remember me

Намджун выходит из полицейского участка вместе со своим адвокатом. Эти сутки, которые ему пришлось просидеть там, были самыми утомительными. Из-за храпа дежурного даже подремать толком не получилось. Он достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает, вдыхая поглубже свежий воздух. Сегодня Лондон освещает солнце, и его лучи, пробивающиеся сквозь редкие облака, кажутся ему почти насмешкой после недавней бури.  — Зачем ты вообще с ними пошёл? — спрашивает адвокат и тоже закуривает, щурясь от дыма. — Как такового основания для задержания не было. Чёрт, ты даже не ударил никого.  Адвокат — его хороший друг, Эван Кларк. Прилетел прямиком из Бостона, чтобы вытащить его без последствий. Вот уж и правда, экстренная помощь. Его тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас слегка растрёпаны, а под глазами виднеются синяки усталости.  — Это был эксперимент, — отвечает Намджун, выпуская кольцо дыма в воздух. — Осталось проверить результат.  — Твой «эксперимент» обошёлся мне в шесть часов перелёта с плачущим ребёнком, который орал прямо на ухо, — вздыхает Эван, потирая переносицу.  — Могу тебе оплатить врача, — усмехается Намджун, но в глазах нет веселья.  На самом деле, он скучает по своему сыну. Оставил его с родителями, думая, что поездка не затянется надолго. Правда, Самуэль радовался, когда узнал об отъезде. Оно и неудивительно — его отсутствие предоставляет сыну полную свободу. Остаётся надеяться, что непоседа не слишком разгромит родительский дом в его отсутствие.  Они идут по улице, и Намджун замечает, как солнечный свет играет на мокром асфальте, оставшемся после ночного дождя. Город кажется мирным, но это обманчивое спокойствие. Его мысли возвращаются к Хосоку, к тому, как его пальцы сжали простыню при упоминании Чонгука. Это был единственный признак жизни за последние дни.  — Ты хотя бы добился того, что хотел? — спрашивает Эван, прерывая его размышления.  Намджун делает последнюю затяжку и бросает окурок в урну. — Пока не знаю. Но если это сработает, то игра стоит свеч.  Он достаёт телефон и проверяет сообщения. Ничего. — Ладно, — Эван хлопает его по плечу. — Если тебе снова понадобится «экстренная помощь», хотя бы предупреди заранее.  Намджун кивает, но его взгляд уже устремлён вдаль. Нужно проверить дал ли его эксперимент плоды. Он прощается с Эваном у такси, машинально поправляя манжеты рубашки. Улицы Лондона проплывают за окном, но он не замечает ни толп туристов, ни сверкающих витрин. В голове только один вопрос: как вытащить Хосока из этой ямы?  Отель встречает его прохладой кондиционированного воздуха. Намджун бросает ключ-карту на тумбу и тут же срывает с себя пиджак. Жутко хочется спать, но это может подождать. Под ледяными струями душа он пытается смыть с себя запах полицейского участка, тюремного холода и собственной усталости. Вода стекает по телу, смывая напряжение последних суток, но не тревогу. Он резко выключает воду, словно боясь утонуть в этих мыслях. Чистый костюм, свежая рубашка, едва уловимый аромат одеколона — маска благополучия готова. В зеркале перед ним стоит человек с тёмными кругами под глазами, но твёрдым взглядом. Этого достаточно.  Такси до больницы едет медленно, будто назло. Намджун стискивает телефон, прокручивая в голове варианты. Как вытащить Хосока из обвинений в убийстве? Это абсурдно, но… «Если бы я был на его месте…»  Мысль застревает, как заноза. Да, он бы тоже устранил угрозу. Но без лишних жертв. Без этой крови, которая теперь, кажется, навсегда останется на руках Хосока. «Смог бы я убить человека своими руками?» Он никогда этого не делал. Предателя убрали его приказы, но не его руки. Если так подумать, для Хосока это тоже было впервые. Возможно, именно это сломало его — не раны, не боль, а осознание того, что он переступил черту. Такси резко тормозит у больницы. Намджун расплачивается и выходит, чувствуя, как солнце слепит глаза. Он делает глубокий вдох и шагает вперёд. Больничный коридор встречает его знакомым запахом антисептика и непривычным шумом. Он идёт быстрым шагом к лифту, поднимается на второй этаж и открывает дверь в палату, тут же прирастая к полу. Кровать Хосока пустая. Простыни смяты, как будто кто-то резко вскочил. Капельница болтается на стойке, её игла торчит в воздухе. Намджун лихорадочно осматривает палату, даже заглядывает в душ, всё ещё не веря своим глазам. Не мог же Хосок уползти отсюда? Сердце начинает биться чаще, в висках стучит кровь. Он выбегает в коридор, сталкиваясь с медсестрой.  — Прошу прощения, мисс, — голос звучит резче от беспокойства. — Где пациент из восьмидесятой палаты?  Девушка вздрагивает, но тут же собирается, профессионально улыбаясь:  — Мистер Чон сейчас на обследовании. Вы можете подождать в палате.  Намджун кивает, внезапно ощущая, как напряжение спадает с плеч. Он проводит рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу со лба.  — Спасибо, — бормочет он и возвращается в палату, опускаясь в кресло. Остаётся только ждать и надеяться, что когда Хосок вернётся, в его глазах будет искра. Гнев, боль, страх, что угодно, кроме этой ледяной пустоты, что поселилась в них с того дня.  Через тридцать минут дверь в палату открывается. Намджун тут же вскакивает. Медсестра вкатывает Хосока в инвалидной коляске. Уже без шейного воротника, но всё ещё с гипсом. Их взгляды встречаются. Он замирает. В глазах Хосока горит жизнь, но нет эмоций. Они пустые. Намджун молча подходит, помогает медсестре переложить Хосока на кровать. Он поправляет подушки, натягивает одеяло до груди, будто укутывая ребёнка.  — Как прошло обследование? — задаёт вопрос, не зная, кому — медсестре или этому призраку в постели.  Медсестра улыбается. — Всё в порядке. Голосовые связки практически восстановились. Он может говорить, но желательно не напрягать их.  Хорошая новость. Но почему тогда на душе так тяжело? Медсестра уходит, оставляя их наедине. Намджун не решается сесть рядом. Стоит, вцепившись в спинку стула, будто это единственное, что удерживает его от падения.  — Как ты? Хосок медленно поворачивает голову. Губы шевелятся, сначала выходит только воздух, потом голос, лёгкий, с хрипотцой, но узнаваемый:  — Нормально.  Намджуна пронзает. Он безумно рад слышать этот голос снова, но внутри всё сжимается. Потому что это не ответ, а пустой звук. Эхо, отражённое от стен бункера, в который Хосок запер себя. Он хотел бы, чтобы Хосок кричал. Плакал. Ругался. Что угодно — только не эту пустоту.  Но что говорить дальше?  Молчание давит. Внутри Намджуна бурлят вопросы, слова, обвинения, мольбы. Всё это сплетается в ком, который вот-вот разорвёт грудь.  — Как Чонгук? — вдруг спрашивает Хосок.  Намджун вздрагивает.  — В порядке, — он делает паузу, подбирая слова, но их слишком много, и все не те. — Но очень переживает за тебя.  Он достаёт телефон, протягивает его Хосоку. — Можешь прямо сейчас позвонить ему.  Хосок смотрит на телефон, затем его взгляд скользит в сторону. — Не стоит. Я тебе верю.  Намджун опускает руку. Он понимает — Хосок не просто «не хочет». Он боится, что услышит в голосе брата то, что разобьёт его окончательно.  — Хочешь поговорить? — осторожно спрашивает Намджун. — О том, как я убивал? — Хосок поднимает на него ледяной взгляд. — Ты же об этом хочешь поговорить. Намджун отшатывается, будто ударили.  — Нет…  — Не ври мне, — обрывает тот.  Он отворачивается, взгляд падает на пол. Да, Намджун хотел бы услышать эту историю из его уст. Но сейчас это неважно. Важно только то, что происходит внутри Хосока. Он хочет помочь, протянуть руку, вытащить его из этой тьмы. Но, кажется, Хосоку не нужна его помощь. Или он просто не готов её принять. — Я расскажу тебе только самое страшное, — тихо произносит Хосок. — После каждого убийства я испытывал удовольствие. Намджун поднимает голову, глаза расширяются. Сердце колотится так сильно, что каждый удар отдаётся в висках. Он не ожидал этого. Он ждал раскаяния, боли, страха — но не этого.  — Теперь я ненавижу себя за это, — продолжает Хосок, его пальцы сжимают простыню, белея от напряжения.  — Хосок… — Намджун не находит слов.  — И боюсь, что могу продолжить убивать, — шёпотом признаётся он, его глаза наполняются живым ужасом.  Ведь самая страшная часть правды вырвалась наружу. Не кровь, не насилие — то, что было после. Тьма, которая всё это время шептала, что он не жертва. А палач. — Нет, — качает головой Намджун. — Сын Вана оказался прав, — бесстрастно произносит Хосок, его пальцы разжимают одеяло, как будто он смирился. — Я чудовище.  — Нет. — Он наклоняется к нему, грубо захватывает лицо руками, заставляя смотреть на себя. — Ты слушал не ту тьму.  Хосок задерживает дыхание. — Ты ненавидишь то, что чувствовал, — давит Намджун, его пальцы впиваются в кожу, словно хотят засунуть эти слова внутрь. — Чудовища не ненавидят себя.  Хосок резко вдыхает, как будто впервые за долгое время.  — Но я…  — Ты человек, — перебивает он. — Сломанный. Виновный. Но человек.  Намджун отпускает его и отходит на шаг. Хосок смотрит, пустота в его глазах заполняется стыдом и немым вопросом. Сможет ли он поверить в это? Намджун не знает. Но будет повторять, снова и снова, пока Хосок не услышит. Иногда спасение — это не искупление. Кто-то должен заставлять верить в то, что ты всё ещё человек. Даже когда ты сам в этом не уверен.

***

Дворецкий тихо заходит в комнату с завтраком на подносе. Но от вида хаоса замирает на пороге, едва ли не хватаясь за сердце. Он поворачивает голову. Чонгук спит, всё ещё прикованный к кровати по его вине. Взгляд цепляется за кровь на его руке. Он оставляет поднос на комоде и подходит к нему. — Господин, — тихо зовёт дворецкий, прикасаясь к плечу. Чонгук вздрагивает и поднимает голову. Глаза всё ещё мутные ото сна. Он осматривается, вспоминая, где находится. Своя ненавистная комната. Своя кровать. Наручники. За ночь ничего не поменялось. — Чего тебе? — хрипит он. Дворецкий низко кланяется, так и застывает. — Прошу прощения. Чонгук сухо усмехается. — Прощу, если избавишь меня от этого. — Он дёргает рукой, отчего звенят наручники. — Не могу, — говорит дворецкий, не поднимая головы. — Ключ находится у господина Хана. — Тогда дай поспать. Чонгук снова закрывает глаза, резко отворачивая голову к стене. Ему плевать на эти жалкие извинения. Они пустые, как и всё остальное в этом проклятом доме. Сегодня он вырвется из этого абсурдного плена, даже если придётся сломать себе запястье, чтобы высвободиться из наручников. Кровь, боль — ничего страшного. Он терпел и не такое.  — Я принёс завтрак, — дворецкий снова нарушает тишину, его голос слишком осторожный.  — Ешь на здоровье. Только не здесь.  Чонгук даже не поворачивается, лишь сжимает кулаки, чувствуя, как металл наручников впивается в кожу.  Дворецкий замирает на секунду, потом медленно выпрямляется, берёт поднос. Его руки слегка дрожат от бессилия. Он бы с радостью освободил его, если бы мог. Но он всего лишь дворецкий, пешка в чужой игре.  Дверь тихо закрывается.  Чонгук снова один. Он открывает глаза, впивается взглядом в потолок и глубоко вдыхает, будто пытаясь наполнить лёгкие не воздухом, а решимостью. Он дал обещание. И сегодня выполнит его — хоть с наручниками, хоть без. Остаётся только договориться с надзирателем о досрочном освобождении. Угрозами, деньгами, чем угодно.  Вопрос с братом остаётся открытым. Он уже никому не верит. Ни дворецкому, ни Намджуну. Ему нужно увидеть Хосока лично, прощупать пульс, заглянуть в глаза, чтобы понять — жив ли ещё тот человек, которого он знал. Тут дверь снова открывается. На этот раз с размаху, ударяясь о стену. Чонгук не реагирует, и так понятно, кто пришёл полюбоваться. — Что на этот раз? — бросает он, не удостаивая взглядом.  — Решил голодовку устроить? — резко выпаливает Чонин. — Или просто давишь на жалость? Чонгук лениво поворачивает голову, кивает на прикованную руку:  — Как я должен есть одной рукой? Хватит уже издеваться. Отпусти.  Чонин усмехается, переступая порог. — Чтобы ты огрел меня чем-нибудь сзади и сбежал в Лондон?  — Идея хорошая, — он задумывается, — но у меня другие планы. Так что — в другой раз.  — Какие же? — Чонин скрещивает руки, ждёт.  — Например, — Чонгук перечисляет на пальцах свободной руки, — сходить в душ. Обработать шов и запястье. Потом поесть. Поиграть с Бамом…  — Издеваешься? — тот резко обрывает, глаза вспыхивают.  Губы Чонгука растягиваются в ухмылке, холодной и безрадостной:  — Кто бы говорил.  Чонин задерживает взгляд на прикованном запястье Чонгука. Лицо остаётся непроницаемым, но в глазах нет победного огня. Он не изверг, и, как ни злит его этот упрямый гадёныш, держать его в цепях дальше — чистое зверство. С резким вздохом он достаёт ключ из кармана и отстёгивает наручники. — Только без глупостей, — предупреждает он, пригрозив суровым взглядом. — Иначе точно подвал и цепи. Чонгук не ожидал такого «мирного» помилования, но нарываться лишний раз не станет. По крайней мере, точно не сегодня. Он осматривает своё пораненное запястье и недовольно морщится, надеясь, что Тэхён не заметит. Рассказывать о своём «домашнем аресте» в двадцать два года не хочется, это просто смешно. — И уберись тут, — бросает напоследок Чонин, махнув рукой на беспорядок. — Самостоятельно. Чонгук проводит его взглядом и кривляется. Уборка? Не в его стиле. Дворецкий, горничные — вот кто всё это должен делать, как бы высокомерно это ни звучало. Им за это платят, а он терять время не намерен.  В ванне он смывает засохшую кровь и отклеивает пластырь. Шов выглядит нормально, никакого воспаления. Как только заживёт — удалит лазером. Ничего, что напоминало бы о наёмнике, не должно остаться. После освежающего душа даже настроение поднимается. Чонгук закутывает бёдра в полотенца и выходит, замирая на пороге. В комнате теперь относительный порядок. Тумбочки на своих местах, никаких осколков, а на комоде стоит аптечка и новый пластырь. Дворецкий обычно сам всегда обрабатывал им с братом раны, ссылаясь, что сделает это намного лучше. Теперь видимо боится и слова бросить, таким виноватым себя чувствует. Чонгук не злится на него. Только на себя, что так легко дал схватить себя в аэропорту. Но вслух, конечно, не признается. Он аккуратно обрабатывает шов и заклеивает пластырем, на запястье бинт. После чего натягивает серые спортивки, наверх тёмный логслив. Влажные волосы собирает в хвостик — сколько раз себе говорил, что пора к парикмахеру, но всё некогда. Но как только всё закончится, обязательно сходит. Он в последний раз осматривает себя в зеркале и выходит из комнаты. Стоит ему только переступить последнюю ступеньку, как счастливый Бам тут же летит к нему. Чонгук ловко подхватывает его на руки, ощущая, что этот малыш набрал веса. От мокрый собачьих поцелуев теперь не отвертеться, он морщит лицо и смеётся. На диване, не поднимая глаз от телефона, Чонин покачивает головой. Но внутри умиляется. Что хозяин, что пёс — оба одинаково непослушные, но преданные до конца. За время, которое Чонгук провёл в своей комнате, добермана успокаивал дворецкий. Но пёс хранил всю любовь лишь для одного человека.  Чонгук отпускает Бама, почёсывает за ухом:  — Всё, малыш. Мне пора.  — Куда? — Чонин теперь смотрит на него с подозрением. — Ты же собирался с ним играть. Чонгук уже надевает кроссовки, избегая прямого ответа:  — Да, поедем в парк?  Бам радостно лает, виляя хвостом, но Чонина не обманешь. Он чувствует ложь, она висит в воздухе, как запах гари. — Ты сказал «мне», а не «нам», — его голос обретает стальную ноту.  — Не придирайся к словам, — вздыхает Чонгук, поглаживая Бама по голове. Он не хочет признаваться, что едет к Тэхёну. Чонин снова заведёт пластинку про проклятый Лондон. Бам лижет ему пальцы, отвлекая от мыслей. Чонгук хватает ключи от автомобиля. — Не жди к ужину, — бросает он через плечо, игнорируя тень неодобрения на лице старшего.  Дверь захлопывается.  Серебряный «Астон Мартин» взрывается низким рёвом, вырываясь за ворота. Чонгук давит на газ, желая скорее оказаться рядом с любимым. Бам скулит на пассажирском сиденье, нервно перебирая лапами по коже сиденья.  — Всё хорошо, малыш, — Чонгук одной рукой гладит его по холке, а другой крепче сжимает руль.  Он не должен использовать Бама как щит. Но это был единственный способ избежать бесконечных нравоучений и ворчания старого лиса. Автомобиль быстро преодолевает расстояние, проносясь мимо освещённых витрин и шумных перекрёстков, пока не останавливается у современного жилого комплекса. Благо, после звонка он решил уточнить адрес у Джина, когда понял, что старый адрес Юнги стёрся из памяти. Он был у него всего дважды и очень давно. Но этот район ему нравится гораздо больше — открытое пространство, высокие окна, воздух свободы. Чонгук поворачивается к доберману, который уже уткнулся носом в стекло, изучая незнакомое место.  — Сиди тут, — говорит он, проводя пальцами по его ушам. — Я скоро вернусь, хорошо?  Бам рычит, отказываясь подчиняться, и упирается лапами в дверь.  — Не веришь мне? — усмехается Чонгук. С одной стороны, добермана можно взять с собой. Тэхён тоже его друг, пусть их последняя встреча и была слегка… суровой. Но Бам не просто пёс. Он член семьи. Чонгук глубоко вздыхает и открывает дверь, выпуская его.  — Только будь послушным мальчиком, — строго говорит он, глядя в невинные глаза.  Бам виляет хвостом, словно соглашаясь, но в его озорном взгляде нет такого обещания. Они поднимаются на шестой этаж. Бам обнюхивает коридор, настороженно прижимает уши. Чонгук замирает у двери, ощущая лёгкую нервозность. Почему-то именно сейчас в памяти всплывают слова Джина, что Тэхён хочет забыть его. Было это предостережением или срытой заботой он так и не понял. Но если Тэхён позвонил сам, это говорит о многом. Чонгук стряхивает с себя все сомнения и нажимает на звонок. Дверь открывается быстрее, чем он ожидал. Тэхён стоит на пороге в чёрной футболке и свободных шортах чуть выше колена. Волосы слегка растрёпаны, будто он только что проснулся. В глазах читается усталость, но когда он видит Чонгука в них вспыхивает тёплый, беззащитный огонёк. Они замирают. Время теряет смысл, пока их взгляды цепляются друг за друга — ищут, проверяют, узнают заново. И за это мгновение все обиды, что накопились за время разлуки, растворяются. Тэхён первым делает шаг. Его губы касаются губ Чонгука сначала нежно, осторожно, будто проверяя реально ли это. Потом увереннее, глубже, с той самой жадностью, от которой у Чонгука всегда кружилась голова. Руки обвивают его талию, прижимая так близко, что он чувствует каждый вздох, каждое биение сердца.  Бам фыркает рядом, но они не обращают внимания. — Ты здесь, — шепчет Тэхён, слегка отстраняясь, но не отпуская. Чонгук касается его щеки, проводит пальцем по нижней губе, всё ещё влажной от поцелуя.  — Как и обещал.  Тэхён улыбается и снова целует его.  Бам тычет носом в ногу Чонгука, напоминая о себе. Они опускают на него взгляд. Доберман прячется за хозяина, всё ещё помня, как Тэхён отчитал его за «маленькую» шалость. — Привёл подкрепление? — усмехается Тэхён, но в голосе нет насмешки.  — Он… тебя слегка побаивается. Тэхён вскидывает брови — неужели он такой страшный? Он отпускает Чонгука, садится на корточки и протягивает руку к доберману. Бам неуверенно выходит из своего укрытия и тычет мокрым носом в ладонь. — Давай дружить, — предлагает он. — Обещаю не кусаться. Чонгук подавляет улыбку, скрестив руки на груди.  — Он помнит, как ты отчитал его за разорванный диван, — он делает паузу, затем продолжает: — Обои... разбитую рамку...  Ах, вот оно что. Значит, этот пёс тоже часть его прошлого. Тэхён смотрит в эти маленькие глазки, такие невинные, будто Чонгук перечислил преступления совсем другой собаки. Он осторожно проводит пальцами по гладкой голове Бама, чувствуя, как тот напрягается, а потом расслабляется.  — Прости, — шепчет Тэхён.  И тогда Бам совершает нечто неожиданное. Он закидывает лапы Тэхёну на плечи, сбивает его с ног и приступает к умыванию. Язык шлёпает по щекам, носу, подбородку.  — Вы помирились, — констатирует Чонгук. Тэхён фыркает, пытаясь увернуться, но Бам непреклонен. — Сдаюсь! Ты победил! Чонгук не может сдержать смех — редкий, искренний, как в старые времена. Он тянется, чтобы помочь Тэхёну подняться, но Бам гордо усаживается между ними, всем видом показывая: «Теперь вы оба мои».  — Заходите в квартиру, — говорит Тэхён, отряхиваясь от собачьих лап.  Он закрывает дверь на ключ и следует за ними в гостиную.  Чонгук осматривается, отмечая довольно лаконичную обстановку. Как раз в стиле Юнги. Он вздыхает, хотелось бы увидеть и его. Обменяться колкостями, толкнуть плечом, а потом обняться, как раньше. Но Юнги нет дома. Бам уже устроился на диване, удобно развалившись — хорошо, что хозяин этого не видит, иначе визгу было бы на всю квартиру.  Тэхён берёт его за руку, обходит и кладёт вторую ладонь на щёку. Его пальцы тёплые, но едва заметно дрожат. Взгляд беспокойно скользит по лицу Чонгука, цепляясь за длинный пластырь на скуле.  — Что случилось? — голос тише обычного.  Чонгук накрывает его руку своей, прикрывает глаза. Прикосновения Тэхёна нежные, бережные. Ему так этого не хватало. Но рассказывать правду он не станет. Не может. Не хочет видеть, как тень тревоги снова поселится в этих глазах.  — Ерунда, — тихо произносит он. — Просто… подрался.  Тэхён молчит, внимательно изучая его лицо. Он чувствует ложь, но не давит. Вместо этого притягивает Чонгука ближе, утыкаясь носом в шею.  — Когда ты перестанешь рисковать собой? — шепчет он. — Больше не буду. Тэхён поднимает голову, взгляд острый, серьёзный. Чонгук замирает. Он знает этот взгляд, помнит. На мгновение ему кажется, что перед ним стоит прежний Тэхён, готовый перебить всех, кто посмел причинить ему боль.  — Я больше не позволю, — Тэхён сжимает его руку крепче, голос твёрдый, как гранит. — Не отпущу тебя в неизвестность. Не позволю рисковать своей жизнью.  Чонгук молчит. Он понимает, это правда. Пусть Тэхён не помнит ничего, но сейчас, когда страх и тревога отпустили его, прежний характер прорывается наружу — яркий, неудержимый, слишком знакомый. Шутить сейчас не стоит. Нельзя. Он опускает глаза, чувствуя, как быстро бьётся сердце.  — Не отпускай, — произносит на выдохе. — Никогда.  Лицо Тэхён смягчает улыбка. Он кивает. — Вернёмся домой вместе. — Хоть сейчас, — отзывается Чонгук, его губы тоже растягиваются в улыбке.  Но Тэхён слегка нахмуривается, вспоминая что-то важное:  — Давай подождём, пока Юнги вернётся с работы. Не хочу уезжать, не попрощавшись.  — Без проблем, — пожимает плечами Чонгук, но в его глазах одобрение. — Я тоже хотел бы с ним поздороваться.  — Он… — Тэхён отводит смешливый взгляд, — обещал дать тебе подзатыльник, не знаю за что. Но я тебя не дам в обиду. — Это в его духе, — смеётся тот. На мгновение в глазах Тэхёна мелькает лёгкая грусть. Он не помнит, какими были их отношения, что связывало их раньше. Но быстро отряхивается, возвращаясь к радости, чтобы не портить момент. От Чонгука не ускользает эта мимолётная перемена, но он решает не спрашивать. Потому что сейчас важнее другое. Важнее — этот смех, эта улыбка, это «мы вернёмся домой».  Всё остальное подождёт.

***

Рабочий день уже закончился, но не для Юнги. Он стоит с опущенной головой в кабинете менеджера и терпит, сжав зубы, всё его недовольство: — Я закрывал глаза всё! Но сегодня ты перешёл все границы! — менеджер Су бьёт ладонью по столу. — Мало того, что твоя рабочая форма была как из задницы, так вдобавок ты ещё и наорал на клиента! — Мне жаль, — отстранённо говорит Юнги. — Кому нужна твоя жалость? Клиент написал на тебя жалобу, имидж компании пострадал! — Прошу прощения, этого больше не повторится. Менеджер прожигает его недовольным взглядом. Кажется, так бы и задушил голыми руками нерадивого работника. Юнги не поднимает головы, даже не пытается защитить себя, потому что эти обвинения оправданы. Вчера он выпил слишком много от нервов, на утро — жуткая головная боль. Клиент был слишком дотошным, говорил громко, напыщенно. Это взбесило и он сорвался, не пожалев грубостей в его адрес. — Клиент потребовал в жалобе твоего увольнения, — ядовито выплёвывает менеджер, швыряя в него книгу жалоб и предложений. Она попадает прямо в грудь и шлёпается на пол. Юнги никак не реагирует, лишь крепче сжимает зубы. Какое бы решение не принял этот придурок, он примет его молча. — Чего молчишь? — небрежно бросает менеджер. — Язык проглотил? Может, хочешь и меня матом обложить? Хочет, очень хочет. Аж в пальцах покалывает от этого яростного желания, но он терпит. Хотя в голове уже представляет, как этой книгой бьёт менеджера по голове и высказывает всё, что накопилось за время работы. За всё унижение, за все придирки. Он ненавидит этого человека больше, чем себя за сегодняшнюю ситуацию. Но не позволит себе опуститься до этого. Менеджер резко выдыхает, понимая, что этот партизан будет молчать до последнего. Он садится за стол и складывает руки в замок, голос его звучит спокойно, но всё ещё вызывающе: — Я не уволю тебя, но будешь работать без зарплаты этот месяц. Потом посмотрю на твоё поведение. — Спасибо, — Юнги низко кланяется. — Иди отсюда, пока не придушил. Он не имеет ни малейшего желания задерживаться. Выходит в коридор и резко срывает с себя галстук, выдыхая. Сердце в груди заходится в бешеном ритме от клокочущей злости внутри. Но Юнги действительно благодарен менеджеру за это решение. Потерять работу в такое нелёгкое время стало бы точкой невозврата. Он бы точно что-нибудь вытворил. Что-то дикое, безумное, чтобы выплеснуть весь накопившийся негатив. Но сегодня он снова напьётся, чтобы потеряться во времени и крепко заснуть. Юнги быстро переодевается и запихивает рабочий костюм в рюкзак. Уличная прохлада приятно окутывает его, приструнив внутреннюю бурю. Он закуривает прямо на входе. Плевать на то, что это запрещено. Ходить по краю ему не впервые. Огорчает лишь то, что если сорвётся — никто не поймает. Но и к этому он начинает потихоньку привыкать. Взгляд цепляется за парковку, где его «лексус» стоит в гордом одиночестве под блёклыми лучами солнца. Воспоминания рисуют силуэты двух людей, выясняющих отношения. В одном из них Юнги узнаёт себя, слышит собственный голос, дрожащий от страха потерять. «Не оставляй меня больше. Пожалуйста, не оставляй. Пожалуйста…» «Никогда». Он выдыхает дым, силуэты рассеиваются вместе с ним. Странное чувство внутри, смешанное со смирением и каплей надежды, что это «никогда» ещё не закончилось. Юнги тушит сигарету и выбрасывает в урну. Больше нельзя думать об этом, иначе он точно сойдёт с ума. Дорога до дома пролетает незаметно. Юнги блокирует автомобиль и направляется к подъезду, но вдруг останавливается возле серебряного «астона мартина». Он прикидывает в мыслях марки, которые обычно стоят здесь и этого красавца не припомнит. Осознание пулей врезается в голову, он вскидывает голову к окну своей квартиры. Этих красавцев обожает только один человек, который должен сегодня приехать к Тэхёну. Юнги совсем забыл об этом. Он влетает в подъезд и тормозит у своего почтового ящика, замечая торчащее письмо. Он хватает его, разглядывает уже в лифте. Письмо из прокуратуры. Юнги раскрывает конверт и пробегает глазами по тексту, чувствуя, как по позвоночнику скользит холод. Через три дня он должен явиться в суд в качестве пострадавшего и дать показания. Явка обязательна, но в этот день он работает. Ему бы не хотелось, что менеджер узнал об этом, но после сегодняшнего случая взять выходной не получится. Двери лифта плавно раздвигаются с коротким звоном. Юнги медленно выходит, не отрывая глаз от официального документа в руках. Бумага кажется невероятно тяжелой, будто в ней заключен не просто вызов в суд, а гиря, привязанная к его будущему. Нужно придумать действительно железное оправдание. Что-то, что не оставит менеджеру выбора кроме как дать согласие на выходной.  Он аккуратно складывает письмо обратно в конверт, гладя его ладонью, словно пытаясь сгладить не только бумагу, но и собственное напряжение. Друзья не должны ничего знать. Ни о повестке, ни о том, как учащённо бьётся его сердце при мысли о предстоящем суде.  Звонок в дверь. Он сознательно расслабляет плечи, делает глубокий вдох. Маска спокойствия должна быть безупречной. Дверь распахивается. Тэхён встречает его лучезарной улыбкой. Такой искренней и живой, что Юнги невольно улыбается в ответ, хоть и не так ярко.  — Ну что, приехал твой принц на серебряном коне? — бросает он, небрежно откладывая конверт на комод, сверху ставит рюкзак. — А злой дракон не меняется, — раздаётся голос Чонгука, лениво развалившегося в дверном проёме гостиной.  Тэхён заливается смехом, звонким и беззаботным. Юнги улыбается, скользя взглядом по Чонгуку. Странно видеть его здесь, не в больничной койке, а живого, улыбающегося, с привычной дерзостью во взгляде. Но приятно.  — Обнимемся? — неожиданно предлагает Чонгук, распахивая объятия с преувеличенным пафосом.  — Какой ты любезный, прям само очарование, — фыркает Юнги, но шагает вперёд.  Они крепко обнимаются, похлопывая друг друга по спине. Юнги невольно задумывается, что Чонгук сейчас его единственная ниточка к Хосоку. Но как ненавязчиво выведать что-то, пока не знает. Он отпускает его и проходит в гостиную, замирая. На его диване, развалившись как король, лежит доберман. — Так... — Юнги медленно выдыхает, глаза сужаются, но прежде чем он успевает взорваться, Чонгук уже подбегает к Баму, хлопает его по бедру.  — Он ничего не повредил! — быстро оправдывается он, а Бам, виляя хвостом, прячется за его спиной, точно чувствуя надвигающуюся бурю.  Тэхён стоит сзади, невинно хлопая ресницами, но в глазах веселье и тихий ужас перед реакцией Юнги.  — Ты притащил с собой пса?! — вскрикивает Юнги. Бам гавкает в ответ, но тут же затихает, прячась полностью за хозяином. Момент напряжённый, но смешной. И где-то в глубине души Юнги понимает — этот хаос, эта жизнь, эти люди... Они того стоят. Даже если на диване теперь шерсть.