Blackwork

      Сидя в зале суда, Джеймс старался не ерзать в деревянном откидном кресле, которое, уныло поскрипывало от его малейшего движения. Слева от него сидела Мэри, перекрестив руки и ноги от волнения и вся сжавшись от холода. Перед началом слушания она причесала Сириуса, который не сделал этого с утра, пребывая в состоянии тревожного транса, а затем, достав из сумки липкий валик, прошлась по своему кашемировому свитеру, собирая кошачью шерсть.              – Не знал, что у тебя есть кот, – глядя на нее, произнес он, а затем попросил валик, чтобы собрать пылинки со своего пиджака.              – Это кот Эммелин, – ответила она и помогла ему убрать ворсинки на плечах. – Она оставила его у меня, пока ее не будет в городе.              – Эммелин? – услышав их разговор, подошел Регулус. – Разве она не должна помочь Пандоре с поиском нового помещения?              – Видимо, с этим они уже справились, – Мэри пожала плечами.              – Странно, – нахмурился он, – Пандора обещала позвонить, как только они что–то найдут.              Не успели они разобраться с этим вопросом, как началось заседание, и судья уже зачитывал обвинение. Первым выступал Долохов – адвокат Фенрира. Деловито вышагивая вдоль возвышающейся над ним кафедры слуги закона, он перечислял доводы в пользу своего подзащитного и приводил аргументы против Сириуса.              Приходилось то сочувствующе поглядывать в сторону друга, то возмущенно фыркать на ухмыляющегося Фенрира, то злобно прожигать взглядом затылок Долохова, ораторская манера которого значительно отличалась от Кингсли. Каждое слово вырвалось у него, будто из волчьей пасти – резко, напористо. Даже рык напоминал животный, когда тот прочищал горло перед очередным наступлением, и скалился в сторону Бруствера, сидящего с равнодушным, безэмоциональным выражением на лице.              Джеймс замечал, с каким напряжением сидел Сириус в своем кресле, будто бы его парализовало, как только он в нем оказался. Обычно у того что–нибудь обязательно зачешется или начнёт дрожать колено, щеки с призывом будут манить к истязанию, пальцы колотить по поверхностям. Но в этот раз ни одна клеточка его тела не выдала ни единой эмоции, которые наверняка переполняли его с ног до головы.               – Славно Кингсли над ним поработал, – шепнул ему Регулус, тоже обеспокоенный состоянием брата. – Правда потом его разорвёт.              – Наверное, так было нужно. Для дела, – ответил Джеймс и опустил взгляд на перетирающие друг друга пальцы Регулуса.              Позади них сидели Римус и Лили, молчаливые в отличие от троицы перед ними, хотя Мэри часто оглядывалась на них, чтобы не упустить их реакции на происходящее.              Выслушивать обвинения Долохова было мерзко и отчасти скучно, потому что все это они уже слышали в предыдущий раз, поэтому все ждали очереди Кингсли, когда начнется настоящая жара.              Они примерно знали схему, по которой Бруствер начал выступать в защиту Сириуса. Казалось, тот даже немного приободрился, хотя, возможно, у него просто затекла поясница, и он выгнулся, облокотившись на спинку кресла. Увидеть его лицо удалось только когда Сириуса вызывали на стул подсудимого, чтобы выслушать его оправдания. Затем его место занял Регулус, обработанный по инструкции Кингсли, как и все остальные.              Началась ключевая часть заседания, или, как Джеймс это называл, – представления. Бруствер выдвинул встречные обвинения. Тут уже в дело пошли показания Римуса, зачитанное письмо Барти, в котором раскрывались новые детали расследования.              – Протестую! Это не имеет отношения к делу! – рявкал Долохов под гнётом продолжающего наступать Кингсли.              – Отклонено! – бил молотком судья для поддержания дисциплины и продолжал выслушивать адвоката Сириуса.              Чем дольше длилось слушание, тем багровее становилось лицо Фенрира, опасливо поглядывающего на своего адвоката, который, казалось, был зол не сколько на Кингсли, метающего в него встречные обвинения, сколько на своего подзащитного, за которого ему приходилось заступаться.              – Нам удалось составить примерный портрет нападавших, – произнес Кингсли, демонстрируя на выведенном экране шаблонные лица, приблизительно похожие на тех самых молодых людей, от рук которых пострадал Регулус.              Ему удалось с помощью подсадного лица внедриться в закулисье мастерской Мальсибера и провести экспертизу на определение того, какая краска содержится в баночках с наклеенными этикетками известных брендов.              Джеймс чувствовал преимущество Кингсли, его схема защиты работала безукоризненно, как швейцарские часы. Но каждый раз, когда Долохов приводил очередной веский аргумент, в пользу которого, казалось, все склонялось, у Джеймса перехватывало дыхание, будто на американских горках.              Фенрир уже сделал все возможное, чтобы испортить репутацию салона. Теперь дело оставалось за малым – втоптать Сириуса в грязь лицом. Показать, что каким бы ни был окончательный вердикт, его жизнь полностью была искалечена из–за его собственной глупости и упрямости. Если бы Сириус действовал на его условиях – ничего этого не случилось бы. Судя по тому, как уверенно Фенрир держался на заседании, он думал, что тот станет молить о прощении, отзовет встречный иск, признает вину и будет долго сожалеть о последствиях. Но он слишком плохо знал Сириуса, чтобы позволить себе такие мысли.              В связи с новыми раскрывшимися деталями судебного разбирательства было назначено третье заседание. Как бы Кингсли не пытался добиться конечного исхода, он предупреждал, что такой вариант тоже возможен. Преимущество было в том, что теперь закон был на их стороне. Теперь обвинения висели и на плечах Фенрира – сексуальное домогательство, покушение с привлечением третьих лиц и злоумышленное нанесение вреда здоровью близких Сириуса, что вытекало в требование компенсации вдвое больше той, которая была запрошена стороной Сивого.              – Салон придется закрыть? – спросил Сириус, когда они с Кингсли вышли из зала суда, сопровождаемые Римусом, Джеймсом и Регулусом с Мэри и Лили.              – Мне очень жаль, но его судьба была предопределена с самого начала, – ответил Бруствер, складывая бумаги в свой дипломат, – думаю, вы это понимаете. То, сколько еще вы продержитесь на этом рынке – сущая формальность. Фирмы, с которыми вы работаете, могут отказаться от сотрудничества, а это уже влечет за собой внешнюю политику отношений.              – Разумеется, – вздохнул Сириус и остановился, растерянно оглянувшись.              – Не переживайте, – Кингсли высвободил руку и похлопал того по плечу, – это временные трудности, пока мы не выиграем дело. А мы обязательно это сделаем. Пока что полученное право неприкосновенности – уже результат. Примите это в качестве заслуженного отпуска. В Вашей профессии, как я понимаю, это довольно редкое удовольствие. Если, конечно, бюджет позволяет.              Он взглянул на Сириуса, ожидая ответа, и тот быстро кивнул, не сразу очнувшись от созерцания пола. Можно было только догадываться, о чем он мог думать в тот момент, и Джеймсу казалось, он узнает об этом тем же вечером. Сириус всегда приходил к нему после таких тяжелых дней, как этот, чтобы выговориться и получить дозу поддержки от лучшего друга.              Но в тот вечер Джеймс возвращался домой один.              – Как ты? – спросил он Регулуса после того, когда они посадили Римуса и Лили на такси до университета. Мэри и Сириус ждали в машине. Она прижала его к себе, как мамы прижимают к своей груди опечаленного ребенка, и что–то шептала ему на ухо.              – В порядке, – Регулус вздохнул, размяв шею. – Хотя на самом деле не очень.              – Надеюсь, следующий раз точно окажется последним, – Джеймс попытался улыбнуться.              – Мне грустно, что придется расстаться с этим местом, – он пожал плечами, – вроде как, оно стало таким родным.              – Со временем все меняется. В жизни никогда не бывает стойкого постоянства.              – Да, – протянул Регулус и во взгляде его что–то изменилось, когда он задержал его на лице Джеймса. – Может быть, все к лучшему?              – Эй вы там! – послышался голос Мэри, которая заставила обоих оглянуться на заднее сидение машины. – Долго мы тут еще торчать будем, я ужасно проголодалась! Нам нужен бифштекс и как можно больше водки.              – Да, я бы тоже не отказался, – усмехнулся Регулус, открыв дверь со стороны пассажирского сидения.              – От бифштекса или от водки? – они оба улыбнулись под едкое фырканье на заднем сидении и сели в машину.              Они перекусили и разъехались по делам. Сириус сказал, что хочет увидеться с Римусом, и Джеймс не стал возражать. У него было достаточно дел, которые нужно было успеть сделать до визита к родителям. Они тоже переживали за Сириуса и иногда расспрашивали, как движется его дело. К вечеру он едва не забыл написать Регулусу, потому что теперь это стало для него ежедневным ритуалом.              К его собственному удивлению, Джеймс стал делиться с Регулусом своими планами. Иногда он по привычке, которую сам у себя выработал, писал ему, что собирается зайти в магазин, чтобы купить продукты на вечер. Или что в ванной перегорела лампочка и ему нужно съездить за новой. Или что на заднем дворе его дома завёлся щенок, который каждый день пролазит под вырытой ямой у забора и потом не может попасть обратно. И вот теперь, он написал, что утром поедет к родителям. Ему казалось, что это важно, и близкие люди должны знать, где он, если вдруг им понадобится помощь или еще что–то. Так раньше он поступал, когда только переехал жить отдельно.              – Я рада, что ты покушал, милый, но не обязательно писать мне об этом, – уведомила его мама.              – Прости, привык, что ты спрашивала меня об этом, когда я приходил со школы.              – Я работала, а ты был дома один, к тому же, ты был несовершеннолетним ребенком. Думаю, в свои двадцать пять ты уже можешь справиться сам.              И вот будто бы он снова возвращался к этому. Иногда он присылал просто фото, но это было лишь маленькой уловкой, чтобы заставить Регулуса прислать свое. Однажды он прислал свое фото, растрепанного, в помятой после сна футболке, и Джеймс часами рассматривал это фото, чувствуя себя так глупо, улыбаясь в экран.              Когда он сидел за столом, рядом с отцом, настраивающим телевизор, и матерью, нарезающей бутерброды, телефон его завибрировал, и он быстро просмотрел сообщение, ожидая увидеть там что–то вроде "доброго утра". Но вместо этого Регулус прислал ему свое фото. Гладко выбритый, с убранными назад влажными после душа волосами и щёткой в зубах.              – Что–то важное? – поинтересовалась Юфимия, протянув ему тарелку с двумя собранными сэндвичами.              Джеймс резко прихлопнул телефон по столу вниз экраном и уставился на нее. В животе у него что–то мурлыкнуло в ответ.              – Эм… нет. Так, просто.              Она улыбнулась и посмотрела на Флимонта, чтобы тот прекращал баловаться с пультом. Тот не особо послушно свел брови, продолжая копаться в настройках, а Джеймс сглотнул, стараясь вести себя, как можно спокойнее, потому что ему казалось, он выглядел слишком подозрительным. Чертовски милое фото чертовски милого парня. Чертовски сексуальное фото чертовски сексуального парня. Не об этом он хотел думать, находясь в родительском доме.              Джеймс всегда был очень открыт для разговоров с родителями, как и они с ним. С самого детства его приучили к доверию, к поддержке со стороны семьи, что бы у него не случилось. Но заговорить об их отношениях с Регулусом, не просто отношениях – дружеских, а об отношениях более близкого характера – романтических, он никак не решался.              Его родители были людьми весьма либеральных взглядов. Сириуса они принимали со всеми его грехами и оплошностями, как сам он иногда выражался.              – Джеймс, твои родители поддержали меня, когда узнали о моей ориентации. Они никогда не смотрели косо на мои татуировки или дурацкий пирсинг, который я сделал в семнадцать, просто чтобы почувствовать себя взрослым. Мои никогда в жизни бы на такое не пошли, понимаешь? Не то, чтобы принять, но даже не смотреть косо для них целое испытание.              Но Сириус не был их родным сыном, и это имело большое значение. К своим детям всегда относятся немного иначе, чем к их друзьям. Им не делают замечаний, не ругают их, если те не съедают свою еду, не ставят условий и не заставляют убирать кровать по утрам. Строгость родителей была понятием относительным. Джеймсу казалось, что его родители чересчур строги с ним до того, как узнал родителей Сириуса. И тем не менее его дисциплинированность, ответственность и добропорядочность – плод родительского воспитания. У любой строгости должны быть свои пределы.              С Регулусом дела обстояли немного иначе. Он был самым младшим в семье, отчего ему доставалось меньше, чем брату. Родители Джеймса знали его не так хорошо, как Сириуса, потому что тот был молчаливым и тихим, если приходил в дом Поттеров на праздники, и всегда держался ближе к старшему.              – Реджи такой славный мальчишка, – говорила Юфимия, когда все гости расходились по домам, и Джеймс помогал ей убрать праздничный стол. – Совсем не такой озорник, как Сириус.              – Он просто еще маленький, – отвечал он, не задумываясь, – наверное, стесняется.              Весь день он провел, помогая отцу с машиной, матери убраться на заднем дворе и убрать зимние декорации на чердак. Они болтали о кино, мама очень любила рассказывать о просмотренных ею детективах, дальних родственниках и друзьях. Конечно, ей было интересно, как обстоят дела у Сириуса с его делом и о том, не помирились ли они с семьей.              – Нет, думаю, они даже не думают об этом.              – Мне всегда казалось, что этим мальчикам очень трудно без родителей.              – Лучше уж совсем никаких, чем такие… – он многозначительно посмотрел на нее и Юфимия понимающе кивнула. – Не переживай, они не остались одни. У них ведь столько друзей, знакомых.              Она продолжала внимательно слушать его, сидя перед ним в кресле и собирая катышки на своем вязаном пончо. Джеймс в нерешительности замолчал, боясь, куда может привести этот разговор, но подозрительный взгляд матери, после которого обычно шел вопрос, все ли у него в порядке, заставил его продолжить.              – Не знаю, стоит ли тебе такое рассказывать, все–таки это дело Сириуса, но… В общем, у него, кажется, все отлично. Несмотря на весь этот кошмар с судом и салоном, у него есть, кому его поддержать.              – Оу, – она с интересом приподняла брови, – это же замечательно. Это парень, да?              – Да, – замялся Джеймс, будто бы ей впервые приходилось слышать о предпочтениях его друга, – он хороший человек.              – Главное, чтобы им двоим было хорошо вместе, – они вновь погрузились в зыбучую тишину, и Джеймс чувствовал, как на ее устах назревал новый вопрос. – Ты давно ничего не рассказывал о Лили.              – Наверное, – Джеймс опустил голову. – Мы решили остаться друзьями. Точнее, мы ими и были. Она нравилась мне.              – Нравилась? – уточнила Юфимия, когда Джеймс затих, испытывая на прочность твердость своей губы. – Кажется, ты сходил с ума по этой девушке.              – Да, так и было. Но, понимаешь…              – Оу, милый, – она наклонилась и мягко коснулась его колена, сочувственно заглянув в глаза, – у нее появился кто–то другой?              – Нет, не в этом дело, – качнул головой Джеймс, – просто… так получилось. Так вышло, что…              Она поджала губы, с любовью глядя на сына, и в этом взгляде было столько сочувствия, понимания и поддержки, что Джеймсу показалось он сможешь все ей рассказать. Но как только мысль едва сошла ему на язык, он сомкнул губы, звучно вздохнув.              – Мам, я…              – Ничего страшного, – улыбнулась она, – так бывает.              – Может быть, я тоже еще не готов к отношениям?              – К ним нельзя быть готовым, милый. Люди не готовятся месяцами, чтобы влюбиться друг в друга. Это просто происходит. Вопрос лишь в том, как быстро они это поймут и насколько смелыми они будут, чтобы признаться в этом.              – У вас с папой так и произошло?              – О, – она тихо рассмеялась, отведя взгляд, словно вспоминая то время, – твой папа не знал, что влюблен в меня, пока я не поцеловала его. Вы, мужчины, порой, так слепы, поэтому приходится давать очевидные знаки.              Джеймс прыснул, изумленно посмотрев на нее.              – Так что, если тебе кто–то нравится, но он не отвечает тебе взаимностью, значит, ты говоришь с ним не на том языке любви. Либо, – она лукаво склонила голову, – ты не замечаешь, как кто–то пытается заговорить на этом языке с тобой.              Всему было свое время, и в тот день Джеймс так и не смог признаться в своей маленькой тайне. В своей маленькой симпатии к своей большой любви.