remember me

Внедорожник с визгом останавливается в пяти метрах от них. В воздухе свистят пули. Несколько человек выбегают из дома и движутся в их сторону. Хосок инстинктивно нажимает на спуск. Сухой щелчок пустого магазина звучит громче выстрела. Он отшвыривает оружие на газон и резко разворачивается в сторону автомобиля, как острая боль пронзает ногу, заставляя на мгновение мир померкнуть. Дон уже распахивает дверь, одной рукой заталкивая Эммета в салон. Его движения точные, отработанные до автоматизма: хлопок дверью, поворот корпуса, два выстрела навскидку. Один из преследователей падает, схватившись за плечо. Хосок сквозь стиснутые зубы бросается к автомобилю. Их ладони встречаются в громком хлопке — старый жест, выражающий поддержку и благодарность. Двигатель разъярённо рычит, когда водитель вжимает педаль газа в пол. Эммет прилипает к сиденью, впиваясь ногтями в кожаную обивку. Глаза закрыты, а губы немо шепчут — то ли молитву, то ли проклятье. — Ты забыл уточнить, что няня — грёбанный терминатор? — резко вбрасывает Дон, проверяя магазин. Патронов остаётся впритык. — Ищейка не смог нарыть на неё ничего, — отвечает Хосок, бросая взгляд на боковое зеркало. Хвост преследователей мчится следом. — Черти. Всю лондонскую полицию разбудят. — Они сейчас меньшая наша проблема. Дон оборачивается назад. Враг, высунувшись из окна, целится прямо в них. Он хватает Эммета за голову и опускает, прикрывая своей спиной. В этот же момент стекло с треском вылетает, вместе с гильзой рассыпается им под ноги. Эммет не дышит. Не двигается. Хосок рывком открывает бардачок. Запасной пистолет холодный в его мокрых руках. Он опускает стекло и высовывается по пояс в бушующий ночной воздух. Первый выстрел — лобовое стекло преследователей превращается в паутину трещин. Второй — правое переднее колесо взрывается с громким хлопком. Третий — водитель резко дёргает руль, и автомобиль заносит в фонарный столб. Взрыв огня ярко вспыхивает в ночи, освещая перекошенные от ужаса лица остальных преследователей. — Вы… с-сумасшедшие… — Эммет весь дрожит. Дон перезаряжает пистолет с металлическим щелчком: — Нет, малыш. Просто у нас больше причин выжить, чем у них убить. — Чёрт! — водитель выкручивает руль, едва избегая столкновения с грузовиком. — Их слишком много!  В зеркале заднего вида — ещё три автомобиля. Где-то вдалеке воют сирены, сливаясь в жуткую симфонию. Хосок проводит языком по пересохшим губам. Ван переиграл их, но главный козырь всё ещё трясётся от страха позади него. — Меняем правила, — голос звучит жёстко. Дон двумя пальцами прижимает наушник: — Вторая группа, перехват на Риджент-стрит в тридцать секунд. Третья группа — клещи с севера. — Он ненадолго замолкает. — И... пусть возьмут «спецнабор». Хосок бросает на него быстрый взгляд. «Спецнабор» означает любого рода взрывчатку. Дон пожимает плечами: — Ты сказал менять правила. Эммет вдруг оживает. Его глаза расширяются, губы дрожат, когда осознание, наконец, пробивается сквозь панику.  — Вы… вы же убьёте их всех! — голос срывается, становясь почти детским.  Хосок медленно поворачивается к нему, как хищник, замечающий слабость жертвы. В голосе лёд:  — Это выбор твоего отца. Он послал их умирать.  — Н-нет! — Эммет яростно трясёт головой, будто старается выбросить из неё услышанное. — Он не мог… Мой отец хороший человек!  Из Хосока неожиданно вырывается хриплый смех — резкий, как выстрел. Он запрокидывает голову, прикрывая глаза ладонью, дабы не видеть этого воплощения святой наивности. Водитель бросает на него настороженный взгляд, пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют.  Но смех обрывается так же внезапно, как и начался.  Тишину рассекает щелчок взведённого курка. Дуло пистолета упирается в лоб Эммета, заставляя его застыть. Кровь отливает от лица, оставляя кожу мертвенно-бледной. Голос Хосока звучит неестественно мягко, почти ласково:  — Хорошие люди? — он усмехается. — Таких не бывает. Он наклоняется ближе, так что Эммет чувствует горький запах табака и металла на его дыхании.  — Никто в этом идиотском мире не идеален. Но твой отец… Он даже не пытался быть тем, в кого ты так слепо веришь. — Заткнись! — не выдерживает Эммет. — Что такой ублюдок, как ты, может знать о моей семье? Ты просто хочешь заполучить деньги отца! Дон пытается перехватить пистолет, но Хосок резко отводит его назад, продолжая смотреть в горящий ненавистью взгляд. — Жизнь. Мне нужна жизнь твоего отца. В салоне повисает молчание, нарушаемое только прерывистым дыханием парня. Тем временем позади них разворачивается настоящая бойня. На крутом повороте их внедорожник едва не сносит ограждение, когда из переулка вылетает подкрепление и на полной скорости таранит ближайшего преследователя. От скрежета металла разлетаются искры во все стороны, и вражеский автомобиль переворачивается, снося дорожные знаки. — Второй группе: зажать их в клещи! — кричит Дон, зажав наушник. — Не дать развернуться! Остальные автомобили их группы мастерски блокируют проезд, создавая непроходимую баррикаду. В последний момент перед поворотом Хосок видит в зеркале, как полицейский патруль с воем сирен проносится мимо и окружает место столкновения. — Едем на мост, — говорит он со странным спокойствием в голосе. Дон резко поворачивается: — Какой ещё мост? Разве мы не… Он обрывает себя, заметив, как Хосок пристально смотрит на Эммета. В глазах ледяная решимость, от которой у него дрожь по телу проходит. — Сброшу этого парня в Темзу. — Хосок машинально проводит пальцем по спусковому крючку. Эммет замирает. Губы шевелятся, но звука нет, будто в этот момент у него отняли дар речи. Дон резко хватает Хосока за плечо: — Ты что, совсем из ума выжил? Мы… — Это война, — перебивает Хосок, не отводя взгляда от парня. — А на войне от заложников избавляются. Автомобиль с рёвом набирает скорость, мчась к зловещим очертаниям Тауэрского моста. Ветер свистит в разбитом стекле, заставляя Эммета содрогаться. Он так крепко сжимает собственные колени, что, кажется, ещё немного, и разорвёт хлопковую ткань штанов. Дон нервно проводит рукой по лицу, размазывая свежую кровь из небольшого пореза на щеке. — Ты действительно собираешься это сделать? — в его голосе впервые за день звучит неуверенность. Хосок молчит. Взгляд прикован к навигатору — до моста остаётся меньше километра. В голове уже звучит плеск воды, принимающей тело. Внезапно он ловит в зеркале взгляд Эммета, в нём животный ужас — какой он видел только в глазах родного брата, лежащего на дне сырой ямы. Внедорожник со скрипом останавливается на середине моста. Темза внизу кажется бездонной, готовой поглотить любого, кто осмелится приблизиться. Хосок резко распахивает дверь и выходит, игнорируя острую боль в правой ноге. Холодный порывистый ветер бьёт в лицо, вынуждает прищуриться. Остальные выходят следом — медленно, нехотя. Только Эммет остаётся внутри. Он впивается пальцами в ручку двери, когда Хосок хочет открыть её. Сопротивляется перед лицом смерть. Дон вклинивается между ними, прижимая дверь. — Остановись! — Отойди, — спокойно просит Хосок. — Есть другой выход! — Это приказ. На мгновение их взгляды встречаются — и Дон, склонив голову, отступает. Они с водителем вынуждены молча наблюдать, как Хосок хватает парня за воротник футболки, как ткань рвётся с неприятным звуком, как тот продолжает сопротивляться: — Нет! Пожалуйста! — Эммет цепляется за сидение, его босые ноги беспомощно бьются в дверном проёме. — Вы обещали! Хосок не слушает, волоком тащит его к парапету, несмотря на жгучую боль в ноге. Эммет бьётся, как загнанный зверь, упирается пятками в мокрый асфальт, ощущая, как от резкого рывка вперёд кожа слазит. Любая мольба о помощи разбивается о вой ветра, бесследно исчезая в ночи. И вдруг воцаряется тишина. Не потому, что он перестаёт сопротивляться. А потому, что всё вокруг замирает. Его лицо, искажённое, мокрое от слёз и пота, нависает под чёрной бездной. Темза не просто течёт — она ждёт. Её холодное влажное дыхание поднимается вверх, обволакивает кожу, вынуждает сердце биться чаще. Хосок резко хватает Эммета за шею, заставляя смотреть. — Ты считаешь своего отца хорошим человеком? — он говорит почти шёпотом над самым ухом. — Но это всего лишь красивая ложь, которую он навязал тебе. — Нет! — Эммет закрывает глаза, но это не спасает. Он чувствует, как хватка становится крепче. — Но перед твоей смертью, я открою правду. Хосок с силой прижимает его голову ниже. — Твой отец принуждает молодых девушек заниматься проституцией. Никакой сети ресторанов в Корее у него нет. Грязный секс и унижение — вот залог его успешного бизнеса. Теперь вопрос, — Хосок хватает его за волосы, в голосе сталь, — ты всё ещё считаешь, что мне нужны деньги этого ублюдка? Эммет замирает. На секунду, кажется, что он перестаёт дышать. — Ложь! — его голос срывается на визг. — Это всё ложь! Мой отец не такой! — Ты никогда не знал своего настоящего отца. — Хосок будто выносит приговор, который не оставит от идеального мира подростка и следа. В этот момент Тауэрский мост сотрясает оглушительный крик. Эммет резко выпрямляет спину и бьёт Хосока по больной ноге, высвобождаясь из железной хватки. — Гадёныш! — Хосок хватается за ногу, но уже через мгновение его рука тянется за пояс. Эммет не думает — он бежит. Босые ступни шлёпают по мокрому асфальту, оставляя кроваво-грязные отпечатки. Каждый шаг ножом по нервам. Но он бежит. Должен бежать, чтобы сохранить ту хрупкую надежду, что осталась у него внутри. Ведь где-то впереди — спасение. А позади… Щелчок курка. Грохот выстрела. Пуля попадает в бедро, разрывая мышцы и сухожилия. Эммет падает лицом в лужу. В глазах темнеет. Последнее, что он видит перед тем, как мир погрязнет во тьме — свою собственную кровь, стекающую по дренажному желобу прямо в Темзу. Хосок, прихрамывая, подходит к распластанному телу. Пистолет ещё дымится. Он наклоняется и хватает Эммета за волосы, приподнимая окровавленное лицо: — Я всегда держу свои обещания, в отличие от твоего отца. Эммет теряет сознание, тело обмякает в луже, которая становится всё больше и краснее. Хосок отпускает его и медленно выпрямляется. — В машину, — бросает через плечо. Сам отходит к парапету и достаёт пачку сигарет. Странно, но теперь руки удивительно спокойны. Огонь зажигалки на мгновение освещает его измождённое лицо. Первая затяжка обжигает лёгкие, вторая приносит долгожданное успокоение. Даже болезненная пульсация в ноге теперь кажется чем-то далёким. Дон приближается не спеша. — Что дальше? — спрашивает он, избегая прямого взгляда. Хосок не успевает ответить, как в кармане раздаётся вибрация. Он достаёт телефон и хмурит брови. Неизвестный номер. Последняя глубокая затяжка, и он принимает вызов: — Слушаю. — Как ты посмел прикоснуться к моему сыну?! — голос Ван Хонга ревёт, смешивая ярость с ожидаемым животным страхом. — Ты мёртв, слышишь? Мёртв! Твой брат, твои люди — все они... Он резко перебивает, голос обретает ледяную ясность: — Твой сын ещё дышит. Пока что. — Он намеренно делает паузу, наслаждаясь наступившей тишиной на том конце. — Но каждая следующая пуля научит его молить о смерти... И в конечном итоге я просто выброшу его в реку. А потом, кто знает, куда течение вынесет тело. В трубке раздаётся странный звук — не то рык, не то стон. Хосок ухмыляется и продолжает: — Знаешь, какая твоя фатальная ошибка? Сделать меня своим врагом. — Хос… Господин Чон, — заискивающе начинает Хонг, — мы ведь деловые люди. Давай договоримся. Хосок издаёт короткий смешок, почти беззвучный. — Время договоров прошло. — Он бросает смятый окурок на асфальт. — Теперь у тебя остаётся лишь один выбор: собственная жизнь или жизнь сына. Вдали завывают серены. Хосок сбрасывает вызов и швыряет телефон в реку, наблюдая, как вода поглощает его. Единственный договор, который до сих пор действует между ним и Ван Хонгом — смертный. И написан он кровью. — Найди врача для парня, — тихо произносит он, замечая, как брови Дона почти касаются линии волос. — Но в отель... — Я знаю. — Дон перехватывает его взгляд. — У нас есть безопасный дом в Гринвиче. Тихий район, подготовленный заранее на крайний случай. Хосок кивает и делает шаг вперёд, но внезапно тело сгибается пополам от пронзительной боли. Дон молча подставляет плечо, принимая его вес. Их шаги к автомобилю теперь синхронизированы. — Надеюсь, это просто растяжение, — сквозь зубы цедит Дон, усаживая Хосока на сиденье. Тот хватает его за запястье. — Сначала... парень. Пуля прошла навылет, но инфекция... — Голос прерывается от боли. Дон кивает, бросая последний взгляд на Эммета, безжизненно распластанного на заднем сидении. Его босые ноги оставляют кровавые следы на дорогой коже салона. Мост остаётся позади. Лондонские огни мерцают сквозь пелену начавшегося дождя — тысячи слепых свидетелей грядущей расплаты. Хосок откидывается на сиденье. Неважно, что выберет Ван. Исход предопределён. Смерть идёт по его следам — неспешно, неумолимо, как тень самого Хосока. Через полчаса они въезжают на тихую улицу, застроенную георгианскими таунхаусами с одинаковыми кирпичными фасадами и чёрными коваными перилами. Здесь нет камер наблюдения, нет шумных баров — только редкие фонари, отражения которых дрожат в лужах, словно пытаются убежать.  — Четырнадцатый дом, — бормочет Дон, сверяясь с GPS. — С серыми ставнями и плющом у двери.  Водитель останавливается у металлической изгороди. Ничего примечательного. Обычный дом среднего класса, каких сотни в Гринвиче. Дон выходит первым, осматривается и кивает водителю. Тот быстро открывает заднюю дверь, и вместе они вытаскивают Эммета. Парень в полубессознательном состоянии бормочет что-то невнятное, ноги беспомощно плетутся по асфальту. В свете фонаря его бледное лицо кажется восковым, почти неживым. — Внутрь, быстро, — говорит Хосок, опираясь на капот. Нога горит, но он стискивает зубы и идёт следом.  Дверь дома открывается беззвучно. Внутри пахнет деревом, старыми книгами и слабым ароматом лаванды. В прихожей их уже ждёт мужчина в очках и медицинским чемоданом в руках.  — Врач? — уточняет Дон.  — Да. Положите его на диван.  Эммета вносят в гостиную и осторожно укладывают. Врач быстрыми движениями разрезает грязную ткань, под ней зияет рваное отверстие, из которого сочится кровь. — Сквозное, — бормочет он, промывая рану антисептиком. — Но занесена грязь. — Делайте, что нужно, — бросает Хосок, опускаясь в кресло у окна. Пока Эммета переносят на кухню, он достаёт сигарету и закуривает, прикрывает глаза. Серый дым окутывает его, в голове всплывает образ брата. «Он сейчас в безопасности. Пока Ван занят мной, он не тронет его». Но это слабое утешение. Потому что где-то в глубине души Хосок знает, рано или поздно Ван доберётся и до Чонгука. Не упустит такой возможности. Особенно теперь, когда все карты раскрыты. Он делает глубокую затяжку, чувствуя, как жар сигареты обжигает лёгкие. «Я должен закончить это. Быстрее». — Хосок, — голос Дона вырывает из раздумий. — Твоя нога. — Позже, — отмахивается он, но боль пульсирует с каждым ударом сердца, будто напоминает о спешке. — Сначала убедимся, что парень в порядке. Потом поговорим.  Дон отходит к водителю и о чём-то с ним разговаривает, после чего тот уходит. Хосок переводит взгляд в окно, где ночь всё ещё цепляется за город своими липкими чёрными пальцами. Часы на запястье показывают три утра — целая вечность до рассвета. Он сжимает подлокотник кресла, чувствуя, как медленно тянется время. Три часа. Мало. Слишком мало. Он задирает штанину, рассматривает свою распухшую ногу с синюшным оттенком. Минимальное движение причиняет жгучую боль. Но он должен закончить эту войну. Просто обязан раз и навсегда покончить с Ван Хонгом. Ради безопасности своей семьи. Врач тем временем выходит из кухни, снимая маску.  — Опасаться нечего, — коротко сообщает он и достаёт из кармана рецепт. — Антибиотики, пусть принимает два раза в день. И покой. Хосок кивает, но взгляд уже на собственной ноге. — Теперь я. Врач опускается на колени, пальцы осторожно прощупывают повреждённое место. Каждое прикосновение как удар током. Хосок сжимает челюсть, чувствуя, как боль растекается по нервам. — Здесь, — врач нажимает на участок выше лодыжки, и он непроизвольно дёргается, — и здесь. Скорее всего, разрыв связок, но без рентгена я не могу поставить точного диагноза. — На это нет времени. — Господин… — Сделай так, чтобы я смог ходить. Врач застывает в полуприседе. Руки замирают в сантиметре от распухшей лодыжки. В свете настольной лампы пот на его лбу блестит, как роса. — Господин, послушайте. — Он снимает очки, голос становится тише. — Если в малоберцовой трещина, а Вы продолжите… Хосок резко поднимается. Врач инстинктивно отшатывается, ударяясь спиной о книжный шкаф. С полки с грохотом падает толстая книга. Перед ним не человек, скрипящий зубами от боли. Не гримаса страдания. Лицо Хосока — каменная маска, под которой только глаза выдают напряжение. Боль будто стала его частью, растворилась в плоти, больше не требующей внешних проявлений. — Ты видишь перед собой последствия или препятствия? Тишина становится осязаемой. Вопрос, брошенный Хосоком, повисает в воздухе — тяжёлый, как гильотина перед падением. Врач вдруг понимает, это не просьба о диагнозе. Это проверка на понимание правил войны, в которую его только что втянули. Руки сами находят нужные препараты: ампула трамадола, гелевый компресс с лидокаином и армированный эластичный бинт. Движения автоматические, отработанные за годы практики. Шприц наполняется прозрачной жидкостью. Игла входит в бедро ровно, профессионально. Хосок даже не морщится. Только прерывистое дыхание, едва слышное в гробовой тишине гостиной, выдаёт борьбу организма. Бинт ложится туго, но не пережимая. Каждый виток точный, выверенный. Врач работает молча, понимая: любое слово сейчас — предательство. Предательство того неписаного договора, который заключили их взгляды. — Вечером проверю пациента, — бросает он Дону у двери. Голос ровный, почти обыденный. Как будто только что не пересёк черту медицинской этики. Дверь закрывается с тихим щелчком. Дон возвращается в гостиную и бросает взгляд на Хосока. Он лежит в кресле, запрокинув голову, глаза закрыты. Только его прерывистое дыхание нарушает тяжёлую тишину. Дон опускается на диван, шершавые ладони закрывают лицо. Впервые за эту бесконечную ночь его непробиваемая стойкость даёт трещину. В голове лишь один вопрос: какова цена? Без «если» и «но». Они все понимают, что расплата в конце этой войны неизбежна. Вдруг в кармане вибрирует телефон. Он медленно достаёт его, ожидая увидеть номер Джина. Но его брови резко сводятся к переносице, когда на экране высвечивается незнакомый номер. Палец замирает в воздухе. Шесть секунд колебаний. — Кто? — голос звучит резче, чем предполагалось. — Передай телефон своему господину, шеф Юн, — слышит он хриплый голос. — Без лишних вопросов, иначе информация станет недоступной, как и этот номер после завершения звонка. Дон вскакивает, в два шага преодолев расстояние до кресла. Его пальцы впиваются в плечо Хосока — не просто толчок, а сигнал тревоги. Он, наконец, понимает, кто звонит. — Слушаю, — Хосок спокоен, только нога непроизвольно дёргается, когда он открывает глаза. — Эй, давно не виделись. Голос кажется знакомым, но в голове туман. Но внезапно воспоминание бьёт, как кувалда по камню. Хосок резко вскакивает на ноги, рука сжимает плечо Дона так, что тот еле сдерживает стон. — Йен. Йен тихо посмеивается, явно находя в этой ситуации забаву. — Ну и шуму ты наделал в Лондоне. — Что тебя заставило объявиться? — хмурится Хосок. — Я решил тебе немного помочь, — лениво протягивает тот, затем тише добавляет, словно его подслушивают: — Интересует? — Говори. — Через час Ван Хонг вылетает в Лондон. Но Луи… — Йен затихает, подливая масло в огонь. — Угадай, куда он отправится? Хосок крепко сжимает плечо Дона, ответ на выдохе срывается с его губ: — Чонгук…