remember me

Чонгук стоит у окна. За ним бушует ливень, струи воды стекают по стеклу, превращая природу в размытое зелёное пятно. В ухе снова звучит этот проклятый мелодичный голос:  «Абонент временно недоступен...»  Он глубоко вздыхает, чувствуя, как в груди закипает раздражение. Палец яростно тыкает в экран, набирая номер Дона. Долгие гудки. Тишина. Опять.  Какого чёрта? Они же справились с сутенёром. Почему оба теперь молчат, будто сквозь землю провалились? Чонгук выходит из комнаты и спускается по широкой лестнице. Пальцы скользят по полированным перилам — привычный жест, но сегодня дерево кажется ледяным под кожей.  — Рикардо!    Из кухни тут же появляется дворецкий. Следом вылетает Бам и с разбегу заваливает лапы на грудь Чонгука, громко лая, будто ругая за долгое отсутствие.  — Он очень скучал, — улыбается дворецкий. — Правда? — Чонгук хрипло смеётся, царапая пса за ушами.  Бам отвечает восторженным визгом и принимается облизывать ему руки, оставляя мокрые полосы на коже. Наверное, этот дурашка — единственный, кто искренне рад его возвращению. Но мысли о брате не отпускают. Чонгук поднимает взгляд на дворецкого, его голос становится жёстче:  — Ты что-нибудь знаешь о Хосоке? Его телефон недоступен.  Тот качает головой, сцепляя руки за спиной.  — Нет. Господин Ким улетел несколько дней назад в Лондон.  — Кто?  — Ким Намджун. — Намджун в Корее? — удивляется Чонгук, понимая, как много пропустил в своё отсутствие. Они с Намджуном виделись в последний раз на выпуске Хосока из университета. Тот вечер вспоминается обрывками: море алкоголя, дурацкие тосты, отец, который в итоге волок их обоих домой, как мешки с картошкой. А наутро — адская головная боль и разбор полётов под аккомпанемент родительского гнева. Потом Намджун укатил в Бостон, и их дружба с братом свелась к редким звонкам и ещё более редким встречам.  — У тебя есть его номер? — Чонгук протягивает руку, но Бам тут же тычется мордой в ладонь, требуя внимания.  Дворецкий кивает и достаёт из кармана записную книжку. За окном грохочет гром, освещая на мгновение лицо Чонгука. В глазах читается решимость, смешанная с тревогой.  — Бам, мы поиграем позже. Но упрямый доберман имеет своё мнение на этот счёт. Бам снова подпрыгивает, его мощные лапы с когтями впиваются в плечи Чонгука. Тёплый язык снова принимается умывать лицо хозяина с энтузиазмом мойщика окон на сороковом этаже. — Позже, — на этот раз голос Чонгука звучит грубее. Пёс моментально замирает. Его блестящие чёрные уши прижимаются к голове, глаза наполняются обидой. С поникшим хвостом он неохотно отступает за спину дворецкого, где тут же садится, издавая глубокий вздох. Однако он продолжает следить за каждым движением хозяина, как верный страж, готовый в любой момент снова ринуться в бой за внимание. Чонгук быстро набирает номер и прикладывает телефон к уху, чувствуя, как холодный корпус давит на висок. Длинные гудки звучат бесконечно, сливаясь с шумом дождя за окном. Каждый новый сигнал заставляет его челюсть сжиматься сильнее. Наконец на том конце раздаётся уставший голос:  — Слушаю.  — Привет, это Чонгук.  — О... здравствуй, — в голосе Намджуна слышится удивление. — Как ты, уже оправился после случившегося?  — Да, готов горы свернуть, — он выдавливает лёгкий смешок, но в нём нет веселья. — Ты же с Хосоком сейчас?  Тишина на том конце провисает тяжёлой паузой. Слишком долгой. Чонгук чувствует, как по спине пробегают мурашки. Потом слышится тяжёлый вздох, будто Намджун поднимает что-то неподъёмное.  — Да, но сейчас мы не вместе.  — У него всё хорошо? — Чонгук сжимает телефон так, что корпус скрипит. — Я волнуюсь, его телефон недоступен.  — Он разбил его, а новый до сих пор не купил.  — И когда вы вернётесь?  Ещё пауза. Вдали слышится гудок автомобиля — Лондон, чужой город, где сейчас находится его брат.  — Хосок порвал связки на ноге, так что... попробуем сесть на самолёт, как только он будет готов. — Что? — резко вырывается у него. Бам поднимает голову, насторожившись. — Прыжок был идеальным. Приземление — нет, — сухо отшучивается Намджун. — Я перезвоню вечером, хочу с ним поговорить.  — Хорошо. Я передам, что ты звонил.  Звонок завершён. Чонгук чувствует, как в груди разливается тяжёлое, липкое предчувствие чего-то нехорошего. Бам тихо скулит у его ног, словно чувствуя напряжение. Он опускает руку, запуская пальцы в короткую шерсть на загривке пса.  — Рикардо, купи мне билет до Лондона.  Дворецкий застывает. — Зачем Вам лететь туда? — его обычно безупречный тон даёт трещину. Чонгук резко разворачивается. — Намджун врёт. С братом что-то случилось.  — С чего Вы взяли? — Человек, который привык держать всё под контролем, никогда не останется без связи.  Он делает резкое движение к лестнице, но дворецкий, нарушая все правила, встаёт на пути, расправив плечи. Его тень на стене кажется вдвое больше.  — Я не отпущу Вас одного в Лондон.  — Отойди.  — Вам придётся меня убить, чтобы уехать.  Глаза Чонгука сужаются. Он медленно приближается, пока их лица не оказываются в сантиметрах друг от друга.  — Ты тоже от меня что-то скрываешь?  Дыхание дворецкого учащается, но взгляд остаётся уверенным:  — Нет, я ничего не знаю.  — Да ну, — усмехается Чонгук. — Ты знаешь больше секретов моей семьи, чем я.  За окном ветер бьётся о стёкла, словно пытаясь ворваться внутрь. Бам глухо рычит, не понимая, кто именно враг, но он готов разорвать любого, кто посмеет угрожать хозяину. — Не пущу! — голос дворецкого звучит твёрже, чем когда-либо за все годы службы. Его морщинистые руки сжимаются в кулаки. — Если решите сбежать, я сообщу господину Хану!  Чонгук медленно отворачивается, оттягивая языком щёку. Это бред. Один старик собирается нажаловаться другому старику. Как будто они дети в песочнице. Но именно эта абсурдность ситуации заставляет его кровь стынуть в жилах.  Значит, с Хосоком действительно что-то случилось. Он слишком хорошо знает брата. Хосок даже с порванными связками пройдёт от Лондона до Суела, если понадобится. И никогда не останется без связи. Внезапный приезд Чонина в Пхохан тоже не совпадение. Это приказ Хосока. Брат всегда контролирует всё, даже на расстоянии. Чонгук внезапно осознаёт, что стоит перед выбором: либо смириться с этой игрой в молчанку, либо перевернуть доску и разбросать все фигуры.  — Бам, — его голос звучит тихо, но в нём слышится стальная нотка команды.  Пёс моментально преображается. Секунду назад это был изнеженный домашний любимец, а теперь перед ними боевая машина с горящими глазами.  Доберман бросается вперёд стремительным рывком, но вместо атаки занимает позицию — мощное тело становится живой преградой между дворецким и лестницей. — Прости, старик, — Чонгук уже поднимается по лестнице. — Но я не могу ждать, когда они решат, что мне можно знать правду.  — Посмотрите на погоду! — вслед кричит дворецкий. — Ни один самолёт не вылетит! Но Чонгук не отвечает. Он врывается в спальню. Чёрный кожаный чемодан летит на кровать с глухим стуком. Ему хватает проблем в личной жизни. Хотя бы в семье всё должно быть под контролем. Он швыряет в чемодан тёмную одежду, паспорт, заряженный пистолет — привычный набор человека, который знает цену опасности.  Он сам выяснит, что произошло в этом чёртовом Лондоне. Найдёт брата. И тогда... Мысль обрывается. За окном раскаты грома сливаются с рёвом ветра — природа бьёт в набат, предупреждая об опасности. Но сейчас его не остановит ничто.  Чонгук резко застёгивает чемодан. В зеркале мелькает его отражение — глаза горят холодным огнём, челюсть сжата.  «Хосок, держись. Я еду».  А за окном буря усиливается, как будто весь мир пытается сказать ему «остановись». Но он уже сделал выбор.  И этот выбор — семья.

***

Тёмные улицы Лондона проплывают за окном. Фонари растягиваются в золотые нити на мокром асфальте. Телефон руках Намджуна кажется непомерно тяжёлым, как застывший свинец. Чонгук позвонил сам. Это хуже, чем он предполагал. Каждое недоговорённое слово жжёт изнутри, как кислота. Но сказать правду? Что Хосок сейчас — пустая оболочка, что его взгляд стеклянный, как у рыбы на льду? Что он не просто порвал связки, а разорвал любую связь с реальностью? Намджун стискивает телефон. Нужно достучаться до Хосока. До того, как Чонгук сорвётся и решит прилететь сюда. Но сначала — предатель. Мысль о нём вызывает тошноту, горькую, как желчь. Его человек. Тот, кому он доверял, кому вручил жизнь Хосока. Тот, кто приковал Дона ножом к больничной койке в отделении реанимации. В груди у Намджуна от этих мыслей только ледяная пустота и ярость, что разъедает изнутри.  «Это моя вина», — обречённо думает он. Автомобиль плавно останавливается у заброшенного склада, фары выхватывают из темноты ржавые ворота и лужи, в которых отражается тусклый свет луны. Намджун глубоко вдыхает, вытирая влажные ладони о брюки. Пусть наказание и не исправит случившегося, но он не может позволить спокойно продолжать жить этому ублюдку.  Он выходит, холодный воздух обжигает лицо. Водитель — молчаливый великан со шрамами на костяшках — шагает впереди, распахивая тяжёлую металлическую дверь. Внутри пахнет сыростью и кровью. Трое мужчин в чёрных костюмах застыли в почтительном молчании. Под жёлтой лампочкой, которая раскачивается от сквозняка, валяется тело.  Мужчина. Весь мокрый, в одних трусах. Его тело покрыто синяками и кровоподтёками. Пальцы правой руки — той самой, что бросила нож в Дона — неестественно вывернуты, будто кто-то играл с ними, как с пластилином.  Намджун останавливается в трёх шагах. Предатель приоткрывает глаза и тут же вскакивает, несмотря на сломанные рёбра, на кровь, что стекает из разбитого носа. Он ползёт, цепляясь за бетонный пол, и хватает его за штанину. — Господин Ким, извините, извините... — голос срывается на визг, слюна смешивается с кровью на губах.  Намджун смотрит в эти глаза. Дикие, полные животного ужаса. В них ни капли раскаяния, ни тени сожаления. — Они меня заставили это сделать, — продолжает тот, заливаясь слезами. — Но я Вас не выдал. Намджун медленно приседает на корточки, пока его лицо не оказывается на одном уровне с дрожащим мужчиной. Он говорит спокойно, почти ласково, как будто объясняет что-то ребёнку: — А при чём тут я? Ты должен был сохранять верность Хосоку. Тот бьётся лбом о бетонный пол, оставляя кровавый след. — Извините, они угрожали меня убить… — Нож тебя тоже заставили бросить? — Намджун поднимает бровь. Мужчина резко поднимает голову, глаза бегают из стороны в сторону, ища спасения. — Он собирался подорвать нас всех! — его голос снова срывается на визг. — Господин Чон тоже мог погибнуть. Я… я защищал его. На мгновение воцаряется тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием предателя. Намджун медленно выпрямляется, поправляя манжеты рубашки. На его лице каменная маска, но в глазах бушует буря. — Защищал… — он произносит это слово так, будто пробует на вкус и находит отвратительным. — Интересная трактовка предательства. Намджун делает шаг назад, поворачиваясь к своим людям, которые стоят неподвижно, как статуи. И обращается к одному из них: — Ты знаешь, что самое смешное? Он действительно верит, что совершил подвиг. Охранник подавляет усмешку. Предатель снова бросается вперёд, но его останавливают ударом ногой в грудь. Он падает на спину, хрипя. — Есть два поступка, которые я никому не прощаю, — говорит Намджун. — Предательство и трусость, которую пытаются прикрыть ложным благородством. — Господин… — воет мужчина, складывая ладони в молитвенном жесте. — Прошу Вас, простите меня. Я уеду… Вы обо мне больше никогда не услышите… — Ты прав, — бросает он, направляясь к выходу. — Я о тебе больше не услышу. А за спиной раздаётся выстрел. Намджун не оглядывается. Знает, что позади остался только труп и два непрощённых греха, которые больше никогда не повторятся.

***

Намджун возвращается в больницу после шестичасового сна и горячего душа. Собственное тело кажется тяжёлым от усталости, но разум остаётся настороженно бодрым. Он проходит привычный маршрут: второй этаж, длинный больничный коридор. Несколько медсестёр даже здороваются с ним. Всё, как обычно, пока он не выходит из лифта. Возле палаты Хосока стоят двое полицейских в жилетах с ярко-жёлтыми надписями «met police». Один прислонился к стене, другой сидит на пластиковом стуле. Их позы кажутся расслабленными, но глаза постоянно сканируют коридор, бдительные и настороженные. Вчера их не было, и Намджун уже подумал, что Хосока оставили в покое до полного выздоровления.  Ошибся.  Он резко направляется к палате, но полицейский в очках с тонкой металлической оправой моментально выпрямляется и преграждает ему путь вытянутой рукой. Ладонь раскрыта перед грудью Намджуна — чёткий, отработанный жест. На мгновение в воздухе повисает тишина, нарушаемая только мерным пиканьем мониторов из соседних палат. — Извините, сэр. Идёт допрос. Вам придётся подождать, — голос полицейского ровный, профессионально-бесстрастный.  Намджун хмурится, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.  — На каком основании? — резко вырывается у него. — Он под медицинским наблюдением, а не под арестом.  Полицейский обменивается взглядом с напарником.  — Добровольный допрос с предупреждением, — произносит он, поправляя очки. — Он подозреваемый в убийстве. — Он даже говорить не может! — Намджун делает шаг вперёд, ощущая, как кровь приливает к лицу. — Кто, чёрт возьми, это разрешил?  Дверь палаты приоткрывается, на шум выходит мужчина лет сорока пяти. Его седеющие виски и морщины у глаз говорят о годах службы. Аккуратный серый костюм, галстук с золотой заколкой. Он неторопливо показывает удостоверение с гербом столичной полиции.  — Логан Брукс, детектив, — его голос звучит спокойно, но взгляд серьёзный. — А Вы?  — Ким Намджун. Его законный представитель.  Детектив медленно просматривает информацию на планшете. — Согласно нашим данным, нет. — Он поднимает взгляд. — Если у Вас нет доверенности или разрешения суда, Вы не имеете права вмешиваться.  Намджуна передёргивает.  — Тогда я буду его адвокатом. Прямо сейчас. — Он расправляет плечи. — Кодекс «PACE» разрешает ему юридическую защиту, пока она не обеспечена, допрос прекращается.  Уголки губ детектива дрогнули в намёке на усмешку.  — Вас нет в реестре Юридического общества, мистер Ким, — он складывает руки за спиной. — Если продолжите мешать, арестую по восемьдесят девятой статье кодекса.  Это правда. Намджун получил юридическое образование в штатах уже после переезда в Бостон, но так и не подал документы в управление по регулированию деятельности адвокатов. Его имя не значится в реестре — всего лишь ещё один иммигрант с блестящим дипломом, похороненным в ящике стола. Он мог бы цитировать «PACE» наизусть, но сегодня это не имеет значения.  Намджун сознательно нарушает восемьдесят девятую статью, резко рванув вперёд. Его плечо бьётся о дверной косяк, но боль мгновенно растворяется в адреналине. Один из полицейских успевает ухватить его за рукав, впиваясь в дорогую ткань. Пиджак, сшитый на заказ в «савиль-роу», ненадолго задерживает преследователя, но швы выдерживают. В палате время будто застыло. Хосок всё также лежит, смотрит в полоток, совершенно игнорируя происходящее. На сей раз это успокаивает, потому что детектив не вытянет из этой живой статуи ни слова, ни жеста. Намджун медленно выдыхает, прикрывая глаза. — Всё, — за спиной раздается голос детектива. В нём нет злости, только профессиональное раздражение человека, которому приходится повторять одно и то же по десять раз на дню. — Вы арестованы за препятствование. Полицейские разворачивают Намджуна лицом к стене. Наручники с характерным металлическим щелчком смыкаются на запястьях, стальные дуги впиваются в кожу так, что сразу появляются красные полосы. Он может протестовать. Может орать о незаконности, требовать адвоката, сыпать параграфами из своего гарвардского диплома. Но вместо этого его взгляд прикован к Хосоку. — Вы имеете право... — начинает полицейский заученную формулу. — Твой брат просит тебя перезвонить ему, — Намджун резко перебивает его на корейском, делая ударение на слове «брат». Его грубо выводят в коридор. В последний момент, когда дверь закрывается, Намджун замечает, как пальцы Хосока резко сжимают простыню, как губы шевелятся, формируя беззвучное «Чонгук». Дверь захлопывается с глухим стуком, но Намджун уже знает — семя брошено. Теперь остаётся только ждать, просиживая часы в полицейском участке, и гадать помогло ли это вернуть друга к жизни.

***

Как только рабочий день заканчивается, Юнги срывается с места и бежит в раздевалку. Часы на запястье показывают ровно пять, но он уже неделю как не задерживается ни на минуту дольше. До встречи с Чимином ещё два часа, но если он приедет раньше, то, возможно, тревога, наконец, отпустит. Или хотя бы перестанет сжигать его изнутри.  Он срывает с себя галстук, расстёгивает рубашку, слыша, как пуговица отлетает и катится по полу. Рабочий костюм теперь скомкан и заброшен в шкафчик, как ненужный хлам.  — Ну и денёк, — вздыхает Лино, снимая пиджак. Он вешает его аккуратно, как всегда, и Юнги на секунду завидует этой неторопливости. — Зачем мы вообще выходили на смену? В такую погоду даже птицы не летают. Юнги его не слышит. Он уже натягивает джинсы, наверх чёрное худи и хватает рюкзак, как вдруг Лино хватает его за локоть. — Ты в последнее время сам не свой, — говорит он, и в его голосе слышится беспокойство. — Всё в порядке?  Юнги резко выдёргивает руку.  — Да, — бросает он, уже отворачиваясь. — Я просто очень тороплюсь.  И убегает, оставляя за собой хлопнувшую дверь и недоуменный взгляд Лино.  На улице воздух влажный после дождя. Юнги вдыхает его полной грудью, но вместо облегчения чувствует, как влажность оседает в лёгких, тяжело и невыносимо. Лужи под ногами мутные, с радужными разводами бензина. Он идёт через них, ткань белых кроссовок моментально темнеет, впитывая грязную воду, но ему всё равно. «Лексус» стоит всего в пяти метрах, но расстояние кажется бесконечным. Каждый шаг даётся с трудом, будто он идёт против сильного течения. Наконец, хватаясь за мокрую ручку двери, Юнги вваливается в салон. Дверь захлопывается с глухим стуком, изолируя его от внешнего мира. Пальцы, скользящие по ключу зажигания, влажные и неустойчивые. Первая попытка вставить ключ оказывается неудачной. Металл скользит по пластику, оставляя царапину. Со второй попытки двигатель оживает с низким рычанием, но звук доносится, будто из-за толстого стекла. Педаль газа уходит в пол под его ногой. Автомобиль дёргается вперёд, шины на мгновение теряют сцепление с мокрым асфальтом, и Юнги чувствует, как заднюю часть слегка заносит. Но ему всё равно. Он не смотрит в зеркала, не проверяет слепые зоны. Его взгляд прикован к дороге вперёд. Пробка возникает внезапно, как стена. Юнги успевает лишь резко ударить по тормозам, отчего ремень безопасности впивается в плечо. Красные стоп-сигналы впереди мерцают в такт его учащённому пульсу. — Чёрт! — Он бьёт кулаком по рулю, потом ещё раз и ещё. Боль отдаётся в костяшках, но она хоть как-то отвлекает от того, что творится внутри Телефон выскальзывает из кармана, когда Юнги прижимает лоб к рулю. Экран загорается, показывая пустую ленту уведомлений. Он поднимает его, открывая последнее сообщение от Хосока: «Сладких снов, ангел». Ровно неделю назад. Он помнит каждый момент, когда Хосок прижимал к себе, так бережно и нежно, словно он хрупкий хрусталь. Его тёплые губы, когда он шептал это прозвище на ухо. Юнги ненавидит милые прозвища, но «ангел» в устах Хосока… Оно звучит не как банальное прозвище, а как признание. И теперь, когда Хосока нет рядом, это слово горит у него в груди, как осколок стекла, который невозможно вытащить. Рука дрожит, когда Юнги нажимает кнопку вызова. В салоне раздаются длинные гудки, и с каждым из них его сердце бьётся всё быстрее. Он уже представляет, как улыбнётся, услышав любимый голос, как скажет, что всё прощает, что просто хочет знать, что Хосок в порядке... «Абонент временно недоступен». Юнги зажмуривается, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. Телефон падает на пассажирское сиденье с глухим стуком, и в этот момент пробка, наконец, начинает двигаться. Но Юнги уже не торопится. Он просто сидит, крепко сжав, глядя в никуда, пока машины вокруг него медленно проползают вперёд. Резкий гудок клаксона сзади заставляет его вздрогнуть. Юнги машинально вытирает ладонью слёзы, размазывая их по лицу, и переключает передачу. Дорога перед глазами плывёт, как в тумане. Ему приходится несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать зрение. Тэхён прав. Нужно просто подождать. Ещё немного. Он слегка расслабляют хватку на руле, представляя, как Хосок вернётся — усталый, возможно, израненный, но живой. И тогда Юнги не станет кричать, не будет требовать объяснений. Он просто обнимет его так крепко, что у того перехватит дыхание, прижмёт к себе, вдохнёт запах его кожи и шёпотом скажет: «Я так по тебе скучал». Эти слова будут звучать как молитва, как обещание, как клятва — больше никогда не отпускать. Спустя двадцать минут нервной езды по мокрым улицам Юнги, наконец, паркуется у кинотеатра. Чимина ещё нет. Он смотрит на часы, остаётся всего час. Он делает глубокий вдох, вытирая ладони о джинсы. Хорошо бы ещё узнать, как сейчас Тэхён. Он оставил его одного, попросив, никуда не уходить до его возвращения. На обратном пути нужно будет заехать купить что-нибудь готовое на ужин. Может, кимбап. Тэхён обожал его раньше. Последний час ожидания проходит странно быстро. Юнги даже не успевает проверить телефон, как часы бьют семь. Чимин появляется точно в срок, балансируя с двумя стаканами кофе, его розовые волосы взъерошены ветром. Он озирается, Юнги коротко сигналит. Чимин сразу оживляется, перепрыгивает через лужу. Затем распахивает дверь и вваливается в салон, принося с собой запах дождя и горячего кофе. — Приветик, это тебе, — он протягивает стакан, слегка запыхавшись. Юнги берёт кофе, чувствуя тепло через картон. — Спасибо. — Я не знал, какой кофе ты пьёшь, поэтому взял свой любимый латте на миндальном молоке, — Чимин кривит нос, как будто извиняясь, но глаза смеются. Юнги нежно треплет его мокрую чёлку, чувствуя под пальцами шелковистые пряди, пахнущие дождём и ягодным шампунем. — Негодник мелкий, — хрипло произносит он. — А ты похож на серьёзного дядьку, которого дома ждёт ревнивая жена и капризный ребёнок, — бурчит Чимин, пряча улыбку в воротник свитера. Его светлые глаза искрятся озорством. Юнги щипает его за бок, и Чимин взвизгивает, заливаясь смехом. Он извивается на сиденье, как пойманная рыба, а на щеках играет румянец. — То-то же, — хмыкает Юнги. Тишина, наступившая после, кажется тяжёлой. Дождь стучит по крыше автомобиля, ритмично, гипнотически. Юнги делает глоток сладковатого кофе с привкусом миндаля и чувствует, как тепло растекается по груди. На мгновение ему кажется, что всё в порядке. — Что случилось? — наконец, спрашивает он, потому что Чимин не просто так позвал его сюда. Не просто так сейчас нервно теребит шнурок на своём худи. — Тебе не приходила повестка в суд? — голос Чимина внезапно становится тише, будто он боится, что кто-то подслушает. Юнги медленно поворачивает голову. Кофе застревает у него в горле, и он едва не поперхнулся. Глаза расширяются, пальцы сжимают стакан так, что картон прогибается. — Ясно, значит, не приходила, — выдыхает Чимин. Он молчит, прокручивая стакан в руках, словно не решается продолжить. Но Юнги начинает догадываться, о ком пойдёт речь. Его худшие опасения сбываются. — Разве его ещё не посадили? — голос звучит чужим. — Нет, он был всё это время под стражей. — Чимин проглатывает ком в горле, его руки начинают дрожать. — Насколько я знаю, копы начали рыть глубже. Вышли на его банду, а также нашли поставщика. Всех повязали и теперь готовят документы в суд. Юнги чувствует, как внутри всё трещит. В голове звучит мерзкий голос Ройса, его личного палача. Перед глазами проносится тот вечер, начиная от драки и заканчивая разноцветными таблетками в форме зверей. Он чувствует, как горло сжимается, фантомные пальцы всё ещё обвивают шею, оставляя невидимые синяки. Если явится на суд, Ройс почувствует его страх. Юнги уже видит эту мерзкую ухмылку, растягивающую шрам на щеке. Пальцы, постукивающие по ручке кресла в зале суда в такт его учащённому сердцебиению. Он знает, что ублюдок ждёт. Ждёт, чтобы увидеть, как дрожат его руки. Чтобы услышать, как срывается голос. Чтобы снова почувствовать свою власть Но если не явится — продолжит видеть его в каждом тёмном углу. Слышать его шаги за спиной. Просыпаться от прикосновения фантомных пальцев на горле. Нет. Юнги должен лично убедиться, что Ройс будет гнить за решёткой. Если понадобится, сам захлопнет её. Он должен почувствовать, как рвётся эта невидимая петля на шее. Только тогда, возможно, он сможет перестать задыхаться. Чимин наблюдает, как лицо Юнги превращается в каменную маску. Только скула дёргается от напряжения и ноздри слегка раздуваются при каждом вдохе. Он тянет руку, но останавливается в сантиметре от плеча. Кажется, если прикоснётся, то разобьёт его на осколки. — Когда должен состояться суд? — резкий голос Юнги режет тишину. Чимин вздрагивает, сжимая подол худи. — Т-ты... пойдёшь? — шёпот едва различим под стук дождя по крыше. Нижняя губа дрожит, на ней проступают следы зубов. — После всего... что он... Он не может закончить. Перед его глазами тоже разворачивается картина из прошлого, где Юнги полуживой лежит на полу, с набитым наркотиками ртом. И ему страшно, что после суда он может сломаться окончательно. Что при одном взгляде на Ройса, ему придётся пережить тот вечер заново. — Я… п-пойду с тобой. Юнги поворачивается. Его глаза, как битое стекло: острые, пустые, готовые порезать. Чимин вжимает голову в плечи, будто пытаясь исчезнуть. Дрожащими руками он сжимает стакан с кофе. Слишком крепко, из-за чего жидкость выливается по краям, пачкая светлые джинсы. — Ты тоже замешан в этом деле, — голос Юнги звучит ровно, но в нём металлический оттенок. — Лучше не надо. — Но… — Чимин поднимает глаза и сразу опускает их. — Нет, — резко отрезает он. — Ходи в кино с одноклассниками. Помогай маме в цветочном. Но больше никогда не имей дело с наркотиками. Никогда. Чимин кивает так быстро, что розовые пряди хлопают по лицу. — Хорошо, — шепчет он, сжимая мокрые колени. Юнги глубоко вдыхает и оставляет недопитый кофе в картонном подстаканнике. Он резко выворачивает ключ зажигания, вынуждая двигатель зарычать, как сорвавшегося с цепи зверя. — Вбей в навигатор свой адрес, — говорит он, и голос больше не оставляет места для споров. Чимин молча набирает адрес. Его пальцы дрожат, попадая не на те кнопки. Он медленно выдыхает и со второй попытки вводит правильно. Оставшуюся дорогу не говорит ни слова. Даже не решается дышать громко, боясь разбить это хрупкое молчание. Только дождь продолжает свой бесконечный стук, как метроном, отсчитывающий секунды до суда. До встречи. До конца.