remember me

Чонгук открывает глаза, и первое, что он чувствует это тупая, пульсирующая боль в затылке. Он инстинктивно пытается дотянуться до больного места, но резкий металлический звон останавливает движение. Глаза резко фокусируются на запястье: холодная сталь наручников плотно охватывает его руку, приковывая к массивной кованой спинке собственной кровати.  — Какого… Он дёргает рукой снова и снова, но всё без толку. Это не странный сон, действительно пристёгнут. В воздухе витает запах дорогого виски, от которого слегка кружится голова. По комнате плывут полосы тусклого света, пробивающиеся сквозь полузадёрнутые шторы. За окном воет ветер, царапаясь ветвями по стеклу.  — Очнулся, герой?  Чонгук резко поворачивает голову и видит Чонина, стоящего у окна. Руки заложены за спину, пальцы сцеплены в замок. Поза командира, оценивающего провинившегося солдата.  — Что случилось? — выдавливает Чонгук, но даже сам слышит: вопрос звучит слабее, чем хотелось бы.  Чонин медленно разворачивается. Полоска бледного света, пробивающаяся сквозь щель в шторах, скользит по его лицу, как холодное лезвие. Она высвечивает резкие скулы, напряжёную челюсть и тонкие, побелевшие от сдержанного гнева губы. Но самое страшное — его глаза. Чёрные, бездонные, они смотрят на Чонгука с ледяной яростью, словно два дула, готовые выплюнуть смертельный заряд прямо в лоб. — А ты не помнишь? — голос Чонина звучит опасно тихо, но каждый слог отдаётся в ушах Чонгука, как выстрел. Он делает шаг вперёд. Его массивная фигура перекрывает свет, и внезапная тень накрывает Чонгука целиком — тяжёлая, давящая, словно предупреждение о неминуемой расплате. В комнате становится душно, воздух наполняется запахом дорогого одеколона с горькими нотами гнева. Чонгук отводит взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Теперь он вспоминает: аэропорт, долгие часы ожидания, нервные проверки телефона в надежде, что брат всё же ответит. Потом неожиданное появление Чонина и его людей, крик на весь аэропорт. И последнее, что он успел осознать — вспышку боли, когда холодный металл рукоятки врезается в затылок... — Ты какого чёрта делаешь? — его голос хриплый, но наполненный стальной решимостью. Он дёргает рукой, и наручники злобно звенят, отвечая на движение. — Зачем вернул меня обратно?! Чонин внезапно хлопает ладонью по спинке кровати так, что вся конструкция содрогается. Его дыхание становится тяжёлым, ноздри раздуваются, как у разъярённого быка. — Это я должен спросить тебя! — рычит он. — Ты в своём уме вообще? Натравил пса на дворецкого! — Бам никогда никого не укусит, — сквозь зубы цедит Чонгук, чувствуя, как изнутри поднимается гнев. — Это не даёт тебе права запугивать! — Чонин срывается на крик. Вены на его шее набухают, как канаты. Кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. — Ты ведёшь себя как последний эгоист! Чонгук резко дёргается вперёд, и цепь наручников впивается в запястье, оставляя красную полосу. Голос опускается до опасного шёпота: — Отпусти меня. Сейчас же. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не одумаешься. — Ты не имеешь права! — Чонгук орёт так, что в горле начинает саднить. — Я должен узнать, что с моим братом! Он может умирать там, а ты..! — Ты должен был позвонить мне! — Чонин перекрывает его крик, лицо внезапно становится багровым. — А не снова валять дурака! Когда ты уже повзрослеешь, чёрт возьми?! — Если бы ты мне сказал правду... Чонин замирает. В комнате повисает звенящая тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Когда он, наконец, говорит, каждое слово падает, как приговор: — Правду? — его губы искривляются в безрадостной ухмылке. — Когда именно? Может, когда ты пошёл в одиночку на наёмника? Или когда ты рвался к Тэхёну, напрочь забыв обо всём на свете?! — Это моё дело, — бросает Чонгук, отворачиваясь. Чонин проводит ладонями по лицу, в этом жесте — вся усталость от тщетных попыток достучаться до этого балбеса. — Мне точно скоро понадобится психиатр, — вздыхает он. — Я всё равно уеду к брату. Чонин резко поворачивается. В глазах вспыхивает не просто гнев, а холодная решимость. — Если снова сбежишь, поймаю и запру в подвале, — говорит он и кивает, будто убеждая самого себя. — С цепью на шее, если придётся. — Я тебе что, животное?! — Чонгук дёргается вперёд, и наручники впиваются в запястья, вспаривая кожу до крови. — Опусти меня, чёрт возьми! — Ты — идиот, забывший, как со старшими разговаривать! — Он бьёт кулаком в дверной косяк, и дерево трещит под ударом. — Домашний арест. Это не обсуждается. — Это бред! — Это наказание за самодурство! На этом Чонин разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что со стены падает картина. Осколки рассыпаются по полу, как символ разрушенного перемирия. Чонгук взрывается. Его крик разрывает тишину дома, превращаясь в животный рёв, от которого дрожат стёкла в окнах. Он дёргает рукой, бьётся о кровать, сотрясая массивную деревянную конструкцию. Кажется, ещё немного, и она разлетится в щепки под напором его ярости. Где-то внизу взволнованно лает доберман. За окном начинается дождь, первые капли с силой бьют по стеклу, словно вторя его бешеному ритму. Но Чонгук ничего не слышит. В ушах только белый шум ярости и собственное прерывистое дыхание. В зеркале напротив мелькает его отражение: взъерошенные волосы, дикие глаза, окровавленные запястья. Не человек. Зверь в клетке. Чонин медленно спускается по лестнице, разминая затекшую шею. Каждый шаг даётся ему с трудом, будто за эти минуты он постарел на десять лет. Пальцы нервно постукивают по перилам, выдавая внутреннее напряжение, которое он тщательно скрывает. Бам стоит у подножия лестницы, лает на него, обнажая клыки. Впервые за все годы проявляет агрессию к «своему».  — Твой хозяин сам виноват, — сквозь зубы бросает Чонин, останавливаясь перед псом. — Хоть ты не ори. Он проходит мимо, направляясь на кухню, где запах жареного чеснока смешивается с ароматом кофе. Дворецкий поворачивается к нему, ложка в руке замирает над кастрюлей. Его обычно бесстрастное лицо сейчас выражает редкую тревогу. — Извините, что пришлось потревожить Вас, — говорит он. Чонин отмахивается.  — Я понимаю, что с этим парнем не просто...  Наверху раздаётся особенно яростный вопль, за которым следует грохот. Похоже, Чонгук пнул тумбочку. Дворецкий сжимает губы, его пальцы белеют на ручке ложки.  — Может, лучше отпустить его? — осторожно предлагает он.  Чонин закатывает глаза к потолку, где продолжается шумовая буря, и тяжело вздыхает:  — Пусть покричит. Может, вся дурость выйдет.  Но в его голосе нет уверенности. Только усталое предчувствие, что этот конфликт лишь начало чего-то большего. 

***

Тэхён лежит на диване, слушая плейлист Юнги. Но ни одна песня не может заглушить тяжелый гул тревоги, пульсирующей в висках. Он наблюдает, как за окном дождь второй день рисует на стекле причудливые узоры, словно пытается что-то сказать. Капли сливаются в ручьи, стекая вниз, как его собственные мысли — беспорядочные, навязчивые. Утро началось с кошмара. Ему снился Чонгук, стоял посреди пустынной улицы, лицо в тени, а потом резко оборачивался — но Тэхён просыпался, так и не увидев его выражения. С тех пор образ не выходит из головы, как заноза под кожей. Он даже попытался отвлечься за просмотром сериала, но всё возвращалось к одному: где он? Всё ли в порядке? Юнги выходит из душа с полотенцем на голове. Капли воды скатываются по его торсу, оставляя влажные следы на рельефных мышцах пресса. Он подхватывает телефон с журнального столика. Экран вспыхивает, освещая напряжённое лицо. Пустая лента уведомлений. Губы сжимаются в тонкую полоску. Заметив задумчивого друга, Юнги резко стягивает полотенце и встряхивает головой. Капли разлетаются веером, несколько холодных точек приземляются на щеку Тэхёна. — Эй, ты чего? — Тэхён вздрагивает, вырываясь из глубины мыслей. Он срывает наушники, и тишина комнаты внезапно становится оглушительной. Юнги довольно ухмыляется, но в глазах проскальзывает тень беспокойства. — Взбодрил тебя. Сидишь тут, как привидение. Он бросает мокрое полотенце прямо на лицо Тэхёну, но тот даже не сопротивляется, только хмуро морщится. Юнги замирает, скрестив руки на груди: — О нём думаешь? Тэхён отводит взгляд к окну, закручивая тонкий шнур наушников в тугую спираль вокруг указательного пальца. — Если с ним… что-то случилось? Юнги тяжело вздыхает, садясь рядом. Мокрые волосы падают на лоб, скрывая выражение глаз. — Я думал, ты не хочешь видеть его. — Я хочу знать, что он в порядке. — Он закусывает губу и бросает нервный взгляд на друга. — Ты можешь с ним как-нибудь связаться? — Не, номера нет. — Юнги запрокидывает голову к потолку. — Но... можно проверить больницы. Тэхён вскакивает так резко, что подушка падает на пол. Глаза внезапно оживают, ловя отражение света из окна. — Давай позвоним! — Чего не сделаешь, ради голубков, — усмехается тот, подхватывая телефон. Юнги набирает номер Лии, надеясь, что та не начнёт ворчать. Если Чонгук снова в больнице, она точно будет знать. Гудки. Мучительно долгие. Ему уже начинает казаться, что подруга не поднимет, но внезапно они обрываются: — Давай быстро, я занята. Он прикусывает язык, пересиливая желание отшутиться. — Ли, к вам Чонгук не поступал? На том конце повисает тишина. Тэхён замирает, впиваясь взглядом в телефон. — Медсёстры говорили, что был у хирурга. Швы накладывал. — Когда? — Юнги резко поднимает голову, цепляясь взглядом в телевизор, будто там есть ответ. — Пару дней назад. — На том конце слышится шорох, затем глухой звук захлопывающейся двери. — Давай позже, мне... — Стой, у тебя есть его номер? — Да, он мне писал, — быстро проговаривает Лия. — Скину. Звонок резко обрывается. Юнги медленно опускает руку с телефоном. Его взгляд скользит по лицу Тэхёна, отслеживая каждую перемену в выражении. — Живой, — выдыхает он. — Расслабься. Лия скинет его номер. Тэхён вдруг напрягается. Его брови смыкаются в тревожную складку. — Кто она? — Подруга наша, работает врачом.  Он медленно кивает, пальцы разжимают смертельную хватку на подушке. — Заревновал? — усмехается Юнги. — Нет, — шёпотом произносит Тэхён, слишком тихо и быстро. Он прищуривается, замечая, как по щекам друга разливается нежный румянец. В воздухе внезапно становится теплее. В памяти всплывает сцена из больницы, когда они с Тэхёном разговаривали, а потом пришёл Чонгук и его тёмный взгляд полыхал от ревнивого огня. Ирония ситуации заставляет уголки губ Юнги дрогнуть. Вдруг телефон в его руке коротко вздрагивает. На экране появляется номер, который может перевернуть всё. Ключ спасения от сомнений Тэхёна. Юнги протягивает ему телефон. — Звони. Тэхён резко отстраняется, словно ему поднесли шипящую змею, и быстро мотает головой. — Давай ты. — Я ещё успею дать ему подзатыльник, — закатывает глаза Юнги, постукивая пальцем по корпусу. — Ты же хотел узнать, как он. Давай, вперёд. — Я… боюсь. — Он тебя не укусит, — бросает тот, но в голосе уже пробивается раздражение. Но Тэхён ни в какую. Юнги тяжело вздыхает, всё самому приходится делать. Он нажимает на кнопку вызова и ставит на громкую связь. Длинные гудки звучат слишком громко в напряжённой тишине. — Алло? — отвечают хриплым голосом. Тэхён замирает, становится статуей. Это он. Тот самый голос, что звучал в его кошмарах и тайных мечтах. Юнги указывает ему пальцем в телефон, чтобы говорил. — Я слушаю, — раздаётся снова. Юнги хмурится и пытается всучить несчастный кусок железа в руки Тэхёну, но тот вжимается в диван, словно пытаясь сквозь него провалиться. Он подползает к нему, пытаясь оторвать чужую руку от тела. — Хосок, это ты? — неожиданно раздаётся из телефона с надеждой. В этот момент они оба застывают. Юнги роняет взгляд на телефон в своей руке, ощущая, как сердце вырывается из груди. Пальцы непроизвольно сжимают устройство так, что стекло трещит под давлением. Он не мог ослышаться. Чонгук... назвал имя брата. Мысли сбиваются в клубок, переплетаясь с леденящими догадками. Почему? Что это значит? Тэхён медленно нажимает на экран, сбрасывая звонок. Тишина после этого кажется глухой, абсолютной. Только ветер за окном бьётся о стекло, как пойманная птица, пытающаяся вырваться на свободу. Он первым приходит в себя и аккуратно вынимает телефон из одеревеневших пальцев Юнги, откладывая его подальше, словно это живое доказательство чего-то ужасного. — Почему? — выдыхает Юнги с глазами, полными непонимания. — Почему он подумал, что звонит Хосок? — Возможно, он тоже не может связаться с братом, — предполагает Тэхён. — С одной стороны, это даже хорошо... Юнги медленно поворачивает голову, глаза сужаются. — Что в этом хорошего? — шипит он. Тэхён торопливо поправляется: — Это значит, что Хосок не специально игнорирует тебя. — Но это может означать, что с ним что-то случилось! — Юнги подскакивает с дивана, начиная метаться по гостиной. — Нет. С ним точно что-то случилось, я чувствую это. Он бьёт себя кулаком в грудь, точно в то место, где сидит этот необъяснимый страх. Тэхён смотрит на него с пониманием и лёгкой грустью. — Может, ты и прав. Но не стоит себя сейчас загонять ещё сильнее. — А ты бы смог сидеть спокойно, если бы Чонгук бесследно пропал? — Юнги резко оборачивается, бросая эти слова как вызов. Тэхён отводит взгляд. — Да, — тихо, но с уверенностью отвечает он. — Он слишком часто бесследно пропадает, но... всегда возвращается. Губы Юнги искажаются в кривой усмешке. — Видимо, это у них семейное, — язвит он. Тэхён неожиданно фыркает, не сумев подавить смешок. Этот звук разряжает напряжение, как гром после долгой жары. Они смотрят друг на друга. Один всё ещё напряжённый, другой уже смягчившийся. В этот момент что-то между ними перемещается, становится понятным без слов. Может, именно так и должно быть — когда один безумствует, другой остаётся якорем. И наоборот.

***

Чонин приходит только с наступлением сумерек. Он медленно открывает дверь, не стучась, и хлопает ладонью по включателю. Яркий свет врывается в комнату, высвечивая картину полного разрушения. Прикроватные тумбочки перевернуты, их содержимое разбросано по полу. Осколки разбитой картины поблёскивают на свету. Даже массивная кровать сдвинута с места, оставив на паркете длинные царапины. В центре этого хаоса неподвижно сидит Чонгук. Его голова бессильно опущена, чёрные волосы спадают на лицо, скрывая выражение. Левая рука все ещё прикована к спинке кровати, запястье в засохшей крови. А дерево рядом испорчено глубокими бороздами, следами яростной борьбы за свободу. — Ну и? — хмыкает Чонин, переступая через разбросанные вещи. — Помог ли тебе этот погром? Чонгук не шевелится, не отвечает. На мгновение Чонину кажется, что тот спит или потерял сознание. Он медленно наклоняется, заглядывая в лицо младшему. Глаза Чонгука открыты, но пусты. Зрачки расширены, будто они впитали в себя всю тьму этой комнаты. Они смотрят сквозь Чонина, в какую-то далёкую точку пространства. Только тихий, прерывистый вдох выдаёт, что он всё ещё здесь. — Чонгук, — мягко, почти по-отечески зовёт его. Чонин садится на кровать рядом с ним и осторожно берёт его за подбородок. Кожа холодная, влажная от пота. Он слегка поворачивает голова Чонгука к свету, но тот продолжает смотреть в никуда. — Гу-у-к, — растягивает он, как делал это много лет назад, когда Чонгук был ещё упрямым ребёнком. — Своим молчанием ты ничего не добьёшься. Тишина. Только тяжёлое дыхание Чонгука нарушает гнетущую атмосферу. Чонин поднимается и поворачивается к двери, как вдруг: — Что с Хосоком? Он замирает, спина напрягается. Руки медленно исчезают в карманах дорогих брюк, скрывая дрожь. Держать в неведенье больше не имеет смысла. Если продолжит, станет только хуже. Чонин поворачивается и делает несколько шагов по комнате, тщательно обходя разбросанные осколки. — Хосок в больнице, — серьёзно говорит он. — Разрыв связок в ноге. Даже на костылях передвигаться не может. Врачи диагностировали тяжёлый посттравматический синдром. Он просто лежит и смотрит в потолок. Не ест. Не говорит. Как будто... его там нет. Чонгук вздрагивает, словно по телу пропустили электрический ток. Прикованная рука дёргается с такой силой, что наручники впиваются в уже израненное запястье. Свежая кровь медленно стекает по бледной коже, капая на белоснежное постельное бельё. — Я должен быть с ним! — голос разрывается от оглушительного крика. Чонин разворачивается, его тень падает на Чонгука, как предвестник бури. Губы искривляются в холодной усмешке. — И что ты сделаешь? Устроишь истерику? Разнесёшь больницу, как эту комнату? Лицо Чонгука искажает гримаса боли и ярости. Челюсть сжата так сильно, что выпирают скулы, придавая его обычно прекрасным чертам что-то звериное. Вены на шее набухают. Кулаки сжимаются до побеления костяшек. — Там Намджун. — Чонин поворачивается к двери, демонстративно показывая спину. — Он справится. — Я его брат! — Чонгук бьёт кулаком по дубовой спинке кровати с такой силой, что дерево трещит, а руку пронзает боль. — Ему нужен Я! Внезапно Чонин меняет тактику. Его голос становится мягче: — А Тэхён? — бровь медленно ползёт вверх. — Ты же хотел... Чонгук резко поднимает голову, глаза горят лихорадочным блеском: — Манипулируешь? — шипит он. — Простая арифметика, — Чонин пожимает плечами. — Нельзя быть одновременно... — Заткнись! — орёт Чонгук. — Они оба важны! Не смей сравнивать! Чонин замирает, изучая его долгим, пронзительным взглядом. В его глазах мелькает странная смесь понимания и жалости. Но рука уже тянется к двери. — Жди, — коротко бросает он, резко распахивая дверь. — Твой брат вернётся. А ты... научись терпению. Дверь захлопывается с финальным щелчком. Чонгук остаётся один с грохотом собственного сердца. В глазах — боль невозможного выбора, разрывающего душу на части.

***

Тишина в комнате кажется осязаемой. Тэхён сидит на краю кровати. Телефон перед ним лежит как обвинение, чёрный экран отражает потолок и его собственное искаженное беспокойством лицо. Из кухни доносятся звуки готовки — звон посуды, шипение масла. Юнги старается, создавая видимость обыденности, но Тэхён знает, что тот прислушивается к каждому шороху из комнаты. Он проводит языком по пересохшим губам. Не страх удерживает его. Нет, страх он давно переборол. Это глупая, детская неуверенность. Как начать разговор после всего? После молчания, после боли? «Привет, как дела?» — прозвучит как издевательство. «Мне нужно знать, что ты жив» — слишком драматично. Тэхён закрывает глаза, чувствуя, как тревога пульсирует у него под ребрами — живое, горячее существо, свернувшееся клубком в его груди. Он представляет себе Чонгука. Наверняка сейчас тот куда-то мчится, что-то ломает, кого-то спасает. Вечный ураган в человеческом обличье. Ему не нужны объяснения. Не нужны даже слова. Просто знание — да, он жив, он дышит, его сердце бьётся. Этого было бы достаточно. Рука сама тянется к телефону, но замирает в сантиметре от холодного экрана. А если его звонок будет лишним? Чонгук наверняка сейчас озабочен пропажей брата, а тут он… Тэхён откидывается на подушки, уставившись в потолок. Он умеет ждать и терпеть. Это единственное, что у него всегда получается хорошо. Дверь открывается, впуская в комнату запах жареного мяса и хмеля. Юнги стоит в проёме, прислонившись плечом к косяку. В его руке уже шестая за вечер банка пива. Глаза, чуть затуманенные алкоголем, всё равно сохраняют острый блеск. — Может, хватит? — Тэхён приподнимается на локте, морщась при звуке смятой алюминиевой банки. — Ты же сам говорил, что... — А ты говоришь или звонишь? — резко перебивает Юнги, поставив пустую банку на тумбочку с таким звоном, что он вздрагивает. Холодные пальцы вдруг с неожиданной нежностью обхватывают запястья Тэхёна. — Он там один. Среди всех этих... Ему нужен твой голос. Хотя бы твой. Тэхён чувствует, как под этим прикосновением горит кожа. Он смотрит на телефон, потом на Юнги и вдруг видит, что скрывается под этой алкогольной бравадой: настоящий, не прикрытый сарказмом страх. — Хорошо, — шепчет он. — Но только если... Если он не возьмёт трубку, мы... Юнги молча кивает, его рука ложится на плечо Тэхёна и крепко сжимает. В этом прикосновении больше поддержки, чем во всех выпитых банках пива. В следующую минуту раздаются гудки. Один. Второй. Третий… Каждый гудок отдаётся в висках Тэхёна синхронно с учащённым сердцебиением. Он крепко сжимает край матраса, когда после четвёртого гудка раздаётся: — Кто это? — голос Чонгука хриплый, с явной ноткой раздражения. Тэхён замирает. Все заранее придуманные слова разлетаются в прах. — Я сбрасываю. — Нет! — выкрикивает он и тут же прикусывает губу. — Я... мне нужно слышать тебя. То есть... твой голос. Прямо сейчас. В паузе, последовавшей за этими словами, Тэхён чувствует, как горячий ком подкатывает к горлу. Юнги медленно убирает руку с его плеча и нарочито отворачивается к стене, делая вид, что изучает узор на обоях — даруя им эту иллюзию уединения. — Тэхён, — выдыхает Чонгук, и в этом одном слове столько облегчения, что у Тэхёна перехватывает дыхание. — Чёрт, это правда ты. — Извини, что так поздно... — начинает он автоматически, но Чонгук перебивает: — Просто... говори. О чём угодно, — его голос ломается на середине фразы. — О погоде. О... не знаю, о том, что ел на завтрак. Мне просто... — слышно, как он сглатывает, — нужно услышать что-то нормальное. Не весь этот кошмар, что здесь творится. И тогда Тэхён понимает. По-настоящему понимает. Сильный, всегда уверенный в себе Чонгук сейчас держится за его голос как утопающий за соломинку. Это осознание смывает последние остатки собственной неуверенности. — Я... сегодня видел кошку, — собственный голос звучит тихо, но теплеет с каждым словом. — Рыжую. С белыми... Ну, знаешь, как будто в носочках... Он чувствует, как по его груди разливается тепло, когда на другом конце провода Чонгук делает первый за долгое время спокойный вдох. Как бы ему сейчас хотелось быть рядом, помочь справиться с этим кошмаром, о котором тот говорит. — Хочешь, заведём кошку? — вдруг спрашивает Чонгук. Тэхён замирает. Внутри всё переворачивается. Этот простой вопрос звучит как мост, перекинутый через все их невысказанные обиды и молчаливые страхи. — Ты... серьёзно? — его голос дрожит, пальцы непроизвольно сжимают телефон крепче. — А что, — в голосе Чонгука появляются знакомые нотки лёгкого задора, которые Тэхён не слышал, кажется, целую вечность. — Будет о ком заботиться. И... кто будет встречать нас дома. Эти слова падают прямо в сердце. Тэхён закрывает глаза, представляя: рыжий комочек с белыми лапками, мурлыкающий на подоконнике... и Чонгука, склонившегося над ним с той редкой, искренней улыбкой, которую он показывает только самым близким. — Только если найдём именно такую, — наконец отвечает он, и сам удивляется, как легко смех пробивается сквозь ком в горле. — С носочками. На другом конце провода раздаётся тихий, сдавленный звук, будто Чонгук прикрыл трубку ладонью, чтобы скрыть внезапно прорвавшиеся эмоции. Когда он снова говорит, в голосе слышится хрупкая надежда: — Договорились. Юнги, всё это время делающий вид, что не подслушивает у окна, вдруг откашливается. Его отражение в тёмном стекле улыбается. В голове уже рисуется картина: огромный доберман, осторожно обнюхивающий маленький рыжий комочек. Но вслух он ничего не говорит — этот момент слишком хрупкий, чтобы вторгаться. — Чонгук... — Тэхён произносит имя медленно, будто пробуя на вкус, и осознаёт, как давно не говорил его вслух. — Когда... мы сможем вернуться домой? На том конце слышен скрип кровати, будто Чонгук резко вскочил. Его голос теперь звучит чётко, с той самой непоколебимой уверенностью, которую Тэхён знает слишком хорошо: — Я завтра приеду. Три простых слова. Но в них — новое обещание, в которое хочется поверить. И Тэхён верит, чувствуя, как тепло смывает последние следы тревоги. Юнги, всё ещё стоящий у окна, незаметно стирает ладонью непрошеную слезу. Завтра. Всего одна ночь — и они снова будут вместе.