял промежутки, перекрывая цвет его кожи, и тем самым накладывая отпечаток на его безобразное прошлое.              – Как ощущения? – спросил Сириус, прикусив губу в улыбке. Его взгляд был сосредоточен на процессе работы, но Римус заметил, с каким выражением он это делал.              Для него это был лишь очередной вызов самому себе, но для Римуса это казалось чем-то невероятным. Чем-то настолько немыслимым, что было трудно подобрать подходящее слово для описания. Его поразило, как этот процесс заставлял все его мысли сосредоточиться вокруг покалывающих ощущений, не позволяя отступить ни на шаг, словно он заполнял собой всю его голову. Трудно было сказать, было ли это исцелением, очищающим его разум, или напоминанием о том времени, когда это был единственный способ совладания со стрессом. Но это определенно помогало отвлечься от лишних мыслей, которые заботили его всю рабочую неделю.              – Непривычно, – ответил он, позволив своим плечам облегченно опуститься. Напряжение отступало по мере того, как его организм привыкал к боли. – Но терпимо.              Римус наблюдал за тем, как пигмент ложится поверх его шрамов, задевая что-то в его душе. «Это было много лет назад», – успокоил он себя и заставил оторвать взгляд, переключившись на что-то иное. На глаза попался геральдический символ льва, под которым была выгравирована фраза «храбрость, отвага, честь». Он попытался вспомнить, где он мог видеть подобное, но его мысли внезапно оборвал голос, возвращая его в реальность.              – Ты не особо разговорчив, да? – с непринужденной ухмылкой поинтересовался Сириус, постукивая каблуком ботинка в такт музыки.              – Возможно, – коротко ответил он, посчитав, что будет бестактно с его стороны отвлекать мастера от работы. Римус всегда разграничивал деловое общение с неформальной беседой, стараясь не нарушать личных границ собеседника. Но Сириус, кажется, был не против.              – Ты говори, если что. Кричи, если больно, и все такое, – парень бросил на него беглый взгляд, приподняв уголки губ. На лице Римуса машинально отразилась улыбка. – Девчонки обычно любят поболтать, так что я привык к этому. Одна моя подруга уже начинает путать сеансы своего психотерапевта с визитом ко мне. Мне уже кажется, что я знаю о ней больше, чем ее парень.              – Не мешает работе?              – Не особо, – он повел бровью, – это как вождение. На автомате жмёшь педали и давишь на иглу.              Римус прыснул, когда Сириус принялся пародировать рев мотора, проводя машинкой по контуру отпечатанного эскиза. Это было немыслимым ребячеством для него, словно маленького ребенка посадили в тело взрослого, и никак не сходилось с суровым образом тату-мастера. Наблюдая за процессом, Римус поймал себя на мысли, что его взгляд уже несколько минут скользил по рукам в черных перчатках, взбираясь по складкам закатанных рукавов рубашки к профилю его лица и собранному на макушке небрежному жгуту темных волос. Он не знал, насколько уместным будет задать вопрос, который вертелся у него на языке, но Сириус располагал к общению и казался довольно дружелюбным.              – Все мастера так похожи друг на друга? – в его голове это звучало, как шутка, но, произнеся ее вслух, он подумал, что фраза прозвучала немного грубо. Однако на губах Сириуса промелькнула улыбка.       – Надеюсь, что я выгляжу лучше, – ответил он, приподняв брови.       «Взрослее», – мысленно отметил Римус.              – Если ты выбирал мастера по внешности, то, очевидно, что твой выбор пал на меня, – добавил он, от чего Римус отвёл взгляд, рассматривая стену, с пола до потолка увешанную эскизами. Будучи честным, Римус выбирал по цене. – Регулус – мой брат. Не совсем удачная копия идеального образца.              Он обвел себя показательным жестом, на секунду отстранившись от предплечья Римуса. «Да уж, этому парню самолюбия не занимать», – подумал он, но не мог отрицать того, что черты его лица были весьма привлекательными.              Свыкшись с тем, что в своей профессии он должен оставаться асексуальным, Римус быстро напомнил себе несколько основных правил, которых старался придерживался. Не иметь никаких связей со своими учениками и коллегами. Нередко это действительно мешало работе, когда он понимал, что в нем просыпается симпатия к кому-то из своих воспитанников, и он перестает быть объективным в его отношении. Поэтому это вошло в привычку – пресекать любые намеки на влечение или привязанность.              – Чем ты занимаешься? – вынул его из размышлений вопрос Сириуса.              – Преподаю в колледже. Учусь параллельно. И вот, – он кивнул на свою руку, – избавляюсь от ошибок прошлого.              – Как преподаватель, ты должен знать, что в этом нет ничего плохого. На ошибках учатся.              – Согласен, – Римус кивнул, оставшись с опущенным у груди подбородком в раздумьях. – Я вынес урок. Пора замести следы.              – Сделать вид, что твой тернистый путь был гладким, как шелк, – озвучил Сириус без тени осуждения в голосе. – Понимаю, сам страдаю подобным. Спроси, где мои старые работы, с которых я начинал?              Вопрос был риторическим, и они оба усмехнулись ему, приняв тот факт, что ничего не бывает идеальным просто так.              – Когда спрашивают, где я научился так рисовать, всегда отвечаю, что родился с карандашом в руке, – это заставило Римуса улыбнуться и продолжить зародившуюся беседу.              – Хороший ответ для того, кто не хочет делиться полезными советами.              – Это точно, – закивал Сириус, – иначе потом не отвяжешься. Я же тату–мастер, а не учитель по рисованию. По этим вопросам не ко мне, – он отнял машинку и с подозрительным прищуром взглянул на Римуса. – А как обстоят дела с татуировками у преподавателей?              – Куда лучше, чем с последствиями от лезвия, – прочистив горло, ответил он. Сириус вернулся к нанесению краски, быстро смолкнув, словно сболтнул что–то лишнее. Римус решил пояснить, чтобы не смущать его. – Легче ответить на вопрос о татуировке, чем о том, что привело меня к этому. Студенты думают, что, таким образом, это позволит им втереться ко мне в доверие, а коллеги смотрят с подозрением и явным неодобрением меня в качестве педагога. Приходится постоянно носить одежду с длинными рукавами.              – Да уж, – задумчиво протянул он, но спустя несколько секунд продолжил более непринужденным тоном. – Зато теперь тебе точно не отвертеться от вопросов. Я порой ношу длинные рукава, чтобы отвязаться от лишних разговоров.              Он перевел беглый взгляд на Римуса, чему–то ухмыльнувшись в своих мыслях. Тот свёл губы, сделав глубокий вдох.              – Выглядишь довольно молодо для преподавателя.       – Моя основная проблема, – на выдохе ответил Римус, усмехнувшись. – Жду, когда мне уже исполнится лет тридцать пять хотя бы, чтобы меня начали воспринимать всерьез. А пока придется подождать лет десять.              – Под шквалом вопросов о возрасте и татуировках.              – Увы.       Между ними завязался незатейливый разговор о том, что посторонние люди любили искать скрытый смысл во всем, что видели. Сириус поделился историей, что ему несколько раз приходилось выдумывать что-то, лишь бы отвязаться от дотошных расспросов. У него было всего несколько значимых для него татуировок, но они были надежно скрыты от лишних глаз. Из-за того, что он не стал уточнять конкретное место, фантазия Римуса решила сделать это за него, но он не позволил ей властвовать над здравым рассудком.       Ему в жизни уже приходилось наступать на грабли, после чего он захлебывался своими страданиями. Но с той же скоростью, с которой он упивался человеком, он так же быстро к нему угасал. Это всегда происходило молниеносно, как по щелчку пальцев, словно внутри него был выключатель, который все это регулировал. От части ему это помогало, когда человек не отвечал взаимностью. Забывал он быстро, будто никаких чувств и не было, но были и исключения, которые оставляли самые глубокие раны на сердце.