remember me

Джин догоняет Чонгука на парковке и хватает его за руку с силой, которая граничит с отчаянием.  — Ты куда? — выдыхает он. Чонгук не оборачивается. Его плечи напряжены, спина — прямая линия, готовая сломаться под тяжестью невысказанного.  — Отпусти, — тихо просит он, выражая в этом слове всю усталость. Но она не от раны на щеке, не от блуждания по лесу. От того, что снова он оказывается перед стеной, которую сам же и возвёл.  — Не нужно ехать к нему сейчас, поверь мне. Чонин подходит с сигаретой в зубах. Дым стелется между ними, как последняя завеса перед взрывом. Он смотрит на Чонгука. На эту смесь злости и бессилия. И видит себя двадцать лет назад. Таким же пылким и слепым, совершающим ошибки. Он отталкивает Джина назад и кладёт руки на плечи Чонгука, сжимая так, чтобы тот почувствовал.  — Помнишь, что я сказал в тот вечер, когда мы поехали на встречу с сутенёром?  Чонгук отворачивает голову. Ему не до ностальгии. Он хочет к Тэхёну, объясниться пред ним и вернуться домой вместе, как и обещал. Но Чонин встряхивает его, пригвождая к этой суровой реальности. — Помню.  — Вцепиться мёртвой хваткой и не отпускать, — повторят Чонин. — Но ты должен понимать, что ему тоже нужно сделать это. Осознанно.  Чонгук замирает. В его глазах страх.  — Если я не поеду сейчас, он отпустит. — Если он готов тебя отпустить, значит, это не тот человек, — серьёзно говорит Чонин. — Но ты должен дать ему прийти к этому самостоятельно. Понимаешь? Тишина между ними становится густой, как смола. Чонгук чувствует, как слова Чонина оседают в груди — тяжёлые, неудобные, но правдивые. Он открывает глаза и видит отражение своих мыслей в потухших фонарях парковки: размытое, искажённое, но всё ещё узнаваемое.  — Я не могу просто ждать, — он произносит так тихо, что слова почти теряются в шуме проезжающего автомобиля. — Ты не ждёшь, — поправляет Чонин, в его голосе впервые за вечер появляется тепло. — Ты даёшь ему время. Чтобы выбор был его. Иначе это уже не доверие, а плен. «Плен». Это слово застревает в сознании Чонгука, как осколок. Он вспоминает, как Тэхён говорил о свободе — не как о пустом пространстве вокруг себя, а как о возможности быть, не притворяясь. Не прячась. И сейчас с Юнги, он, возможно, чувствует эту свободу.  — Хорошо. Чонин хлопает его по плечу, но в этом жесте нет торжества. Только усталое понимание того, что иногда самая сложная битва происходит не с другими, а с самим собой.  — Я отвезу тебя в поместье. Чонгук молча кивает. Ему уже всё равно куда. Главное — не туда, где Тэхён. Потому что если он появится на пороге сейчас, со своей болью, своей виной и объяснениями — это будет не спасение. Это будет новый вид тюрьмы.  Они идут к «бмв». Джин уже за рулём, его профиль в темноте кажется высеченным из камня. Чонгук садится на заднее сиденье, и когда дверь захлопывается, вдруг осознаёт: он не просто даёт Тэхёну время. Он даёт себе время, чтобы понять, как любить, не захватывая в этот плен. Как держать, не сжимая.  Автомобиль трогается, и городские огни начинают мелькать за окном, как кадры из чужого кино. Чонгук прислоняется головой к стеклу и закрывает глаза. Где-то там, на другом конце города, Тэхён делает свой выбор. А он — свой.

***

Тэхён резко открывает глаза, и мир вокруг на секунду расплывается в серой дымке. Он садится, цепляясь пальцами за одеяло, а взгляд метается по незнакомой комнате. Ладонь прижимает к груди, ощущая, как под рёбрами бешено колотится сердце. На мгновение кажется, что он всё ещё во сне. Или хуже того — в оздоровительном центре, где время текло, как густой сироп.  Но потом память возвращается: Юнги. Квартира. Вчерашние слёзы, которые вымыли из него всё, кроме усталости.  Тэхён опускает босые ступни на прохладный пол, резкое ощущение реальности тут же охватывает его. Он сжимает пальцы ног, впиваясь в поверхность, словно проверяя, не исчезнет ли этот мир, если крепче за него ухватиться. Часы на тумбочке тикают, нарушая тишину. Две стрелки застывают на цифре два — уже день. Он не спал так долго с тех пор, как проснулся в больнице, когда его жизнь раскололась на «до» и «после».  Из соседней комнаты доносится шипение масла. За ним следует мягкий стук лопатки о сковороду, ритмичный, как биение сердца. Тэхён идёт на звук, медленно, будто боится раздавить хрупкую тишину, которая окутала этот дом. Его босые ступни почти не издают звуков, лишь едва слышный шорох кожи по паркету.  В дверном проёме он замирает.  Юнги стоит у плиты, спина слегка сгорблена, плечи напряжены под тонкой тканью футболки. Лёгкая улыбка касается его губ — невесёлая, но искренняя. Луч утреннего солнца, пробивающийся через открытые жалюзи, золотит его профиль, подсвечивая мелкие морщинки у глаз, следы недавних переживаний.  Вчера, после тех крепких объятий, когда они оба дрожали, как осиновые листья, они долго ещё говорили. Но больше молчали, чем делились правдой. Некоторые вещи слишком остры, чтобы вытаскивать их на свет. Слишком болезненны, чтобы к ним прикасаться.  — Я думал, ты до вечера спать будешь, — оборачивается Юнги. Тэхён плюхается на стул, чувствуя, как тело до сих пор ноет от вчерашнего напряжения.  — Долго не мог заснуть, — бормочет он, проводя рукой по лицу. — Только с рассветом получилось.  — Старая добрая бессонница, — Юнги нарочито бодро хлопает крышкой на сковороду, но беспокойный взгляд скользит по его сонному лицу. — Завтрак ты пропустил, так что скоро будем обедать.  Тэхён кивает, глядя, как пар поднимается из-под крышки. Ему хочется поблагодарить, извиниться, заговорить о том, что они оба избегают. Но вместо этого он просто сидит, слушая, как за окном течёт жизнь, и думает, что даже эта тишина между ними сейчас — уже исцеление.  — Может, сходим в кино? — вдруг предлагает Юнги. — В кино? — переспрашивает Тэхён, будто не расслышал.  — Ну да, прогуляемся заодно.  Он отводит взгляд, цепляясь за фикус на балконе. Пальцы бессознательно сжимают шероховатый край стола. Тэхён сосредотачивается на растении. На его глянцевых тёмно-зелёных листьях, отражающих солнечные лучи, на тонких прожилках, расходящихся, как паутина. Каждый лист идеален. Симметричен. Предсказуем. Не то, что его мысли, которые путаются и рвутся в разные стороны.  — Ты чего? — Юнги садится напротив. — Если не хочешь, можем остаться дома.  Тэхён делает медленный вдох. Воздух пахнет жареными овощами, создавая приятное ощущение домашнего уюта. Но, к сожалению, чужого. — У меня нет денег на кино, — слова выходят тихими, но чёткими. — И дома тоже нет…  Юнги замирает. На его лице застывает выражение, будто он только что получил пощёчину. На секунду воцаряется тишина, нарушаемая только треском масла. Затем он резко встряхивает головой, как бы отгоняя непрошеные мысли.  — Деньги это не проблема, — твёрдо говорит он. — А дом… у тебя есть.  Тэхён поднимает голову. Луч света падает прямо в его глаза, заставляя щуриться, но он не отводит взгляда. В глубине карих зрачков вспыхивает крошечная искра надежды, дрожащая, как первый весенний росток.  — Да? — Да, ты жил в нём вместе с… — Юнги обрывает себя на полуслове, заметив, как чужие пальцы резко дёргаются. Но решает договорить: — С Чонгуком.  Тэхён встаёт так резко, что стул с грохотом опрокидывается на пол. Он отворачивается к окну, где за стеклом солнце прячется за тучей, отбрасывая на его лицо беспокойные тени. — Он... — голос срывается, становясь чужим, хриплым. — Он там?  — Я не знаю, где он, — медленно выдыхает Юнги. — Но тебе ничего не мешает туда вернуться, если хочется. Тэхён замирает, чувствуя, как холод ползёт по позвоночнику. Он не понимает, облегчение это или разочарование. Может, всё вместе, перемешанное в странный, горький коктейль. — Я не готов туда возвращаться, — шепчет он.  Юнги кивает, не настаивая. Он понимает. Некоторые двери лучше открывать самому, когда придёт время.  — Тогда оставайся здесь. Хочешь, сходим в кино или можем заказать доставку и посмотреть сериалы. Он замолкает, потом добавляет тише: — Ты не обязан решать всё сразу.  Тэхён поворачивается. Глаза блестят влажным блеском, но слёзы так и не проливаются, будто он уже выплакал всё, что мог. В уголках глаз притаилась усталость, глубокая, как морщины на старом полотне. Но в глубине зрачков теплится крошечный огонёк — упрямый, несгибаемый. — Давай в кино.  Юнги кивает, его улыбка становится тёплой, как солнечный луч на подоконнике. — Но сначала пообедаем. Он торопливо возвращается к своим подгорающим овощам. Лопатка яростно скребёт по дну сковороды, подбрасывая кусочки моркови и перца. Несколько угольков чёрного летят на плиту — жертвы неравного боя. Юнги хмурится, прикусывает нижнюю губу и добавляет масла, отчего сковорода с шипением выбрасывает в воздух ароматное облако пара. Тэхён не может сдержать улыбки. Эта картина — Юнги, ворчащий над плитой, его взъерошенные от жары волосы — кажется удивительно правильной. Знакомой до боли. Как будто, так и должно быть. Он ловит себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя не узником в душном мотеле, не беглецом, а просто... человеком. Другом.  В этот момент телефон на столе издаёт короткую вибрацию, подпрыгивая на стеклянной поверхности.  — Тебе сообщение пришло, — замечает Тэхён.  Реакция Юнги мгновенна. Лопатка с грохотом падает в раковину, несколько капель масла брызгают на фартук. В следующее мгновение он уже у стола, хватает телефон так, будто это спасательный круг. Его пальцы дрожат, когда он снимает блокировку. Тэхён застывает, наблюдая эту метаморфозу. Всего секунду назад Юнги был расслаблен, а теперь он выглядит так, будто держит в руках не телефон, а бомбу с таймером. Но через мгновение его плечи бессильно опускаются. Телефон с глухим стуком ложится на стол.  — Погода... Завтра будет дождь, — монотонно произносит Юнги. Когда он возвращается к сервировке, движения становятся механическими, будто он робот с севшими батарейками. Вилка трижды перекладывается с места на место, хотя уже лежала идеально. Салфетки складываются вновь и вновь, будто в этом ритуале есть какой-то скрытый смысл. А взгляд снова и снова возвращается к чёрному экрану. Тэхён видит, как Юнги кусает губу, как его веки подрагивают, как дыхание становится чуть чаще. И понимает, что за этим телефоном кроется что-то важное. — Тебе кто-то должен написать? — вопрос выходит осторожным. Юнги замирает с тарелкой в руках, сжимая её края так сильно, что, кажется, ещё мгновение и посуда треснет под этим напором.  — Хосок, — имя вырывается хриплым шёпотом. — Он улетел в Лондон неделю назад. Тэхён наблюдает, как кадык Юнги резко дёргается, пытаясь протолкнуть невидимый ком. Его глаза, обычно такие живые и тёплые, становятся мутными. Но это не слёзы. Это та особая боль, когда ты слишком долго ждёшь и уже почти забыл, как выглядит надежда.  — Он обещал писать каждый день, — Юнги ставит тарелку перед ним с излишней аккуратностью. — Но...  Голос обрывается. В воздухе повисает недоговорённость, тяжёлая, как предгрозовая тишина. Юнги поворачивается к окну, где полуденное солнце беззаботно играет в голубом небе, слишком яркое и жизнерадостное для его внезапно потемневшего мира. — Может, у него проблемы со связью? — Тэхён предлагает версию, зная её невозможность, но цепляясь за любую соломинку.  Юнги резко смеётся — сухо, без радости.  — В Лондоне? — Он проводит ладонью по лицу, и Тэхён замечает, как его ресницы дрожат, когда веки на мгновение смыкаются, будто пытаясь стереть болезненный образ. — Я знаю, что звучу как...  Он не договаривает. Не хочет признавать, как каждое утро проверяет телефон. Как на работе ненавистный менеджер уже грозится увольнением за постоянную рассеянность. Как два дня назад он стоял у витрины турагентства, обдумывая покупку билета в Лондон, пока дождь стучал по его непокрытой голове. — Он просто занят, — с усилием выдавливает он. — Должен же быть кто-то, кому можно доверять, не проверяя каждый шаг. Тэхён наблюдает, как солнечный луч скользит по профилю друга, подчёркивая бледность кожи, тени под глазами, едва заметную дрожь в уголках губ. И вдруг осознаёт: они оба — зеркала, отражающие друг в друге свою боль. Юнги ждёт сообщения, прикованный к телефону, как к последней нити, связывающей его с любимым. А он сам, несмотря на всю причинённую боль, не может вырвать из сердца образ того, кто ввязался в нечто страшное и до сих пор не объявился. — После кино... — осторожно начинает Тэхён, подбирая слова. — Может, позвонишь ему? Юнги издаёт сухую, безрадостную усмешку, в которой вся горечь бессонных ночей, проведённых в ожидании. — Думаешь, я не пытался? — голос ломается на последнем слоге, превращаясь в хриплый шёпот. — Он недоступен. Всегда. Тэхён видит, как нижняя губа Юнги предательски дрожит, как он кусает, пытаясь взять себя в руки. — Джин может что-то знать о нём… Юнги резко поднимает голову, его глаза расширяются от внезапного страха.  — Никто не знает, что мы в отношениях, — быстро говорит он, понижая голос до шёпота, и цепляется за руку Тэхёна. — Кроме тебя. Не говори об этом никому, пожалуйста. Особенно Чонгуку. — Почему? — Тэхён наклоняется вперёд. — Он будет против? — Я не знаю, как он отреагирует... — голос Юнги дрожит. Он замолкает, сжимая челюсть так сильно, что на скулах проступают тени. Когда он снова говрит, слова выходят сдавленными, будто сквозь плотную шерстяную ткань, пропитанную горечью: — Если честно... я боюсь, что никаких отношений уже нет. По щеке Юнги скатывается единственная слеза. Быстро, украдкой, словно стыдится своего появления. Она оставляет мокрый след, который тут же высыхает на тёплом воздухе. Тэхён без раздумий накрывает своей ладонью его сжатый кулак. — Не делай поспешных выводов, — мягко говорит он. — Я уверен, Хосок вернётся и объяснит своё поведение. Просто... нужно ещё немного подождать. Юнги закусывает нижнюю губу, чувствуя, как дрожь подкатывает к горлу. Он кивает слишком быстро и отчаянно, словно пытаясь убедить не только Тэхёна, но и самого себя. Он должен верить. Должен цепляться за эту тонкую нить надежды, даже когда она режет пальцы до крови. Но в глубине души клокочет обида: ведь нельзя так. Нельзя разжигать в чужом сердце огонь, чтобы потом бросить его одного в темноте. Без объяснений. Без «прости». Без последнего «прощай». Он поднимает глаза на Тэхёна. В этом взгляде и благодарность, и горький стыд за свою слабость, и немой вопрос, на который пока нет ответа. — Ладно, — выдыхает Юнги. — Давай есть. Тэхён отвечает тихой улыбкой. Не радостной, но понимающей. В ней нет жалости, только молчаливая поддержка, которая греет сильнее любого слова.

***

Намджун стоит у входа в больницу, зажав сигарету между пальцами. Лондонское утро только начинается. Небо окрашено в грязно-серые тона, воздух влажный и тяжёлый, словно пропитанный невысказанной болью. Он затягивается, чувствуя, как дым обволакивает лёгкие, но не приносит спокойствия. Три дня. Семьдесят два часа Намджун провёл в этой больнице, наблюдая, как Хосок медленно угасает, погружаясь в себя. Он не ест, не спит, не говорит — просто лежит, уставившись в потолок, будто надеется раствориться в этой белизне. Его глаза пустые, мёртвые, как у человека, который уже переступил грань между жизнью и смертью.  С силой выдыхая дым в холодный воздух, он наблюдает, как серые клубы растворяются в предрассветной мгле. В этот момент к нему бесшумно подкатывает чёрный «мерседес». Дверь открывается, из неё выходит подчинённый — высокий мужчина в чёрном кашемировом пальто. Его лицо, обрамлённое короткой стрижкой, остаётся каменным, лишь в уголках глаз читается напряжение. Он склоняет голову. — Мы перехватили предателя в аэропорту, — голос подчинённого звучит тихо, но чётко.  Намджун не поворачивается. Он сжимает сигарету так, что фильтр ломается пополам, а табак высыпается между пальцев. Губы плотно сжаты в тонкую линию. — Преподайте ему урок, но не убивайте, — голос спокоен. — Я позже подъеду. — Будет сделано. — Что с людьми Вана? — Устранили. Намджун медленно поворачивается. Холодный взгляд скользит по лицу подчинённого, отмечая свежий шрам на щеке и потрёпанный воротник рубашки, выдающий бессонную ночь. Резким движением он бросает окурок в мусорный бак, где тот падает с тихим шипением. — Можешь ехать. Подчинённый кланяется и возвращается в салон. «Мерседес» бесшумно трогается с места, оставляя Намджуна наедине с собственными мыслями. Теперь, когда с наёмником и Ван Хонгом покончено, можно хотя бы на время забыть о внешних угрозах. Но внутри больницы остаётся другая война — та, что идёт в душе Хосока. Намджун возвращается в здание, его шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Лифт поднимается на второй этаж, и он снова оказывается перед дверью палаты.  Хосок лежит там же, где и был. Его лицо — маска, лишённая эмоций, но Намджун видит то, что скрыто от других. Видит, как его пальцы время от времени дёргаются, словно пытаясь схватить что-то невидимое. Видит, как его зрачки сужаются, когда в памяти всплывают обрывки пережитого кошмара.  Намджун опускается на стул, его спина сгорблена под тяжестью бессонных ночей. Пластиковое сиденье стало таким же привычным, как и эта безысходность в четырёх стенах палаты. Он изучает Хосока. Его бледное, осунувшееся лицо, тени под глазами, похожие на синяки, пересохшие губы с трещинами в уголках. Воротник сдавливает шею, как петля, а гипс на ноге кажется кандалами, приковывающими к этой койке. — Прошлое не изменить, — слова падают в тишину, как камни в болото. Хосок не шевелится. Только слабый подъём груди выдаёт, что он ещё жив. Но Намджун видит, как его веки слегка дрожат, когда он упоминает прошлое. Значит, слышит. — Но тебе нужно продолжать жить. Хватит себя проклинать. Тишина становится гуще, тяжелее. Даже звуки больницы кажутся приглушёнными, словно комната наполнена ватой. — Чонгук, твой брат, переживает за тебя и ждёт. При этом имени пальцы Хосока резко дёргаются, впиваясь в одеяло. На мгновение его дыхание сбивается — короткий, прерывистый вдох, будто его ударили в солнечное сплетение. Намджун замечает это. Его собственное сердце бешено колотится. Наконец-то реакция. Но Хосок снова замирает, отступая в свою скорлупу, глубже, чем прежде. Намджун наклоняется вперёд, локти упираются в колени. Он чувствует, как отчаяние подкатывает к горлу неприятным комом. Сколько можно биться об эту стену? Сколько раз повторять одни и те же слова, которые, кажется, уже теряют смысл от постоянного повторения? Он смотрит на капельницу, где жидкость медленно, капля за каплей, поступает в вену Хосока. Так же медленно уходит время. Так же неумолимо. Внезапно его рука сама тянется вперёд, сжимает холодные пальцы Хосока. Намджун даже не осознаёт этого движения. Просто инстинктивная попытка достучаться, соединиться, вытащить. — Я не уйду, — шепчет он. — Даже если ты будешь молчать вечность. И в этот момент — крошечное, почти незаметное движение. Мизинец Хосока слабо дрогнул в его руке. Настолько слабо, что можно принять за случайность. Но Намджуну этого достаточно.  В палату заходит врач. Он подходит к койке, щёлкает ручкой и, как обычно, спрашивает:  — Как самочувствие, мистер Чон?  Тишина. Хосок даже не моргает, его взгляд прикован к потолку, будто там разворачивается невидимая другим трагедия. Врач вздыхает, делает пометки в карте, покачивая головой. Его пальцы механически проверяют капельницу, затем берут запястье Хосока, чтобы измерить пульс.  Намджун наблюдает за этим ритуалом, сжав кулаки. Каждый раз одно и то же: вопросы в пустоту, молчание, кивки, записи. Бесконечный цикл, из которого, кажется, нет выхода.  Врач заканчивает осмотр и кивает Намджуну в сторону двери. Они выходят в коридор, где свет слишком яркий, а воздух пахнет отчаянием.  — Он так и не заговорил? — спрашивает врач, понижая голос.  — Нет.  — Посттравматический синдром, — произносит тот, как будто Намджун не знает этого сам. — Я назначил ему психотерапию. Надеюсь, это поможет.  Он сжимает зубы. «Надеюсь». Какое беспомощное слово.  — Делайте, что нужно.  Врач кивает и уже собирается уходить, но вдруг оборачивается, словно вспомнив что-то важное:  — Тот мужчина, о котором Вы узнавали… Можете навестить.  Сердце Намджуна на мгновение замирает.  — Он пришёл в себя?  — Нет, но мы стабилизировали его состояние. Пока опасности нет.  Он кивает, но внутри всё сжимается. «Пока опасности нет». Эти слова звучат как отсрочка приговора.  Когда врач уходит, Намджун остаётся один в коридоре. Его тень, вытянутая под флуоресцентными лампами, кажется чужой — такой же измождённой, как и он сам. Он смотрит на дверь палаты Хосока, затем в сторону лифта, где не насколько этажей выше лежит человек, который, возможно, никогда не проснётся.  И впервые за эти дни Намджун чувствует, как его собственная надежда трещит. Но сдаваться нельзя. В этой безнадёжности кто-то должен сохранять трезвость мыслей и не падать духом. Он поднимается на лифте в отделение реанимации. Металлические двери раздвигаются, выпуская его в длинный, освещённый холодным светом коридор. Воздух здесь тяжёлый, пропитанный борьбой между жизнью и смертью. Намджун накидывает на плечи стерильный халат, надевает бахилы. Его руки слегка дрожат, когда он завязывает тесёмки, но он быстро сжимает их в кулаки, подавляя слабость. Подходя ближе к палате, он замечает знакомую фигуру у окна в палату.  — Юджун? — голос звучит хрипло от неожиданности. — Что ты здесь делаешь?  Тот резко оборачивается и кланяется, но движение даётся ему с трудом. Он морщится, бледнея от боли. Намджун скользит по нему взглядом, отмечая каждую травму, каждый шрам.  Из этого парня достали три пули. Одна вошла в плечо — теперь рука подвешена на бинтах, пальцы бледные, почти восковые. На лице ссадины, рассечённая бровь аккуратно зашита. Но хуже всего его пустые глаза с тёмными кругами, будто он не спал с того самого дня. — Господин Ким, извините... — Юджун снова пытается поклониться, но Намджун резко хватает его за здоровое плечо.  — Брось, тебе нельзя.  — Это моя вина... Если бы я не...  — Хватит. — Голос Намджуна звучит твёрже, чем он чувствует. — Никто тебя не винит.  Юджун поджимает губы, его взгляд скользит мимо, будто не смеет встретиться глазами. Он отпускает его и поворачивается к стеклу. За ним — Дон.  Его тело кажется меньше под белыми простынями, почти хрупким. Лицо бледное, как бумага, губы потрескавшиеся. Грудь едва заметно поднимается под ритмичные звуки аппарата ИВЛ. Трубки, провода, капельницы — всё это опутывает его, как паутина, привязывая к жизни. В тот день его экстренно доставили в операционную. Намджун прилетел позже, но помнит каждую секунду ожидания. Как часы тянулись, будто вязкая масса. Операция шла больше шести часов. Нож попал прямо в печень, повредив её так, что врачам пришлось удалить часть. Они сказали, что справились. Но ночью открылось внутреннее кровотечение.  Намджун видел, как медсёстры бежали по коридору, как снова загорелась красная лампочка над операционной. Ему пришлось подписать согласие, рука дрожала так, что он едва смог вывести своё имя. А потом переливание. Чужая кровь, текущая в жилы Дона, как последний подарок от незнакомца.  — Он... — Юджун начинает, но голос срывается.  Намджун не отвечает. Просто смотрит сквозь стекло, чувствуя, как внутри него всё сжимается, становится маленьким и беззащитным. Но он не может позволить себе слабость. Не сейчас.  — Иди отдыхай, — говорит он Юджуну, не отводя взгляда от Дона. — Ты нужен нам живым.  Тот хочет ответить, но в итоге лишь кивает и медленно уходит. Намджун остаётся один. Он прикладывает ладонь к холодному стеклу, как будто через него может передать хоть каплю своего тепла тому, кто лежит за ним.  — Держись, — шепчет он. — Мы ждём тебя.  Аппарат ИВЛ гудит в ответ, ровно и монотонно. Как сердце, которое ещё бьётся. Как надежда, которая ещё жива.

***

Тёплый вечерний воздух окутывает их, как мягкое одеяло, когда они выходят из прохладного зала кинотеатра. Неоновые вывески вокруг уже зажглись, окрашивая тротуар в синие, розовые и зелёные отблески. Тэхён щурится от внезапного света, поднимая стакан с недопитой колой. Лёд уже растаял, превратив напиток в сладковатую воду. Но на его губах играет улыбка, лёгкая и беззаботная.  — Фильм крутой, — отзывается он, растягивая слова, будто хочет продлить это ощущение лёгкости. — Я так давно не смеялся.  Юнги фыркает, поправляя кепку, которая съехала набок во время сеанса. Его глаза блестят от смеха.  — Ага, а как главный герой пытался догнать автобус? — Он делает пару нелепых шагов, пародируя сцену, и тут же хватается за бок. — Честно, я бы помер после тридцати метров.  Тэхён заливается смехом. Этот смех такой чистый и искренний, что кажется ему чужим, будто он забыл, как это, смеяться. Всё же выбраться в кино было отличной идеей. Хотя бы на пару часов они оба смогли забыть о проблемах и прошлом. Просто два друга, наслаждающихся глупой комедией.  — Давай ещё погуляем, — предлагает он, разглядывая оживлённую улицу. Люди спешат по своим делам, смеются, разговаривают по телефону — обычная жизнь, которая когда-то казалась такой далёкой. Но сейчас Тэхён хочет впитать её в себя и наслаждаться каждым мгновением.  — Я предлагаю пойти в кафе и съесть сочный стейк, — Юнги гладит себя по животу, корча голодную рожицу. — Этот попкорн какой-то не сытный. А ты вообще на одной коле весь фильм просидел.  Тэхён пожимает плечами, но улыбка не сходит с его лица.  — Да я не особо голодный был, но от стейка не откажусь. Юнги смеётся и обнимает Тэхёна за плечо, слегка притягивая к себе. Они направляются дальше по улице. Их шаги синхронны, а разговор течёт легко, как будто все тревоги остались далеко позади.  Как вдруг со спины раздаётся знакомый голос:  — Юнги!  Они оба замирают, будто время остановилось на мгновение. Тэхён чувствует, как рука Юнги мгновенно напрягается на его плече. Оборачиваются.  Позади них стоит парень, его рука замирает в воздухе в приветственном взмахе, а глаза сияют, словно две маленькие звезды. На нём широкие светлые джинсы, слегка потрёпанные по краям, и белая футболка с едва заметной надписью, скрытой под наверх надетой розовой рубашкой в белую клетку. Его розовые волосы колышутся на ветру, создавая ощущение, будто он только что сошёл со страниц какой-то сказки.  — Облачко… — выдыхает Юнги, не веря своим глазам. Чимин стоит перед ними, его улыбка такая же беззаботная, как и раньше. Ветер подхватывает полы его рубашки, и на мгновение, кажется, что он вот-вот растворится в этом вечернем воздухе, как мимолётное видение.  — Долго же ты пропадал… — наконец говорит Юнги, и в его голосе слышится смесь упрёка и облегчения.  Чимин лишь пожимает плечами, его улыбка становится чуть шире.  — Зато теперь я здесь.  Тэхён наблюдает за ними, чувствуя, как между этими двумя протянута невидимая нить — что-то, что он пока не до конца понимает, но что явно значит для Юнги очень многое.  Юнги внезапно отпускает Тэхёна и крепко обнимает Чимина, так сильно, что кости хрустят. Пальцы впиваются в розовую рубашку, будто он боится, что парень снова исчезнет, если ослабит хватку. В нос бьёт сладкий запах жвачки бабл-гам — всё тот же, как тогда. Этот парень бесследно пропал из его жизни, не оставив ни номера, ни намёка на то, где искать. Но сейчас, чувствуя под ладонями тёплые плечи и слыша знакомый смех, Юнги понимает: он чертовски рад, что Чимин цел и невредим.  — Ты идиот, — бормочет он в розовые волосы.  Чимин хлопает его по спине, потом отстраняется, всё так же улыбаясь, и переводит взгляд на Тэхёна. Тот стоит чуть в стороне, слегка наклонив голову. Его тёмные глаза внимательны, но в уголках губ играет любопытство.  — У вас тут свидание? — Чимин поднимает бровь, делая ударение на последнем слове.  Юнги тут же ставит ему кулак на макушку, но не бьёт, а лишь с лёгким давлением покручивает костяшками.  — Это мой лучший друг, Тэхён.  — Приятно познакомиться, — Тэхён кивает, его голос звучит мягко, как шёлк. Чимин протягивает ему руку — пальцы украшены серебряными кольцами, холодными на ощупь. При свете фонаря металл отбрасывает призрачные блики на кожу.  — Чимин. Ты очень красивый.  Тэхён пожимает её, и на секунду его движение замирает. Он не ожидал такого прямого комплимента. Особенно сейчас, когда воротник рубашки неровно оттопырен, обнажая уродливый шрам на шее — бледный, неровный, словно трещина в фарфоре. Он видит, как взгляд Чимина скользит вниз, и внутренне сжимается, готовясь к привычной жалости или любопытству.  Но Чимин лишь слегка наклоняет голову, и его розовая чёлка падает на лоб.  — Но глаза грустные, — добавляет он, не отпуская ладони. Его большой палец невольно проводит по костяшкам Тэхёна — лёгкое, почти случайное прикосновение, но от него по спине пробегают мурашки.  Тэхён задерживает дыхание. В его глазах смесь удивления и растерянности, словно кто-то впервые увидел его. Не шрам, не прошлое, а именно его. Шрам всё ещё на виду, но Чимин будто не замечает его, словно для него важнее только тень в глубине чужого взгляда, та боль, что прячется за красивыми чертами лица. — Спасибо, — тихо произносит он. Юнги, наблюдавший эту сцену с выражением искреннего удивления, переводит взгляд с одного на другого, прежде чем обратиться к Чимину: — А ты сам, что тут делаешь? Чимин отпускает руку Тэхёна и прячет свои в задние карманы джинсов, отчего его плечи слегка приподнимаются в непринуждённой позе. Он переводит взгляд на освещённый неоном фасад кинотеатра, где толпятся подростки. — Мы с одноклассниками решили сходить в кино. — Вот как, — кивает Юнги, изучая лицо друга. Потом его взгляд становится серьёзнее. — У тебя всё хорошо? — Да! — восторженно отзывается Чимин, слишком быстро и звонко. Он делает шаг ближе. — Нам надо встретиться, — шепчет он на ухо Юнги так тихо, что тот едва разбирает слова. — Приходи завтра сюда в семь вечера. Юнги настораживается. В голову лезут плохие мысли — те самые, от которых он пытался избавиться всё это время. Он отстраняется, чтобы взглянуть в лицо Чимину, ища в его глазах подтверждение своим опасениям, но видит только привычную улыбку, которая теперь кажется маской. — Чимин... — начинает он, но тот уже отходит, подмигивает и поворачивается к уходящей группе подростков. — Пока, Тэхён! — бросает Чимин через плечо, его голос снова беззаботный, будто последние минуты были игрой. Тэхён медленно машет в ответ, его лицо ничего не выражает, но пальцы непроизвольно касаются шрама на шее. Юнги смотрит вслед удаляющейся розовой голове, и в его груди сжимается холодный комок. Завтра в семь. Эти слова звучат как приговор, как обещание чего-то, что он не готов принять, но должен.