remember me

Тэхён прячет своё изуродованное тело под грубой тканью футболки, словно пытаясь запеленать собственную боль. Пальцы, цепляясь за волосы, на мгновение замирают — в них дрожь. Но это не страх, что-то глубже. Решимость, готовая спалить все мосты. Он осознаёт, что после разговора жизнь изменится. Но куда повернёт, в бездну или к свету? Хотя какая разница. Дно уже найдено — среди бинтов и забытых обещаний.  Он выходит в коридор, где воздух пропитан запахом лаванды и скрытых перешёптываний. Кто-то тычет в него пальцем, прикрывая рот ладонью. Тэхён поднимает голову выше, подставляя лицо под холодный свет. Пусть видят. Пусть смотрят. Да, он монстр, вылепленный своими руками. Каждый шаг гулко отдаётся в пустом пространстве, пока взгляд не натыкается на двух мужчин у стены. Они с уважением склоняют головы и замирают, будто ожидают приказа. Тэхён решает подойти. — Господин Ким, — голос звучит уверенно, — рады приветствовать Вас.  Тэхён ощущает, как мурашки бегут по спине. Господин… Он не помнит, чтобы к нему так обращались.  — Почему ты называешь меня господином? — собственный голос кажется чужим. — Вы относитесь к семье Чон, — вот так просто отвечает мужчина. Тэхён отводит взгляд. Семья Чон… Эти слова падают в сознание, как камень в болото, поднимая муть забытого. Но его фамилия Ким... разве нет? Голова раскалывается. Сколько ещё кусочков его жизни украдено?  — Как это, «отношусь»? — Вы партнёр нашего господина.  На ум приходит только один человек: — Чонгука?  — Да.  Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно сквозь стены. Партнёр. Не любовник, не друг — партнёр. Деловое, холодное слово, но от него в груди разливается тепло. Или это просто кровь, бьющая в висках?  Мужчина молча указывает в конец коридора. Тэхён смотрит в том направлении, всё понимания. Он идёт к двери, которая кажется единственным проходом сквозь толщу лжи, отделявшей его от правды. С каждым шагом воздух становится гуще, дыхание учащается. Рука на ручке — холодное железо, ещё секунда... Внутри номера стерильная чистота. Ни звука. Мозг яростно стучит в висок — опоздал. Но вдруг слышится щелчок.  Дверь ванной открывается. Из облака пара выходит Чонгук, вытирая волосы полотенцем. Капли воды скатываются по его шее, как слёзы. Их взгляды встречаются. Время останавливается. — С таким лицом я всё ещё отношусь к семье Чон? — Тэхён не узнаёт свой голос. В нём нет злости, только усталое любопытство, будто он спрашивает прогноз погоды.  Полотенце беззвучно падает на пол. Чонгук замирает, и Тэхён видит, как в его глазах плещется ужас. Не к его шрамам — к тому, что стоит за ними.  — Ты... — голос Чонгука трескается, как лёд под ногами. — Вспомнил всё?  — Я помню только, как проснулся в больнице. И что было дальше, — Тэхён делает шаг вперёд. — Но ты знаешь больше, не так ли?  Чонгук молчит. В тишине слышно, как капает кран — медленно, как отсчёт времени до взрыва.  — Да, я помню, — его голос похож на скрип старой двери. Он подходит к окну, за стеклом которого бьётся красивая бабочка, и вдруг резко сжимает подоконник. — Но ты точно этого хочешь? Тэхён чувствует, как горячая волна поднимается от живота к горлу. Пальцы впиваются в собственные ладони. Больно, но это хоть как-то заглушает бешеный стук в висках. — Говори. Сейчас же, — слова вылетают сквозь стиснутые зубы. Чонгук поворачивается. Теперь в его глазах то, что Тэхён видел только в зеркале: страх перед тем, что нельзя исправить. — Шесть лет, — он произносит это так, будто перерезает последнюю нить, связывающую их. — Шесть лет мы были счастливы вместе… Пока я не пошёл взыскать долг с одного подонка. Тэхён замирает. Воздух в лёгких вдруг становится невыносимо тяжёлым. — Он вернул только часть, — продолжает Чонгук, голос теперь ровный, почти бесстрастный, будто он рассказывает не о своей жизни. — Я дал ему срок для погашения остатка, но это было ошибкой. Он послал за мной наёмных убийц. Его рука непроизвольно тянется к груди, под сердце, где фиолетовый шрам — клеймо его ошибки. Тэхён помнит. Помнит, как в больнице его пальцы сами собой тянулись к этому шраму, будто он что-то знал, даже не помня. — Я убил троих. Последний… — Чонгук делает паузу, его веки дрожат. — Он выстрелил первым. Попал в лёгкое. Думал, что убил меня. Тэхён вдруг чувствует во рту металлический привкус — он прокусил щеку. Где-то в глубине сознания всплывает обрывок: чей-то хриплый голос в телефонной трубке. Исчезает. — Я позвонил тебе, — голос Чонгука теперь звучит хрипло, будто он снова там, на заброшенной фабрике, с кровью в горле. — Ты был на ужине у родителей. Услышав мой голос, ты сразу понял… Он замолкает. Его пальцы сжимаются в кулаки. — Ты мчался ко мне. Слишком быстро, — каждое слово даётся ему с большим трудом. — Когда я потерял сознание… ты потерял управление. Тэхён мотает головой, как бы отгоняя навязчивый образ: свет фар, визг тормозов, удар, боль. Ложное воспоминание? Или правда? — Ты умолял меня держаться, но я не смог… Тэхён отступает. Спина упирается в стену. Холодный пот стекает по вискам. «Нет… Это не может быть правдой…» — Твой отец… — Чонгук вдруг замолкает, его взгляд становится осторожным, — воспользовался ситуацией. Сказал, что я использовал тебя. Но это не так. — Тогда почему… — губы дрожат, Тэхён поднимает взгляд, полный отчаяния и боли. — Почему в больнице ты вёл себя так, будто мы незнакомы? — Из-за пробитого лёгкого в мозг некоторое время не поступал кислород, я тоже забыл всё. Но мой враг помог вспомнить, — Чонгук закрывает глаза, сглатывая ком в горле. — Я обещал тебе попрощаться перед выпиской, но в тот вечер на меня напали… Я снова не смог, прости меня. Правда всегда бьёт сильнее. Всегда ломает. И Чонгук, наконец, озвучил её — сам ударил и сломал своего любимого человека. В последний раз. Тэхён чувствует, как комната начинает медленно вращаться. Слова Чонгука впиваются в сознание, как осколки стекла, которые невозможно достать. Шесть лет… Счастливы… Авария… Каждое слово — отдельный нож, поворачивающийся в ране. Его руки начинают дрожать. Сначала почти незаметно, потом сильнее, пока пальцы не впиваются в собственные предплечья, будто пытаясь удержать рассыпающееся тело. В висках нарастает странное давление, будто кто-то намеренно сжимает череп изнутри. Вспышка. Не его комната. Чужие простыни. Тёплые пальцы, переплетённые с его собственными. Запах кофе и… вишни? Чей-то смех — его собственный, но свободный, без привычной горечи. Вспышка гаснет. — Что это было?.. — голос звучит чужим. Он хватается за голову, ногти впиваются в кожу. Боль реальна, в отличие от этих обрывков. Чонгук замирает, его глаза расширяются: — Ты что-то вспомнил? — Я… — Тэхён моргает, пытаясь вернуть этот миг. Но в памяти теперь только чёрная дыра, обрамлённая «чужими» воспоминаниями. Отец, разрывающий бинт на шее: «Он изуродовал тебя везде». Мать с таблетками: «Всё пройдёт, обещаю». Тэхён ощущает ужасную пустоту. Будто дверь, которая только что приоткрылась, захлопнулась навсегда. По щеке скатывается что-то горячее. Тэхён не плачет — обещал себе не плакать — но тело предательски выдаёт то, что отрицает разум. — Я ждал тебя… — голос ломается о ком в горле, — звал, так громко звал… Но ты не пришёл. Чонгук медленно, будто приближаясь к раненому зверю, касается его плеч. Его пальцы тёплые. Настоящие. — Посмотри на меня, — шёпот, похожий на молитву. — Я здесь, Тэхён, рядом с тобой. Тэхён медленно понимает глаза. В них — целая вселенная боли. — Я больше не оставлю тебя одного, — Чонгук говорит так, будто клянётся не перед человеком, а перед Богом. — Никогда. В его глазах нет ни страха, ни сомнений. Только уверенность, твёрдая, как сталь, отполированная болью. Как будто за всё это время он никогда не терял веры в этот момент. И вдруг — Тэхён сам тянется вперёд. Руки обвивают Чонгука с силой, которая должна ломать рёбра. Но тот лишь выдыхает и прижимает ладонь к его затылку, как делал сотни раз до этого. Тэхён ощущает, как в его груди бьётся сердце. Живое. Настоящее. — Я… — голос Тэхёна глухой, словно доносится из-под толщи воды, — хочу домой. Он говорит это самому себе так же, как и Чонгуку. Потому что «дом» сейчас — это не место. Не стены. Это — человек, который способен вызвать улыбку даже в самые тёмные времена. Который никогда не отворачивался от него. Который пообещал не оставлять одного. Его мечтатель. — Я верну тебя домой, — шепчет Чонгук, и это звучит как клятва.

***

Золотистый свет летнего солнца льётся через высокое окно, рисуя на полированном паркете узоры из листьев старого каштана. В кабинете пахнет дорогим табаком и кисловатым душком бессонницы. Хосок откидывается в кожаном кресле, пальцы нервно барабанят по дереву. Рядом стоит хрустальный стакан, лёд в котором уже растаял, превратив янтарную жидкость в мутноватую воду. Из комнаты вдохновения доносится размеренное тиканье часов. Тик. На мониторе ноутбука очередная новость об открытии торгового центра. Так. Ни слова о больнице. Тик. Ни намёка на ту ночь. Так. Хосок резко захлопывает крышку ноутбука, когда в дверь стучат — два чётких удара, ровно таких, каких требует семейный этикет. — Войдите. Дверь открывается беззвучно. В проёме стоят Чонин и начальник охраны — Юн Дон. Их фигуры на мгновение заслоняют солнечный свет из коридора. — Я так быстро летел, что мои старые травмы аж обзавидовались, — Чонин проходит вперёд, его итальянские туфли бесшумно касаются паркета. Хосок с мёртвой серьёзностью достаёт из ящика таблетки обезболивающего и кидает на край стола. — Возьми. Чтобы в следующий раз новые не перегоняли старые. Чонин фыркает, а Дон кашляет в кулак, скрывая ухмылку. В воздухе повисает понимание — это и есть одобрение босса. Но никто не забывает, что этот внезапный вызов не просто прихоть — это сигнал, дающий понять, что дело серьёзное. — Казино? — Хосок проводит языком по сухим губам. — Под контролем, — кивает Чонин. — Но вчера… — Люди Вана, — Дон перехватывает инициативу, его тень перекрывает солнечный луч. — Осматривали аварийные выходы. Хосок впивается взглядом в Чонина, но тот продолжает: — Мы устранили их. Но перед этим… — его голос вдруг срывается. — Говори. Дон сжимает кулаки так, что кожа на костяшках белеет. — Они сказали, что Вы потеряете всё. Грохот. Хосок вскакивает, задевая стакан. Хрусталь разлетается по паркету, как осколки его самообладания. Мутный виски медленно растекается, повторяя путь той тревоги, что разъедает его изнутри. Тишину нарушает только мерное тиканье часов — каждый звук будто отмеряет секунды до неминуемой расплаты. Он смотрит на осколки, но видит: Тик. Кардиомонитор, выписывающий неровную линию жизни. Бледное лицо Чонгука под кислородной маской. Собственные руки, сведённые судорогой бессилия у больничной койки. Так. Холодный дождь, смешивающийся с потом на спине. Грязь, забивающаяся под ногти. Лопата, вонзающаяся в землю снова и снова, пока брат лежал связанный в сырой яме. Тик. Лужа виски достигает его туфель, отражая искажённое лицо. В этом отражении он видит: как Хонг методично уничтожает его мир, как использует чужие руки, чтобы оставаться чистым, как наслаждается их болью, сидя в своём кабинете под охраной. «Потеряешь всё» — эти слова повисают в воздухе, обретая новый смысл. Это не угроза. Это обещание. План, который уже приводится в действие. Так. В груди вспыхивает знакомая ярость, но она холодная и расчётливая. Его губы растягиваются в улыбке, от которой даже Чонин инстинктивно сжимается. — Хорошо, — его шёпот звучит как скрежет металла. — Пусть попробует. Он медленно поднимает взгляд на Дона: — Только пусть знает — я не стану хоронить его сына. Я отправлю его обратно. По частям. В огромном торте, из которого обычно выпрыгивают его проститутки. В соседней комнате стрелка часов замирает на мгновение, будто сама смерть прислушивается к этому обещанию. — Его… сына? — Чонин медленно сглатывает, его пальцы непроизвольно сжимают папку, которую вручает Хосок и молча наблюдает, как он открывает досье. Первая страница. Фотография. Шестнадцатилетний парень в школьной форме, тёмноволосый, с неуверенно улыбкой, будто не привык к камерам. — Эммет Бенсон, шестнадцать лет, — Чонин читает это так, будто произносит эпитафию. Затем резко захлопывает папку, словно пытаясь стереть образ из памяти. — Он же ещё… Голос срывается. Дон стоит неподвижно, но его челюсть напряжена. — Господин, — он начинает осторожно, но Хосок поднимает руку, прерывая. — Нет. Одно слово. Ледяное. — Это не месть. — Хосок медленно обходит стол, его тень накрывает обоих. — Это гарантия. Он забирает папку из рук Чонина, открывает и проводит пальцем по фотографии подростка. — Хонг думает, что играет в шахматы, — его голос тихий, почти ласковый, но от этого ещё страшнее. — Но я не фигура на доске. Я тот, кто её перевернёт. За окном резко пролетает ласточка. — Дон, — Хосок поворачивается к нему, — завтра в одиннадцать часов мы летим в Лондон. Бери тех, кому доверяешь. Дон склоняет голову, но его пальцы всё ещё сжаты в кулаки. — Чонин. Тот вздрагивает. Он наклоняется, его дыхание обжигающе горячее на ухе Чонина. — Спроси Хонга: он предпочитает прах сына в урне или в сигаретах? Я учту его пожелания. Чонин отшатывается, как от удара током. В его глазах мгновенное осознание: он всегда сравнивал Хосока с отцом, но это ошибка. Чон Кристофер был жесток по необходимости. Хосок — жесток, потому что в этом есть своя правда. — Всё сделаю, — выдавливает он, чувствуя, как слюна во рту превращается в песок. — Свободны. Когда дверь закрывается, Хосок обрушивается в кресло. Пальцы впиваются в виски — в них пульсирует знакомая, почти родная боль. Веки наливаются свинцом, а под глазами фиолетовые тени, глубокие, как шрамы. Со стороны можно подумать, что его избили, но это всего лишь бессонница, методично выкачивающая из него силы. Он ковыряется во внутреннем кармане пиджака, выуживая помятую пачку сигарет. Пальцы дрожат, но не мелкой дрожью — предательскими судорогами, будто его руки живут отдельно от тела. Первая попытка прикурить проваливается. Сигарета выскальзывает из губ, зажигалка щёлкает впустую. — Чёрт… — хриплый шёпот вырывается против воли. Хосок сжимает зажигалку обеими руками, как молящийся — и наконец, огонь сливается с табаком. Первая затяжка обжигает лёгкие, но он даже не морщится. Эта боль хотя бы настоящая, в отличие от кошмаров, что ждут его за закрытыми глазами. Облако дыма врезается в золотой солнечный луч и расползается по кабинету. Хосок свешивает руку, пепел падает на заляпанный виски паркет. Глаза закрываются сами собой, он не сопротивляется. Тьма. Снова кошмары, но он не отворачивается. Селина с дырой в голове. Чонгук в гробу. Отец, бросающий ему лопату: «Копай быстрее». Он смотрит. Просыпаться не хочется.

***

Чонгук смотрит в тёмную пустоту за окном, где редкие уличные фонари тонут в ночной дымке. Он пытается не вспоминать о прошлом, но оно пульсирует в висках, как рана, которая никогда не заживёт. Сколько прошло с тех пор, как наёмник выстрелил? Месяц, два? Время слилось в одно бесконечное после. Заброшенная фабрика. Больница. Две разные жизни, которые взорвались и склеились в одну — и теперь внутри будто вырвали кусок. Но что именно? Он перебирает обрывки воспоминаний, но ответа нет. Тишину разрывает чужой вздох. Тэхён спит на его груди, но покоя нет: брови сведены в страдальческую складку, веки подрагивают, а губы шевелятся беззвучными словами. Он впивается пальцами в его футболку, словно даже во сне боится остаться один. Чонгук поправляет одеяло, натягивая выше, и притягивает Тэхёна ближе. Тепло, дыхание, стук сердца — единственные доказательства, что они ещё живы.  Но когда он снова поднимает глаза к окну, пустота возвращается.  Он вспоминает их разговор. Казалось бы, они договорились, но Тэхён всё равно где-то далеко. Они не разрушили стену, только пробили в ней пару трещин. А ещё… «Что это было?..» Тэхён что-то вспомнил и тут же забыл. Чонгук сжимает кулаки: а если правда сделает только хуже?.. Мысль обрывает резкий стук в дверь.  В тот же миг в комнату врывается жёлтая полоса света, разрезая темноту. В проёме показывается Джин, его лицо напряжено. — Чонгук… — начинает он шёпотом. Чонгук закидывает руку назад, хватает подушку и швыряет её в дверь.  — Убирайся, — шипит он так тихо, что слова почти теряются в скрипе матраса.  Джин ловко уворачивается. Через секунду телефон вибрирует. Jin: Что за агрессия, босс?  Чонгук сначала смотрит на Тэхёна — не разбудил ли звук? — и только потом берёт телефон, приглушая яркость до минимума.  Jungkook: В следующий раз попаду.  Jin: Вы поговорили?  Jungkook: Да.  Минута молчания. Jin: И как?  Чонгук задерживает взгляд на этом слове. «Как» — это когда ты не знаешь, то ли ты спас человека, то ли отсрочил катастрофу. Jungkook: Зачем заходил?  Jin: Дон звонил. Завтра они с Хосоком летят в Лондон.  Jungkook: Почему без меня?  Jin: Меня не посвятили в подробности. Но думаю, это связано с Ван Хонгом. Телефон хрустит в руке, трещина рассекает имя Ван Хонга пополам — символично, чёрт возьми. Чонгук замирает, только скула нервно дёргается под кожей. Они же договаривались: либо вместе, либо никак. А теперь этот вызов через Дона… Как последний пинок под дых. Между ними — ровно пять дней молчания. Хосок, который раньше названивал чаще, чем он дышал. Который постоянно вытаскивал его из любых передряг. Теперь даже сообщений не шлёт. Затылок со стуком ударяется о стену. Раз. Два. В висках пульсирует: «Сам виноват». Ведь это он в тот вечер выкрикнул «Это твоя вина, Хосок. Надеюсь, она сожрёт тебя», увидев слёзы в глазах брата. — Чонгук… — хрипло зовёт Тэхён. Чонгук замирает, затем наклоняется, касаясь губами его всклокоченных волос.  — Я здесь, — шепчет в темноту. Тэхён резко садится, одеяло с сухим шуршанием съезжает с его плеч. Глаза, широкие и тёмные, метаются по комнате, выхватывая из полумрака знакомые очертания: тень от спинки кресла, возле которого до сих пор лежит полотенце, шкаф в углу. Чонгук протягивает руку к настольной лампе. Щелчок, и мягкий жёлтый свет заливает пространство, превращая углы в размытые пятна. Тэхён инстинктивно зажмуривается, поднимая ладони как щит. Пальцы слегка подрагивают на фоне света. — Мне приснилось, что тебя нет, — его голос звучит как перетёртый песок. Он сглатывает и опускает руки. — Ты… всё время был здесь?  Тишина растягивается на три удара сердца. Чонгук не отвечает сразу. Его пальцы медленно скользят по одеялу, сминая складки.  — Я не мог тебя оставить одного, — наконец говорит он. Тэхён прикусывает губу. В памяти всплывают обрывки: его собственные слёзы, горячие и солёные, неконтролируемая дрожь во всём теле, слова, вырвавшиеся наружу без разрешения… Он резко мотает головой, как бы стряхивая наваждение. — Во сне ты оттолкнул меня и ушёл, а я остался в этой комнате… — он замолкает, веки дрожат, словно перед ним снова разворачивается тот кошмар. — Потом стены начали…  — Т-ш-ш, — Чонгук резко притягивает его к себе, прерывая поток. Ладонь ложится на затылок, пальцы вплетаются в волосы. — Не вспоминай. Я никуда не уйду. Тэхён замирает, потом медленно расслабляется, уткнувшись носом в его шею. Кожа Чонгука пахнет лимоном и чем-то неуловимо родным.  — Хорошо, — он делает вдох, и его голос звучит почти уверенно. — Я… верю тебе.  Эти слова падают в тишину. Чонгук чувствует, как что-то сжимается у него в груди. Верит ли Тэхён на самом деле? Или отчаянно хочет верить? Но даже этот хрупкий момент доверия согревает, как ладонь на замёрзшем стекле — нежно, но оставляет след. Он разрушит всё, что стоит между ними. Даже если придётся разбивать стены голыми руками. Внезапно раздаётся громкое урчание. Оба замирают на несколько секунд, потом медленно отодвигаются друг от друга. Тэхён отводит взгляд, ощущая, как жар разливается по щекам. Но Чонгук замечает, как его губы дрогнули. Не улыбка ещё, но уже начало. — Похоже, кто-то проголодался, — его голос теплеет, становясь почти таким, каким был раньше — лёгким, игривым. — Я… — Тэхён пожимает плечами, его пальцы бессознательно мнут край одеяла, — не помню, когда ел в последний раз. Эти таблетки будто выключают всё, кроме сна. Чонгук кивает, хотя внутри всё обрывается. Пальцы сжимают телефон, экран трещит, напоминая о недавней вспышке гнева. Полночь. Кафетерий закрыт, доставка — слишком долго.  — Подожди, — он быстро листает приложение, пока картинка не останавливается на знакомом названии. «Лунар». Они были там проездом два года назад — Тэхён тогда шутил про моряка с пенными усами. Глаза сами поднимаются на него. Стоит ли? Но вариантов нет. Это единственное место, которое ещё открыто в такой час. — Ты чего застыл? — голос Тэхёна звучит неестественно громко. Чонгук вздрагивает, натягивая улыбку: — Как насчёт ночной прогулки с запоздалым ужином? — и тут же ловит себя на мысли: а вдруг это ошибка? Вдруг там, среди этих стен, что-то сломается окончательно? Тэхён моргает, будто не веря ушам: — Что, прямо сейчас? — в его интонации нет страха, только лёгкий шок от того, что кто-то готов ради него на такие спонтанные поступки. — Если ты не против, — Чонгук делает паузу. — У меня в машине есть плед, если вдруг замёрзнешь. У воды ночью бывает холодно. И тогда, будто кто-то чиркнул спичкой в тёмной комнате, в груди вспыхивает тёплый огонёк. В печальных глазах мелькает что-то узнаваемое: образ мечтателя в его палате, который хотел прочесть для него стихи. — Давай, — Тэхён кивает, и в этом слове что-то большее, чем просто согласие.  — Отлично, тогда пора выдвигаться. Когда они выходят в коридор, свет лампы выхватывает из полумрака знакомую фигуру. Джин, прислонившийся к стене, резко выпрямляется при их появлении. Его глаза широко раскрываются. Он явно не ожидал этого ночного выхода. При встрече взглядом с Тэхёном, Джин почти незаметно склоняет голову: — Господин Ким, рад Вас снова видеть. Тэхён замирает. В глубине сознания шевелится что-то знакомое. Этот голос, эта манера держаться... Но воспоминание ускользает. Он молча отводит взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Тепло руки Чонгука на плече возвращает его в реальность. — Всё в порядке? — голос звучит тихо, только для него. — Да, — Тэхён делает глоток воздуха. — Я... зайду за кофтой в комнату. — Давай я с тобой схожу. — Нет, — его взгляд снова скользит по Джину, — думаю, вам нужно поговорить. Прежде чем Чонгук успевает возразить, он уже идёт по коридору. Джин провожает его долгим взглядом, слегка нахмурившись. — Удивительная проницательность, — замечает он, когда дверь номера закрывается. Чонгук резко разворачивает его к себе: — Ты что вообще тут делаешь? Подслушивал? Джин отмахивается, но в его глазах мелькает что-то неуловимое: — Больно интересно, о чём вы там разговариваете. У меня приказ охранять тебя, так что я занят работой. — Новый приказ, — Чонгук говорит сквозь зубы, — узнай детали поездки в Лондон. Мне нужно знать, зачем Хосок туда летит. — Дон не расскажет, если Хосок запретил, — Джин спокойно пожимает плечами. — Ты же знаешь, я твоя тёмная лошадка, а он — твоего брата. Чонгук сжимает его плечо: — Скажи, что я требую этого. Он не станет противиться. Джин глубоко вздыхает. В воздухе висит невысказанное: эта ссора между братьями создаёт трещины во всей их системе. Но прежде чем он успевает ответить, появляется Тэхён. Он возвращается в тёмном худи, капюшон натянут на голову, скрывая выражение лица. Чонгук мгновенно забывает о разговоре — всё его внимание теперь приковано к едва уловимому напряжению в плечах Тэхёна, к тому, как его пальцы теребят манжеты. Слова Джина теряют значение, становясь просто фоновым шумом. Тэхён поднимает взгляд и слегка теряется. — Ой, я… рано пришёл? — голос звучит чуть неуверенно, всё ещё не привык, что его присутствие где-то может быть уместным. Лицо Чонгука мгновенно смягчается. — Нет, мы закончили, — улыбка становится шире, когда он замечает, как Тэхён непроизвольно копирует её. — Пошли. Они идут к лифту, и вдруг Чонгук резко оборачивается, поднимая палец в предупредительном жесте: — Надеюсь, к нашему возвращению ты будешь занят делом. Джин лишь скрещивает руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и недовольный, провожает их до самого лифта. Когда створки смыкаются, он бормочет себе под нос: — Уволиться что ли, — но в голосе нет настоящей злобы, только усталая покорность. Он ещё секунду стоит в пустом коридоре, затем разворачивается и исчезает в двери своего номера. Ночной воздух обжигающе свеж после тяжести в номере. Тэхён замирает на парковке, вдыхая полной грудью. В ноздри бьёт смесь запахов: нагретого за день асфальта, влажного мха и хвойного леса. Луна висит низко, заливая всё серебристым светом, и он понимает — это первый раз за... сколько? Дней? Недель?.. Когда он чувствует себя по-настоящему живым. Цепи тревог, таблеток и стен этого ненавистного отеля, наконец, размыкаются. Он садится в автомобиль, и кожаное сиденье с лёгким скрипом принимает его вес. Первые тридцать минут проходят в комфортной тишине. Тэхён прислоняется головой к прохладному стеклу, наблюдая, как огни фонарей скользят по профилю Чонгука — то высвечивая упрямый подбородок, то пряча глаза в тенях. Мысли об их разговоре должны бы тревожить. Но сейчас, в мерном гуле двигателя, под тихую музыку из радио, ему не хочется ничего спрашивать. Достаточно просто смотреть, как знакомые пальцы перебирают руль, как тени от придорожных деревьев танцуют на приборной панели, как губы Чонгука время от времени шевелятся, подпевая знакомой мелодии. И Тэхён не замечает, как его собственные губы растягиваются в улыбке — тёплой, искренней. — Что это за песня? — он вдруг решает нарушить тишину. — Весь плейлист твой, — губы Чонгука расплываются в полуулыбке. — Даже эту… — он ловит себя, видя, как пальцы Тэхёна впиваются в колени. — Забыл, — тот быстро улыбается, но взгляд его скользит мимо. — Но… звучит знакомо. В салоне снова воцаряется тишина. Чонгук незаметно прибавляет громкости, а Тэхён закрывает глаза, позволяя мелодии окутать себя, как тёплому одеялу. За окном мелькают последние придорожные сосны, затем — первые огни города. И вот уже Пхохан встречает их прохладным морским ветром и тишиной портового города, который к ночи затихает, но не засыпает. Узкие улочки, поднимающиеся в гору, пустынны, лишь изредка освещены тусклыми фонарями. В воздухе витает запах рыбы, соли и жареных каштанов — смесь, которую ни с чем не спутаешь.  Автомобиль медленно спускается к набережной, где волны лениво лижут бетонные опоры причала. Кафе «Лунар» стоит прямо у воды — старое кирпичное здание с большими панорамными окнами, через которые льётся тёплый свет. Над входом висит вывеска с изображением луны, её бледно-голубое свечение отражается в лужах после недавнего дождя.  Чонгук паркуется у бордюра. Тэхён смотрит на вывеску, название будто звенит в голове, но воспоминаний нет. Только смутное ощущение, что он уже здесь был. Они заходят внутрь. Тэхён хватает Чонгука за руку, не отпуская. — Что такое? — тот оборачивается. — Мы здесь уже были, — он в этом уверен. Чонгук задерживает на нём взгляд, возвращаясь к своей мысли перед отъездом. Возможно, это место поможет Тэхёну вернуть хотя бы кусочек прошлого без катастрофы. Он бросает взгляд на угловой столик, за которым они сидели в прошлый раз, и уже делает шаг в его сторону, но Тэхён тянет его в обратную: — Сядем у бара. За стойкой бармен, похожий на старого моряка, методично полирует бокал. Его движения точные, выверенные. В углу хрипит радио:

«...like a ship without anchor...»

Голос певца пробивается сквозь помехи, будто доносится со дна моря. Официантка ставит перед ними меню, страницы слегка слипаются от влажного воздуха: — Хе из кальмаров сегодня — огонь. Свежий улов, перец чили и цедра лайма. Чонгук кивает: — Тогда его и светлое с цитрусом. Тэхён проводит пальцем по царапине на столе и, не отрывая взгляда, говорит: — То же самое. Чонгук поднимает бровь: — Но... — Всё хорошо, — Тэхён внезапно улыбается, и эта улыбка неестественно растягивает его губы. Официантка замечает шрам на его шее. Её взгляд задерживается на долю секунды дольше положенного — ровно столько, чтобы Тэхён почувствовал знакомый холодок вдоль позвоночника. Когда она уходит, его взгляд прилипает к чёрно-белому фото на стене: мальчишки прыгают с волнореза, их тени длинные, как ножки у пауков. — Мы... — он обрывает себя. — Прогуляемся потом по причалу? Чонгук откликается слишком быстро: — Конечно. Пиво приносят первым. Капли конденсата ползут по стеклу. Первый глоток — и… Яркий свет. Лето. Его собственный смех, звонкий и свободный, какой уже никогда не будет. Чонгук тянется через стол, солнечные блики играют на его золотом кольце. «Ну-ка, покажи свою красивую улыбку! — большим пальцем он стирает пену с его подбородка». Видение рассыпается, оставляя после себя только липкий пот на спине, пивную горечь на языке и эту проклятую дрожь в пальцах. Тэхён хватается за голову. В ней осколки воспоминаний, которые нельзя собрать. Как будто кто-то нарочно трясёт эту мозаику каждый раз, когда он почти начинает видеть картину. Он закрывает глаза, стискивая веки до боли. Почему так происходит? Почему он не может удержать даже это? — Тэхён… — тёплые руки Чонгука обхватывают его плечи. — Давай уйдём. — Я — чужая версия себя. — Не говори так. Он поворачивает голову, смотрит ему в глаза и видит надежду. Но у самого внутри она медленно сгорает дотла. — Ты не понимаешь меня. Тэхён скидывает его руки с плеч и шагает к выходу, не замечая, как задевает стул. Чонгук успевает лишь сунуть официантке купюру, прежде чем броситься следом — дверь уже начинает закрываться, оставляя узкую полосу света, в которую он протискивается. Ночное море встречает их резким порывом ветра. Тэхён медленно бредёт по дороге, ненавидя себя за эту слабость. Грузовой корабль вдали кажется призраком из другого мира. Чонгук подбегает и резко разворачивает его, прижимая так крепко, что Тэхён чувствует каждое биение его сердца сквозь ткань футболки. — К чёрту прошлое, — шепчет Чонгук, и его дыхание обжигает ухо. — Я хочу, чтобы ты жил. Сейчас. Волна бьётся о сваи. Раз. Два. Три. Капюшон спадает, обнажая шрамы. — Мы сделаем новые воспоминания, — слова смешиваются с шумом прибоя. — Каждый день. Каждый час. Пальцы Тэхёна впиваются в спину Чонгука, как когти в последний якорь спасения. И где-то в глубине, под всеми этими осколками, что-то слабо отзывается.