remember me

Lia: Откуда у тебя этот препарат? Lia: Это транквилизатор, довольно сильный. Его используют при тревожных расстройствах и других психосоматических заболеваниях. Lia: Надеюсь, ты не принимаешь его? У него куча побочек, которые больше навредят. Чонгук перечитывает каждое сообщение на протяжении пяти минут, пытаясь сформулировать правильный ответ. Голова забита сегодняшним днём, особенно пробуждением Тэхёна. Его печальный взгляд, растерянность и полное беспамятство поставили в тупик. Возможно, это побочное действие препарата, которым Миндже пичкала сына неизвестно сколько дней. Но думать о ней сейчас противно до тошноты. Поэтому он быстро печатает сообщение и отправляет: Jungkook: Долго рассказывать. Какие там побочки? На удивление ответ приходит уже через минуту. Наверняка Лия сейчас сходит с ума от беспокойства и готовится отчитать его, как малого ребёнка. Lia: Снижение концентрации внимания и памяти, сонливость, головокружение, резкие перепады настроения. Но самое неприятное, это зависимость. Вообще, этот препарат назначают крайне редко, врачи отдают предпочтение более лёгким, но эффективным препаратам. Теперь картина проясняется. Jungkook: Но память возвращается через какое-то время? Lia: Да. Lia: Откуда у тебя этот препарат? Его можно купить только по рецепту. И не ври мне! Jungkook: Ли, я расскажу тебе всё, как только вернусь в город. Скорее всего, понадобится твоя помощь, как врача. Lia: Мне это всё не нравится, но буду ждать. Чонгук отбрасывает телефон на кровать и проводит руками по лицу. С таблетками всё понятно. Но как бы он не хотел думать о Миндже, в голове всплывает один вопрос: откуда у неё этот препарат? Ни за что не поверит, что она купила его где-то здесь. С собой привезла, потому что есть проблемы в психическом плане? Хотя с таким мужем стоит отдать ей должное только за то, что она до сих пор жива. Чонгук испытывает к ней жалость, но лишь на мгновение. Это тошнотворное чувство не повод, чтобы закрыть глаза на её поступок. В комнату заходит Джин и долго смотрит на него: ссутулившегося, без единой тени эмоции на лице, словно перед ним сидит манекен. — Всё настолько плохо? — решает спросить, хотя ответ очевиден. — Он попросил меня уйти.       Часом ранее Чонгук медленно проводил ладонью по плечу Тэхёна. Его пальцы дрожали, но не от страха, а от осознания, что никакое прикосновение не способно исцелить эту боль. Тэхён позволил быть рядом, но в этой милости не было ни капли тепла. Только ледяная пустота, которая пронзительнее любого отказа. Глаза Чонгука лихорадочно бегали по бледному, почти прозрачному лицу, впитывая каждую деталь: синеву под глазами, подрагивающие веки, чуть прикушенную нижнюю губу. Он жаждал вдохнуть в себя всю эту потерянность, принять её как наказание. Но с каждой проходящей секундой понимал, насколько сильно опоздал. — Тебе лучше уйти, — голос Тэхёна прозвучал так, будто доносился из-за толстого стекла. Его пальцы холодно сняли руку Чонгука с плеча. «Не надо, пожалуйста. Не прогоняй меня», — молил про себя Чонгук, но вслух не произнёс. В горле стоял ком, а всё тело напряглось, готовое в любой миг рассыпаться от одного лишь взгляда. Когда Тэхён наконец поднял глаза, он увидел в них лишь бездонный колодец — ни злости, ни упрёков. Безразличие, оно страшнее любой ненависти. — Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать. — Тэхён... — его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Пожалуйста, уходи, — в этих словах не было злобы, только усталая мольба. — Мы поговорим. Но не сегодня. Обещаю. Эти слова стали последним гвоздём в крышку гроба. Чонгук почувствовал, как между ними выросла стена — высокая, слепая, непроницаемая. Любые его слова теперь разбивались бы об неё, не долетая до адресата. Он поднялся с колен медленно, будто каждое движение причиняло физическую боль. Сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудную клетку, если он не уйдёт прямо сейчас. Чонгук ушёл без слов, без просьб, без попыток что-то доказать. Это было единственное, что он мог сделать для Тэхёна.       Сейчас Джин отводит взгляд, впервые не находя слов. Ещё днём Чонгук был таким воодушевлённым, как перед первым свиданием. Надежда на встречу с Тэхёном подарила ему крылья, а жестокая реальность их вырвала. Даже пера не оставила. Паршиво выходит. Он грузно выдыхает и садится рядом с поникшим другом, одного точно не оставит в таком состоянии. Жаль, что этот отель закреплён к оздоровительному центру и мини-бар не предусмотрен. — И что ты раскис? — Джин пихает его локтем в бок, пытаясь приободрить в привычной для них манере. — Это не конец света, принцесса. — Лучше бы наёмник меня убил. Джин запрокидывает голову к потолку. Он уже слышит отголоски истерики, для которой сейчас не место и не время. Лучше бы Чонгук рвался убить кого-нибудь, он хотя бы мог попытаться его образумить. — Кому от этого было бы лучше? Чонгук не отвечает. — Правильно, никому, — продолжает Джин. — Так что давай бери себя в руки и не думай сдаваться. Вам обоим сейчас тяжело, будь сильнее обстоятельств. — Ладно, — внезапно усмехается Чонгук. — Ты пришёл не для моральной поддержки. В чём дело? Джин напрягается, взвешивая варианты. Сейчас говорить о работе будто бы неправильно. Но возможно это единственное, что поможет развеять гнетущую атмосферу в номере. — Я знаю, что мать Тэхёна была в номере, — Джин говорит об этом спокойно, но внимательно следит за реакцией. — Сказал ребятам пропустить, подумал, ты сможешь узнать что-нибудь важное. Холодная расчётливость Джина никогда не подводит. Чонгук достаёт из кармана таблетки и машет ими в воздухе, отвечая этим на витающий в воздухе вопрос. — Она давала их Тэхёну? — уточняет тот, рассматривая упаковку. — Надеюсь, это не что-то запрещённое. — Транквилизатор, от тревоги, — Чонгук отвечает ровно, но его нога нервно подрагивает. — Влияет на память. Догадаешься сам? Джин резко вдыхает через нос. Теперь он понимает, с чем пришлось столкнуться другу. — И ты просто отпустил её? — не понимая. — Моя ненависть к этим людям ни для кого не секрет. Их убийство сейчас принесло бы больше проблем. Джин смотрит на него с приподнятыми бровями. — Но… — Джин, я устал, — отрезает Чонгук. — Давай не об этом. Он поджимает губы и понимающе кивает. Они сидят в давящей тишине ещё несколько минут. Затем Чонгук поднимает голову и выжидающе смотрит. Это ведь не единственная причина. — Давай отложим дела на завтра, — предлагает Джин. — Говори. Джин молча достаёт из кармана телефон и отдаёт ему. На экране кадр, где Тэхён стоит перед своим отцом. — Видео от охраны. Со звуком. Он наблюдает, как лицо Чонгука превращается в каменную маску при просмотре. Только подрагивающая скула выдаёт внутреннюю бурю. Когда видео заканчивается, он возвращает телефон и закрывает глаза ладонью.   — Я не знаю, что делать, — признаётся Чонгук, его голос дрожит. — Если расскажу правду, то потеряю его окончательно. Тэхён не помнит нас, себя… Он просто испугается. — Пусть так, — соглашается Джин. — Но он имеет право на правду, даже если она будет новым ударом. Чонгук сломано улыбается. — Даже если она станет концом? — Тогда это и должно быть концом, — он бросает телефон на кровать. — Ложью ты защитишь только себя. Джин хлопает его по плечу и поднимается на ноги. — Отдохни, как следует, — говорит на прощание и уходит. В коридоре он позволяет себе сжаться от злости. Его лучший друг сейчас стоит на краю, и он ничего не может сделать. Чонгук остаётся наедине с оторванными крыльями и телефоном, где застыл кадр: Тэхён закрывает обожжённую шею рукой. Этой ночью он заснуть не сможет, вина будет пожирать его изнутри.

***

— Дя-я-дя-я-я! — звонкий голос Самуэля разрезает тишину поместья. Он влетает в гостиную с большим роботом в руках, желая похвастаться новой игрушкой. Намджун глубоко вздыхает, прикрывая дверь, и идёт вслед за ним. Он завидует, столько энергии внутри этого сорванца. У самого веки тяжёлые из-за того, что всю ночь провёл за работой. — Дядя Хосок, ты где-е-е? — не унимается сын. Его радостный голос режет слух, как внезапный сигнал будильника. — Саму, пожалуйста, не кричи, — просит он. К ним выходит дворецкий с приветливой улыбкой. Он сообщает, что господин сейчас разговаривает по телефону в саду и просит подождать. Намджун кивает и садится в кресло, а Самуэль запрыгивает на диван и заметно расстраивается. Он ставит своего робота на журнальный столик и разворачивается к окну. — Хосок скоро придёт, — пытается приободрить Намджун. Нетерпеливость сына забавляет. Обычно он злится, когда в гости заходят друзья или коллеги из Бостона, но Хосок другой случай. Самуэль любит его, как своего родного дядю. И это не может не радовать. Вскоре Хосок появляется в гостиной с широкой улыбкой. Однако Намджун замечает его напряжение, как он сжимает телефон в руке, будто норовит раскрошить. Похоже, ситуация и правда серьёзная. — Дядя Хосок! — сын мигом подрывается с места и обнимает Хосока за ногу, как маленькая обезьянка. — Я скучал по тебе! Давай поиграем в «Фортнайт» и съедим много суши? Хосок поднимает его на руки и щёлкает по носу. Самуэль смеётся. Этот смех действует на него, как бальзам на душу. — Я не умею играть в такое, — признаётся он. — А суши можем заказать. — Я тебя научу! — загорается тот. Намджун с улыбкой качает головой. Этот ребёнок не исправим, только одни игры на уме. Хотя чего ещё ожидать в его возрасте? Он ведь сам когда-то таким был. — Ты же недавно ел суши, — напоминает он. Самуэль обиженно выпячивает губу и обнимает дядю за шею, пытаясь скрыться от наставлений отца. Хосок гладит его по волосам и говорит: — Закажем большой сет. — Ура! — тут же воодушевляется Саму. — Дядя Хосок, ты лучший! Он посмеивается и отпускает его. Намджун отправляет сына поиграть в саду, пообещав, что после этого они закажут суши и поиграют в приставку. Хосок проводит озорного мальчишку тёплым взглядом, пока щемящее чувство в груди не напоминает о проблемах. Улыбка исчезает, на замену приходит холодная серьёзность. Он садится на диван, закидывая ногу на ногу, и смотрит на ожидающего Намджуна. Много чего случилось с их последней встречи, по телефонному звонку всё не обсудишь. Ему нужно выговориться и получить совет со стороны, в какой-то мере даже раскаяться. Но перед тем как начать рассказ, он берёт с журнального столика хрустальный графин с виски и наливает в стакан, после чего залпом опустошает. — Помнишь Кан Селину? — рассматривая дно стакана, интересуется Хосок. Намджун недолго размышляет, затем качает головой: — Не думаю, хотя имя кажется знакомым. Хосок усмехается. Он желает стереть это имя из памяти и образ девушки. Все эти дни он видит её мёртвое тело во сне и просыпается от собственного выстрела, вспоминая о том самом видео. Хоть ему и не удалось выяснить, как она связалась с сутенёром, но эта информация оказалась гораздо полезнее. Он решает напомнить о Селине: — Второй курс, студенческая вечеринка на съёмном доме, я пьяный. — А, это та милашка, которая весь вечер крутилась возле тебя? — припоминает Намджун. — И от которой ты потом бегал по всему универу? Она тебе ещё пирожные вкусные готовила. Хосок проводит языком по губам, он помнит вкус тех клубничных пирожных. Теперь во рту стоит вкус пороха и крови. Он так резко ставит стакан обратно на поднос, что хрусталь жалобно звякает. — Я убил её. Намджун вмиг белеет от услышанного. Брови взлетают вверх, а рот сам открывается от ужаса. Он становится живым полотном шока, который не выразить словами. В голове полностью восстанавливается образ девушки: её улыбка, вежливый голос и нежные черты лица. Она всегда первой здоровалась и спрашивала о самочувствии. А теперь лежит в холодной земле, убитая тем, кого когда-то любила. Его пальцы сами собой сжимают подлокотники кресла. В ушах стучит кровь, заглушая тиканье напольных часов. — Зачем? Вопрос звучит так резко, что Хосок неосознанно дёргает плечом, будто вновь ощущая отдачу оружия. — Она работала на Ван Хонга, — его голос звучит механически, без тени сожаления о случившемся. — И помогла похитить Чонгука из больницы. Намджун сглатывает стоящий поперёк горла ком. Его рука тянется к графину с виски. Стакан опустошается за секунду. — Хосок, скажи мне, что ты шутишь. Он не дожидается ответа и тянется за добавкой, но Хосок накрывает стакан ладонью. — Ты же за рулём, — напоминает он, но друг отмахивается и опустошает второй стакан. — Это же не все новости? — выдохнул Намджун, чувствуя, как алкоголь растекается по венам жидким огнём. Хосок медленно качает головой. Он рассказывает о видео, которое должно отправиться в СМИ. Бледное лицо Намджуна постепенно розовеет, превращая в спелый помидор от вспыхнувшей злости. — И ты говоришь об этом только сейчас?! — он подскакивает с места, а его голос гремит на весь дом. Ноги сами несут его из стороны в сторону, руки сжимаются в кулак. Но вдруг он останавливается: — Ты уверен, что это правда? Хосок достаёт из внутреннего кармана пиджака сигареты и зажимает одну меж губ, начиная искать зажигалку. — Она знала, что умрёт, — он находит её в брюках и щёлкает, прикуривая от огня. — Не думаю, что стала бы врать. Намджун хватается за графин, будто это голова самого Ван Хонга. Полученную информацию уложить в голове не просто трудно — это невозможно. Но кое-что складывается с пугающей чёткостью: Селина — мертва. Видео — существует. Хосок — спокоен. Они все — в большой заднице. — Давай, — он машет рукой, как бы намекая, не останавливаться и добивать его окончательно. — Я внимательно слушаю твой гениальный план. Хосок выдыхает дым в потолок и разводит руками — жест одновременно простой и страшный в своей откровенности. — Два дня смотрю в потолок. Варианты есть. Хороших — нет. Намджуна передёргивает. — Ты же понимаешь, — он говорит так медленно, как обычно пытается что-то объяснить своему сыну, — что полетит не только твоя голова? Это грёбанный эффект домино! Каждый, кто когда-либо… — Я знаю, — Хосок тушит сигарету о поднос и поднимается на ноги. — Так почему ты сидишь как пень? — Намджун бьёт кулаком по журнальному столику, робот сына падает на пол. — Звони ищейке! Поднимай все связи! Хосок вдруг резко поднимает руку. Где-то в саду раздаётся смех Самуэля, чистый, как колокольчик. Они замирают как воры, которых поймал с поличным полицейский патруль. Ребёнок не должен услышать ругань взрослых, не должен знать, что в этом мире есть и тёмная сторона. — Будь сдержанней, — тихо, но серьёзно говорит он. — Ищейка отдал свой долг, теперь с ним невозможно связаться. Вот так просто ворваться к этому ублюдку я не могу, только спровоцирую. Намджун сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль помогает собраться. Когда он отвечает, его голос звучит ровно: — Тогда что? Ждать, пока видео всплывёт в новостях? — он бросает взгляд на дверь, что ведёт в сад, и понижает тон: — Если оно на сервере — взломаем. На флешке — выкрадем. — У него пять серверов в разных странах. Два десятка помощников. И, — Хосок прищуривается, — уверен, копии уже у его адвоката. Тень пробегает по лицу Намджуна. Он внезапно осознаёт всю глубину ловушки. — Сукин сын, — выплёвывает он. — Тебе не стоило так быстро убивать Селину, она могла знать, где хранится видео. — Она была расходным материалом, — пожимает плечами Хосок. — Надо думать дальше. Оба молчат, осознавая тяжесть положения. Обычные методы не сработают — Хонг всё продумал до мелочей, как в хорошем шахматном этюде. Хосок не просто в западне, он в бездонной яме, в которую с каждой минутой падает всё глубже и глубже. Пока он разбирал проблемы в семье, враг действовал. Внезапно в голове вспыхивает мысль, настолько простая и чудовищная одновременно, что Хосок не может сдержать громового смеха. Намджун инстинктивно отшатывается, с опаской смотрит на него. — Ты… в порядке? — осторожно спрашивает он, мысленно перебирая симптомы нервного срыва. Хосок утирает слезу и откидывается на диван с видом человека, нашедшего выход из лабиринта. — Я его уничтожу, — его голос звучит почти ласково. — Буду бить его же оружием. Намджун медленно наливает виски, наблюдая за другом как за опасным зверем в клетке. Лёд в стакане звенит, а его руки слегка дрожат. — Конкретнее, — требует он, чувствуя, как по спине пробегает холод. Хосок наклоняется вперёд, и в его глазах вспыхивает тот самый огонь, который уничтожит всё на своём пути. — У Хонга есть слабость. Сын, — он делает паузу, затем добавляет шёпотом: — Если видео появится в новостях — мальчик исчезнет навсегда. Стакан Намджуна замирает на полпути ко рту. По голове бьёт тревожная мысль, сигналя ярко-красным огнём о серьёзности произнесённых слов. — Боже, — на выдохе произносит он. — Хосок, мы ведь это уже обсуждали. Убийство парня это крайний случай. — Видео и есть крайний случай, — каждое его слово звучит как приговор. — Он послал убийцу за моим братом. Приказал похитить его и закапать живьём в сырую землю. Третьего такого случая я не допущу. Хосок настроен решительно. Это не он затеял грязную игру, его вынудили стать соучастником. И теперь отступать не станет. Ван Хонг выплатит свой игорный долг не только своей жизнью, но и жизнью своего сына.

***

Тэхён замирает перед зеркалом в ванной. Его пальцы сжимают край раковины так сильно, что белые костяшки проступают сквозь кожу. В отражении незнакомец с лицом, заклеенным пластырями. Шея напоминает смятую бумагу — багровые складки, стянутая кожа, следы, которые уже никогда не исчезнут. Он рвёт пластыри одним движением. В отражении на него смотрит страшное чудовище с красными бороздами от ногтей на коже лица. Тэхён отшатывается, но бежать некуда — это уродство останется с ним. Мерзко. Он — мерзкий. Бинты на запястьях рвутся с сухим треском. Под ними — такие же дорожки увечий. Футболка, запачканная потом и страхом, летит в угол. Теперь он видит всю картину ужаса на своём теле. Он напоминает себе несчастное животное, которое изорвали в клочья. Но самое страшное это осознание. Он, несчастное животное, которое разорвало своё тело. Тэхён помнит, как собственными ногтями впивался в кожу, как пытался добраться до сердца и вырвать его. Он помнит липкий ужас, когда понимал, что не может остановиться. Тэхён медленно садится на колени. Холод плитки проникает под кожу, вынуждая вздрогнуть. Дыхание учащается, превращаясь в хриплые всхлипы. Он обхватывает голову руками — теми самыми, что превратили его в монстра, — и громко плачет, не в силах сдержать поток отвращения к самому себе. «Мне хочется быть для тебя лучшим. Только для тебя».  Голос в воспоминаниях звучит так близко, будто кто-то шепчет прямо в ухо. Тэхён непроизвольно закусывает губу. Медный привкус напоминает о дне, когда он впервые поверил, что заслуживает нежности. «Я согласен». И вдруг — ледяной холод реальности.  «Таким дерзким стал после общения с тем убийцей?» Голос отца сжигает воспоминание. Тёплая картина разлетается обожжёнными клочками. Тэхён машинально проводит языком по искусанной губе — всё ещё кровоточит.  «Я сломаю пальцы каждому, кто начнёт тыкать в тебя ими», — в памяти всплывают сильные руки, в которых он ощущал себя в безопасности. — «Никто не обожжёт твою душу своим грязным языком».  «Звучит как обещание». «Потому что оно и есть».  — Пожалуйста, хватит... — его собственный голос звучит жалко. Пальцы запутываются в волосах. Он хочет спрятаться от собственной боли. «Понравилось быть подстилкой для убийцы?» Каждое слово отца — как удар хлыстом по открытым ранам. Тэхён закрывает глаза, но от этого только хуже. Перед глазами всплывает лучезарная улыбка его мечтателя. «Я хочу попрощаться завтра с утра перед выпиской».  «Я и так собирался это сделать». Внезапно он чувствует, как по спине скатывается холодный пот. «Он изуродовал тебя везде». Последний удар. Тэхён вдруг содрогается всем телом. Его пальцы впиваются в обнажённые плечи, оставляя на бледной коже багровые полумесяцы. — Так не должно быть... — шепчет он, но слова растворяются в рыдании, которое рвётся из самой глубины его израненной души. Голос срывается на крик, превращаясь в душераздирающий вопль: — Чонгук!.. Он крепко обнимает себя, словно пытается собрать рассыпающиеся осколки собственного «Я». Слёзы безостановочно скатываются по щекам. — Забери меня... — его голос теперь едва слышен, дрожит, как последний осенний лист на ветру. — Пожалуйста... В этом «пожалуйста» — вся его сломанная душа. Это и мольба, и признание поражения, и последний крик утопающего, который уже почти перестал бороться. За дверью раздаётся шум. Тэхён замирает, перестаёт дышать. На мгновение в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду. Чонгук его услышал? Он пришёл, чтобы спасти или… «Понравилось быть подстилкой для убийцы?» Или добить? Шаги приближаются. Дверная ручка поворачивается, сердце пропускает удар. Тэхён размыкает окровавленные губы. Его взгляд медленно ползёт вверх: лакированные туфли с острым носом, женские руки, те самые, которые били его. Лицо выражающее знакомый ужас. Их глаза встречаются. В материнском взгляде не страх, а тошнотворная смесь раздражения и разочарования. Тэхён поднимается на ноги, отворачиваясь от неё. — Что ты снова творишь? — её голос звучит так, будто она устала разгребать его «глупости». — Когда ты перестанешь… Смех. Сначала тихий, потом он становится громче, пока не заполняет всю ванную. Тэхён хохочет, запрокинув голову и закрыв рукой глаза, обнажает свою шею с жуткими рубцами. — Ты права, — он внезапно обрывает смех. — Что я вообще творю? Его голос теперь ледяной. Шаг вперёд. Мать инстинктивно отступает назад. — Мама, мне больно. Ещё шаг. Её спина упирается в стену. Тэхён хватает её запястье, прижимая ладонь к своей изуродованной груди. Мать дёргается, но он лишь усиливает хватку. — Ты сумасшедший, — он шепчет её же словами той ночи, когда она думала лишь о себе. — Бесполезный. Ненормальный. — Прекрати! — её шёпот дрожит, а глаза становятся мокрыми. — Где же твои волшебные таблетки? — Тэхён так сильно прижимает её руку к своей груди, что острые ногти впиваются в рану. Кровавая дорожка медленно скатывается вниз. — Где твоё «всё пройдёт»? Молчание говорит обо всём. Он резко отшвыривает её руку — его кровь остаётся на безупречном французском маникюре, как позорное клеймо. В этот момент Тэхён понимает, что помощи ждать ни от кого не нужно. Он сам должен собрать себя по кусочкам, обеспечить себе безопасность. Боль станет его мотивацией узнать правду о том, что с ним случилось. Он больше не будет скрывать свои шрамы за бинтами, они будут напоминанием, каким слабым и ничтожным он может быть. — Уходи, — он не повышает голос, даже не смотрит на мать. — И больше не приходи сюда. Когда хлопок двери подтверждает его одиночество, в тишине раздаётся тяжёлый вздох. Тэхён находит в тумбе под раковиной небольшую аптечку, где лежат бинты, пластырь и средство для обработки ран. Его руки больше не дрожат, когда он небрежно разрывает бинт. Неприятное пощипывание от соприкосновения антисептика с раной кажется даже приятным. Это напоминание, что он всё ещё жив. Использованный бинт летит в урну. Он поднимает глаза на своё отражение. На него смотрит тот же монстр, но теперь в его глазах пустота. Больше никаких слёз. Тэхён впервые не боится прикоснуться к шраму на шее. Аккуратно проводит по нему рукой, чувствуя неровный рельеф кожи. Шрам живое доказательство правды, которая скоро раскроется перед ним. Он поворачивается к двери. Пора навестить человека, имя которого выжжено болью у него на сердце.