Свет во тьме

— Когда твои пышные похороны? — раздался в трубке голос одногруппника, Толяна. Ким вздохнул; за ночь он побледнел и стал походить на привидение и выглядеть старше своих лет, щёки впали, под покрасневшими от полубессонной ночи глазами появились свидетельствующие о частых слезах и плохом сне тёмные круги. Когда после долгой тревожной ночи, заставшей его в квартире матери, Ким сошёл с кровати, было шесть часов утра, и солнце вставало в дымке облаков словно над горами, освещая березовые рощи и неправдоподобно зеленые луга. Парню никогда не доводилось бывать восточнее Владивостока или севернее Воркуты, и, измученный трёхчасовой дорогой и ночью почти без сна, я подумал, что оказался в какой-то волшебной стране. Только пропуска не хватало — пропуски по сценической речи могли привести к недопуску к экзамену. — Я болею, — пробубнил Ким. Толян был единственным, с кем Алифанов общался. За всё время учёбы в театре Ким толком не смог наладить дружеских отношений с кем-либо. Ребята хоть и улыбались друг другу, спиной старались не поворачиваться — не хотели получить в неё пару ножей. Да и сами держали за спиной острое лезвие. Ким казалось, что Толику, как и ему, чужда вся эта конкуренция и снобизм. Поэтому неудивительно, что они к друг другу тянулись. — Скажи старосте, — прогундосил парень и тут же оглушительно чихнул, от чего на другой стороне послышались отзвуки и хрипы. Ким смачно втянул сопли и подкинул сползшее одеяло обратно на макушку. Гундел он так, что эхом было слышно и в коридоре института, в котором предполагались совместное обучение, прогрессивная направленность и профильное направление — гуманитарные науки, а также строгий отбор. Вспомнилась далёкая реклама ДВГИИ в послешкольные годы. Она и не менялась всё прошедшее время. «Предлагая всесторонний курс изучения гуманитарных дисциплин, наш институт ставит целью обретение студентами прочного профессионального фундамента в выбранной области знаний и развитие ими способности свободно ориентироваться во всех направлениях искусства, мышления и культуры. Тем самым мы надеемся снабдить каждого студента не только сухими фактами, но и живым началом всякого истинного знания». — Вызови врача. Никто не хочет — чтоб узнали о наличии безработного разлагающего трупа в богатом пентхаусе, — снова раздался голос одногруппника в трубке, а Ким почувствовал, как опять по нарастающей стучат зубы — градус вновь повышался. Дыхание прерывисто задрожало. Стоило вызвать врача, иначе отцу в очередной раз придётся писать объяснительную. На фоне подвывал Семён Сергеевич, ещё один одногруппник Кима, которому за отсутствие ребят всегда попадало от преподавателей в виде допросов об их отсутствии. Ким усмехнулся — всё потому, что у них в группе были также Семён Александрович, Семён Петрович и Пётр Миронович. Последних двоих называли отец и сын. Впрочем, веселье быстро ушло — снова становилось плохо. Но его одиночество не нарушали: никто не отваживался зайти так далеко. Птицы прилетали на эту запретную землю и улетали — и ничего им за это не было. Ким встал с кровати, подошёл к шкафчику, в котором лежали несколько бутылок с алкоголем, подаренных на работе. Достал самый крепкий и налил прямо в кружку, поднёс ко рту и тут же скривился от резкого вкуса. Поспешно вылил всё в раковину, при этом рука дрогнула, и часть пролилась на тунику и забрызгала стол. Выругавшись, парень всё вытер и убрал бутылку обратно в шкафчик, спрятал плеер в сумку. В общаге бы такое не проконало. Как рассказывали ребята, общежитие даже не были похожи на обычные общаги — во всяком случае, на те, которые доводилось видеть, со шлакобетонными стенами и унылым желтоватым освещением, — нет, это белые, обшитые вагонкой дома с зелеными крышами и ставнями, стоявшие в окружении ясеней, клёнов и амбры. «Чёрт меня дёрнул с ним связаться!» — мысленно ругнулся парень и потом как ни в чём не бывало плюхнулся на кровать. Не в силах сдержать эмоции, смахнул с глаз набежавшие слёзы и набрал номер телефона отца, но потом сбросил. Когда он появился на свет, его матери было всего лишь семнадцать — хрупкая, капризная девочка с рыжими волосами и богатым папой, сбежавшая из дома с молодым преподом. Через три недели она вернулась домой, через шесть брак был признан недействительным. И что же? Как любил при случае заметить отец — он воспитал сына как нормально и сам, к совершеннолетию окружив такой заботой, что это производило впечатление даже на привыкших ко всему сплетников. Ким вновь завалился спать, поддавшись слабости. В горле стояли противные спазмы рвоты, перед глазами плыло что-то серое и ощутимо мокрое, душное и тяжеловесное, давящее. Ему снова снился тот сон. Незнакомец был очень симпатичный, и при хороших деньгах. На нём был дорогой синий костюм, галстук, а на руке красовался золотой браслет. Мужчина элегантно ел десерт и, периодически, поднимал глаза на Инессу. Женщина расцвела и начала ещё больше стараться привлечь к себе внимание: она звонко смеялась, бережно расправляла рукава платья, женственно поправляла волосы. Инессе было по душе внимание состоятельных мужчин, и она откровенно мечтала выйти за такого человека замуж, тем самым обеспечив своё благополучие. Женщина осталась вдовой, её муж был успешным бизнесменом. Выходила за него женщина больше по расчёту, а не по любви. Своё наследство она получила, но оно было неудачным. Она получила малую долю ценных бумаг, но они вскоре погорели, оставив её практически ни с чем. Только была ещё другая часть наследства, принадлежащая падчерице покойного от первого брака и его сводной сестре — инвалиду-колясочнице после неудачного падения с лошади. Проснулся Ким тяжело и в холодном поту. Пододеяльник промок и неприятно подмачивал кожу. Голова внутри раскалывалась красно-оранжевыми линиями. Эта квартира не вызывала ничего, кроме, пожалуй, определённого настроения, которым были проникнуты все детские годы, — чувства подавленности, связанного с воскресными сериями «Чудесного мира праздника». Воскресенье было грустным днём: рано в постель — завтра в школу; постоянная боязнь, что наделал в домашней работе ошибок, но, когда в ночное небо над залитыми светом башнями домов взмывал фейерверк, тогда ещё мальчика охватывала настоящая тоска. В такие минуты Ким думал, что ему никогда не выбраться из безотрадной круговерти школы и дома. Мать была вздорной и мелочной, дом — безобразным, отец никогда не баловал вниманием. Ким носил купленную по дешёвке одежду, был всегда слишком коротко подстрижен, и никто в классе не питал к нему симпатии. А поскольку так было всегда, с тех пор как он себя помнил, Ким боялся и привык — что дальше всё будет течь в том же мрачном русле. Ему казалось, что всё его существование поражено неким скрытым недугом или проклятием, избавиться от которого не суждено.

***

Буран закурил «Голуаз» — его единственная уступка влиянию кафедры сценического движения и физвоспитания. Формально это запрещено; но на этот день кафедра была полностью в его распоряжении, и никто не обратит особого внимания. В этот день по традиции студенты на кафедру не ходят, а кто-то занимается административными делами: пересчитывает учебники, приобретает и распределяет канцтовары и бумагу, проверяет расписание, составляет список студентов, часов и проектов у преподавателей и учеников, вводит в курс дела новых сотрудников, планирует, составляет и проводит кафедральные собрания. Мужчина представил, как с сыном гуляет по вечернему городу по толстому ковру листвы на ветреной весенней дороге. Город медленно погружается в закат, небо озарилось и окрасилось в тёмно-синие тона, тёмные окна, снег. На улицах начинают загораться фонари, освещая дорожки. Мимо проносятся машины, подмигивая фарами. В тот год он изучал фотографии Шотландии часами, словно надеясь, что если смотреть на них долго и пристально — благодаря некоему процессу можно проникну в их ясную, ничем не нарушаемую тишину. Алифанов вспоминал эти фотографии по сей день — как запоминаются картинки из любимой детской книжки. Залитые солнцем луга, расплывчатые очертания окутанных дымкой гор. Праздничные костры и стелющийся в долинах туман, изгибы виолончелей. Буран сидел за столом, белый свет лампы падал на книгу. Глаза спокойно скользили по строчкам. На кафедру в полвосьмого зашёл коллега, молча закурил, прикрыв зажигалку ладонью при зажигании сигареты, будто абсолютно игнорируя попытку наладить контакт, как бывало каждый вечер. Несколько минут они поговорили, потом Буран вновь взялся за книгу. Настала весна, но на улице ещё темно, только ветер свистит. Мало кто в такие вечера пускался в дорогу, и в институте было тихо. Он бормотал себе под нос, слегка поворачивая голову в сторону Бурана, словно изучая неведомый фрукт на вопрос его съедобности. Этого коллегу студенты назвали красивым бродягой, за то, что в своих руках он часто держал дорожную сумку. Прошло полчаса. Вдруг дверь открылась, потянуло холодом, ветер с воем ворвался в комнату. На кафедру завалился запыхавшийся Толя. Мокрые волосы торчали во все стороны, испарина на лбу. — Это что значит? — выдавил коллега, сделав затяжку. Буран промолчал, хотя тактично напрягся, что выдало его лицо. Первые за весну одинокие снежинки парили на фоне сосен. Толя стушевался, но быстро успокоенно расслабился. Всё-таки пришёл он сюда не просто так. К тому же — ни с кем из преподов у студентов нет ничего общего кроме знания предметов и года жизни, проведённого в их компании. Впрочем, если общность может быть основана на любви, то их объединяет любовь — хотя, Толя понимал, что это может показаться странным в свете историй, которые выпускники потом собираются рассказывать. — Извините. Я по поводу вашего сына. Он заболел, — обратился парень к Алифанову, моментально изменившемуся в лице. Несмотря на многолетнюю службу в институте, он так и не отучился от резкой смены выражения. Тишину нарушал только шорох бумаги, словно переворачивали страницы, да дребезжание стекла, когда на окно налетал сильный шквал. Буран не ответил, и Толик спросил: — Вы на сегодня уедете? — То-то… нежданчик! — зло огрызнулся Буран, сам не понимая, почему его так задели слова о планах на будущее, и порылся в карманах. В одном было приглашение двухлетней давности — в старших классах сын получал много от разных колледжей, поскольку хорошо сдавал стандартные тесты (увы, не настолько, чтобы можно было рассчитывать на стипендию в московском вузе). Ким приглашение выкинул для избежания разочарования, а отец нашёл и хранил его в учебнике весь последний год школы. Как он оказался в кармане — после школьного выпускного Бурану стало жаль его выкидывать, и он переложил приглашение в карман. Решение было принято мгновенно, его тон моментально стал деловым, и мужчина отбросил лишние мысли: — Моя машина в сервисе, так что я вызову такси и сразу к сыну! — На такси уедешь? — изумился коллега, — Это твой сын обычно любит всякую чушь нести. Мелкий, бестолковый, да и колпак похожий. — А у меня ещё варианты есть?! — огрызнулся Буран. Он звучит так рассудительно, что собеседник невольно начал задумываться, а не гном ли он часом? Коллега изучал черты мужчины — тонкий нос, чёрные полукружья ресниц. Его сын тоже милый. Простые, естественные черты. Так, стоп! Лицо может и правда похожее, а вот всё остальное: ничего это не чушь! И не такой уж Буран мелкий, как-никак метр восемьдесят шесть наберётся. — И с чего это бестолковый? — хмурясь, Буран поднялся со стула и выбирая из рук неблагодарного коллеги пальто. По его словам, выбор актёрской профессии неизбежно приведёт к тому, что до конца жизни Ким будет выпрашивать у отца деньги, давать которые он должен совершенно не собираться. Но Ким начал изучать актёрское мастерство и ему это нравилось. — Жди! — сказал Буран, обращаясь к сыну на расстоянии, затем шагнул к стойке и встряхнул вывернувшийся наизнанку зонтик, пытаясь сложить его как полагается. Дверь захлопнулась, шум утих. Коллега стоял посреди ковра, а Алифанов запрыгнул в машину. Водитель завёл двигатель. На улице прохладно и тихо, а главное — темно, хоть глаз выколи. Где-то через час в дверь позвонили, и Ким поспешил открыть, но когда подошёл к створке — та вдруг сама собой распахнулась. На пороге стоял Буран. Откуда у него ключи — Ким знал. Но откуда он вообще узнал, где сын? Парня от волнения начало тошнить, а мужчина с лёгкой брезгливостью осмотрел обстановку. Во всех окнах горел слабый свет — ничего подобного Буран не видел никогда в этой квартире. Этот свет наводил на мысли о пыльных библиотеках, о древних манускриптах, о тишине. — Ну здравствуй, сынок, — прошипел Буран на грани слышимости. Он был в дорогом костюме, с лёгкой щетиной на лице, но при этом с таким злым и колючим взглядом — что пробирало до самых костей. Дверь в квартиру по-прежнему была отворена. «Боже, да что тут вообще происходит?» — подумал Ким и нерешительно опустился по стенке убрать в сумку телефон. Он был вообще не из пугливых, но тут почему-то от какого-то инстинктивного страха аж дыхание перехватило — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Отражение отца в зеркале облизнулось. — Скажи мне, радость моя, разве я не предупреждал? — тихий голос не сулил ничего хорошего. Парень смотрел, как отец медленно подходит к нему. Шаг за шагом. Когда между ними осталось не больше полуметра, он поморщился: — От тебя воняет. Ты что, пил? Ким не стал отрицательно мотать головой, на лице отца видно — когда он сыну не верит. Глаза Бурана на мгновение как-то странно сверкнули, но, возможно, это просто освещение сыграло злую шутку. Он вздохнул, затем выдохнул. В какой-то момент Киму показалось, что отец его просто ударит — так он махнул рукой, но вместо этого Буран опустил её и заговорил более спокойным тоном: — Знаешь, я пытался уважать твои желания и смирился с тем, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Но теперь кое-что изменилось — я не позволю угробить своего ребёнка. От нахлынувших эмоций и обиды Ким наконец отмёр. Это Толик ему рассказал. Вот стервак и змей! Буран покачал головой. Кроме сумки на полу никаких вещей. А когда Буран сел, он углядел ещё уголок книжного переплета и наушники. — Тебе не дали права вот так ко мне вламываться! — уверенно произнёс парень, хватая первое, что попало под руку, в качестве орудия для защиты. Это оказалась ложка для обуви, но, ничуть не смутившись, он замахал ей перед лицом поднявшегося с пуфика отца: — И вообще — ты меня пугаешь! Только попробуй что-нибудь сделать! Буран втолкнул сына, который с трудом стоял на ногах, внутрь комнаты. Из-за шторы выглядывал букет цветов, завёрнутый в зелёную шёлковую бумагу букет цветов. Они жили в этом доме так недолго, что в нём было мало вещей, к которым он успел привязаться. Комната казалась ему чужой, и Бурану ничего в ней не приглянулось. Он помнил, какие вещи остались от жены и что принадлежало хозяину дома. На втором ярусе стола стояла фотография Кима и самого Бурана. Ким часто бывал в этой комнате, когда мамы здесь не было, но сейчас здесь для Бурана всё выглядело как-то по-другому. Даже у стула какой-то непривычный вид. — Остроумно, — прошипел Буран, — Моя работа, если кто-то её и видит, — плод печальной наследственности, а вот твой брюзгливый характер — молодого возраста, который я конечно готов всячески уважать…