remember me

Новой встречи с детективом долго ждать не пришлось. На следующий день он приходит снова, без стука заходит в палату, даже не здоровается. Хосок обращает внимание на его мрачный вид. Только понять причину не может. Если детектив пришёл его арестовать, тогда должен сиять от счастья. Или его расследование зашло в такой тупик, что и выход обратно потерял? Что ж, он надеется на тупик. Брукс выглядит измождённым. Его безупречный костюм сегодня слегка помят, а под глазами залегли тёмные тени, словно он всю ночь готовился к этому допросу. Красная лампочка вновь загорается на диктофоне, блокнот с записями открыт в его сухих руках. — Начнём, — не разглагольствуя, говорит Брукс. Хосок собирает мысли в кучу, чтобы скормить детективу очередную порцию лжи. Он чувствует, как под гипсом начинает ныть нога. Тело реагирует на напряжение, которое он тщательно пытается скрыть.  — По Вашей версии, — уточняет Брукс, начиная зачитывать свои записи монотонным голосом, — Вы прибыли в Лондон, чтобы отдохнуть. Затем Ваш партнёр, Ван Хонг, пятого августа в девять утра решил устроить деловую встречу в казино «Палм-Бич», чтобы обсудить совместный проект. Накинулся на Вас без причины, начал душить, и в этот момент в него кто-то выстрелил. Началась перестрелка, вследствие чего погибли десять человек. Тяжелораненые доставлены в больницу. Всё правильно?  — Да, — кивает Хосок. Брукс откладывает блокнот и скрещивает руки на груди. Его взгляд становится тяжелее, будто он пытается прожечь дыру в этой лживой истории. — В каких отношениях Вы были с Ван Хонгом?  — Извините?  — Человек не станет душить другого без причины, — ровно говорит Брукс. — Вы не повздорили во время обсуждения проекта? Или, может, он затаил на Вас давнюю обиду?  Хосоку хочется рассмеяться от этих слов. Если бы детектив знал, насколько эта «обида» была оправдана. Но вместо смеха он лишь слегка поджимает губы, сохраняя маску равнодушия.  — У нас были чисто деловые отношения, — отвечает он. — Я не могу знать, как он относился ко мне на самом деле. Вы же знаете, какими двуличными бывают люди.  Брукс наклоняется ближе. Хосок улавливает запах кофе с примесью той же хвои и его начинает тошнить. — Но Вы же предполагаете, из-за чего он мог наброситься на Вас?  — Я не думал об этом, — пожимает плечами Хосок. — Не до того было.  Детектив медленно выдыхает, словно разочарованный учитель, который понимает, что ученик не собирается сдаваться.  — Почему встреча была назначена на утро, если казино работает ночью? Это необычное время для деловых переговоров в таком заведении.  Хосок чувствует, как в висках начинает пульсировать боль. Он знает, что каждое его слово теперь, как шаг по тонкому льду.  — Вы так спрашиваете, будто время для встречи назначал я.  Брукс не отвечает. Смотрит в упор, как на стену. Его молчание давит сильнее любых слов.  — Не знаю, — вздыхает Хосок, отводя взгляд к окну. — Для меня было неважно, во сколько и где пройдёт встреча.  — У Вас на все мои вопросы один ответ — не знаю, — хмурится Брукс, постукивая ручкой по блокноту. — Вам не кажется это странным? Хосок возвращает на него взгляд. Губы растягиваются в усталой улыбке. — Знаете, детектив, что мне действительно кажется странным? Ваше упорное желание видеть во мне убийцу, когда все улики указывают, что я едва не стал трупом. Брукс напрягает челюсть. — Вы можете быть как жертвой, так и провокатором. — То есть Вы всерьёз считаете, что я спровоцировал Ван Хонга меня задушить? — Хосок приподнимается на локте, его бровь иронично взлетает вверх. — Должен признаться, детектив, если бы я хотел умереть от асфиксии... я бы предпочёл куда более интимную обстановку. В палате повисает гробовая тишина. Брукс застывает с открытым ртом, сжимая свой блокнот до такой степени, что на обложке появляются вмятины. Намджун, только что вошедший с кофе, резко отворачивается, подавляя смех. Он подмигивает Хосоку и тихо выходит. — Мистер Чон! — вскакивает детектив. — Это официальный допрос, а не… — Не то время для откровенностей? — Хосок перебивает его, устало потирая переносицу. — Прошу прощения. Больничный воздух плохо влияет на работу мозга. Но Вы же понимаете абсурдность этих подозрений? — Достаточно! — Брукс хватает портфель так, будто мечтает запустить им в пациента. — Ваши показания будут переданы в суд. Там и решат Вашу судьбу. — Как угодно. Хосок откидывается на подушки, закрывая глаза. Дверь с грохотом захлопывается, оставляя в палате звенящую тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра за окном. Через мгновение дверь снова открывается — это Намджун возвращается с кофе. — Не думаю, что было уместно делиться своими предпочтениями в сексе с детективом, — шепчет он, подавая стакан Хосоку. Хосок принимает кофе, но не пьёт. Его пальцы медленно обводят край стакана, когда он изучает своё искажённое отражение в чёрной жидкости. Уместно или нет — какая разница? Он устал от этих бесконечных попыток докопаться до правды. — Надо было предложить ему проверить теорию на практике? — Хосок поднимает взгляд, в его глазах вспыхивает опасный блеск, смесь вызова и отчаяния. Намджун резко отворачивается, его плечи вздрагивают. — Боже, даже не заставляй меня это визуализировать, — бормочет он, потирая переносицу. За окном дождь начинает стучать по стеклу ровными, методичными ударами, словно отсчитывая секунды до суда. Хосок отпивает глоток кофе и морщится. Он горький, как правда, которую они скрывают. — Юнджун дал показания, — серьёзно говорит Намджун. — Сказал, что в Хонга стрелял мой человек. — Что? — его голос звучит неестественно высоко. — Предатель, который бросил в Дона нож, — уточняет он. — Он мёртв. Так что... они найдут его труп. Всё чисто. В глазах Хосока вспыхивают кадры того дня: он на коленях ползёт к Дону, его пальцы скользят по кровавой футболке, трясут безответное тело. — Дон... мёртв? — он едва слышно выдыхает, не осмеливаясь поднять глаза. Намджун опускается рядом на кровать, на его губах лёгкая улыбка. — Нет. — Он кладёт руку на его плечо. — Очнулся вчера. Врачи говорят, худшее позади. Хосок резко поднимает голову. Глаза его широко раскрыты, будто увидел призрака. На душе становится чуть легче. Чёртов камень, что давил все эти дни, наконец, свалился. — Мне нужно к нему. Сейчас же, — он уже сбрасывает одеяло, но Намджун останавливает. — Подожди, — его голос мягкий, но непреклонный. — Дай ему окрепнуть. Он сам приползёт к тебе, как только сможет. Знаешь же его упрямство. — Ладно, — соглашается Хосок. — Но передай ему... передай, что если надумает умереть раньше меня — придушу своими руками. Намджун смеётся. Настоящий, живой смех, которого не слышалось в этих стенах уже давно. — Обязательно передам. Хотя думаю, он и сам это знает. Хосок откидывается на подушки. Впервые за долгое время его лицо освещает настоящая улыбка. Он смотрит в окно, где дождь уже закончился, и солнечные лучи пробиваются сквозь рассеивающиеся тучи. — Знаешь что? — вдруг говорит он, поворачиваясь к Намджуну. — Когда Дон окрепнет... Мы втроём должны выбраться в тот бар у реки. Где ты в прошлый раз умудрился проиграть ему в дартс. Намджун замирает. Он видит, как солнечный луч, пробившийся сквозь больничное окно, играет на лице друга. И не верит своим глазам. После всех этих недель пустого взгляда, после ночных кошмаров и приступов паники... — Ты серьёзно? — осторожно спрашивает он. — Я предлагаю отметить, что мы живы. Несмотря ни на что. Они замолкают. В коридоре слышны шаги медсестры, звон капельниц. Но в палате на мгновение воцаряется тишина. Хрупкая, как первый зимний лёд, но наполненная теплом. Намджун чувствует, как в груди разливается странное ощущение, будто что-то давно забытое, но такое знакомое. — Договорились, — решительно кивает он. — Но только если ты пообещаешь не устраивать дебош, как в прошлый раз. Хосок усмехается. На мгновение, кажется, что время повернуло вспять — перед Намджуном снова тот самый человек, каким он был до всех этих событий. До крови, до боли, до бессонных ночей. — Тогда я был моложе. — Хосок откидывается на подушки, закрывая глаза. — Энергии хоть отбавляй, а тратить её было некуда. Сейчас я просто хочу посидеть с вами. Выпить. Послушать, как Дон в сотый раз рассказывает историю про таксиста. — Интересно, у него есть другие истории? — задумывается Намджун. Хосок приоткрывает один глаз: — Армейские. — Пусть лучше  их рассказывает, а то у меня уже уши вянут от этого таксиста. Их смех наполняет палату, естественный и живой. Сквозь приоткрытое окно доносится шум города, смех где-то во дворе больницы, гудок машины. Обычные звуки жизни. И впервые за долгое время Хосок чувствует, что, возможно, для него в этом мире ещё есть место.

***

Юнги приезжает в суд в чёрном костюме, как на похороны собственного прошлого. Ткань пиджака плотно облегает плечи, подчёркивая его стройную фигуру, но сегодня он не думает о внешности. Сегодня он впервые увидит Ройса после той ночи и навсегда закроет эту страницу своей жизни. Неважно, какой срок дадут этой мрази. Он похоронит его в своём сердце и памяти в этот прекрасный солнечный день. Чтобы оказаться здесь, он придумал менеджеру душещипательную историю о гибели несуществующего брата. Даже выдавил слезу. Кривую, но убедительную. С перекошенным от недовольства лицом менеджер дал три дня выходных. Видимо, где-то глубоко в его чёрствой душе всё же теплится капелька человечности. Но всего одна. Накануне позвонил инспектор Чан, который в тот день приехал на вызов и арестовал Ройса. Он велел найти его перед заседанием, но не уточнил где. Юнги заходит в здание и осматривается, не замечая никого знакомого их присутствующих. Наверное, стоит позвонить ему. Иначе он в поисках и суд пропустить может. Длинные гудки вскоре обрываются. На том конце раздаётся басистый голос: — Инспектор Чан. — Здравствуйте, это Мин Юнги… — Я Вас жду возле зала суда, — бросает тот и вешает трубку. Юнги пожимает плечами и поднимается на второй этаж. У массивных деревянных дверей зала суда, помимо инспектора Чана, его ждёт неожиданная фигура — розововолосый паренёк в белой рубашке и светлых джинсах, которые кажутся на размер больше.  — Чимин? — Юнги резко останавливается, чувствуя, как грудь сжимает тревога. — Что ты тут делаешь?  Чимин вздрагивает, будто его поймали за чем-то запретным. Его пальцы нервно перебирают подол рубашки, оставляя на ткани мелкие заломы, а голубые глаза беспокойно мечутся между Юнги и инспектором.  — Мне... тоже пришла повестка, — бормочет он, опуская взгляд. Юнги сжимает челюсть до боли. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы Чимин снова видел Ройса, вдыхал этот запах страха и ненависти. Парень и так чудом избежал задержания в тот вечер. Если Ройс сейчас откроет свой грязный рот, если бросит хоть один взгляд в сторону Чимина...  Инспектор Чан, высокий и грузный, скрещивает руки на груди. Его полицейский жакет слегка натягивается на плечах.  — Вы оба понадобитесь в зале, — говорит он, кивая в сторону дверей. — Говорите только правду. Как всё было на самом деле.  — У него... хороший адвокат? — Чимин задаёт вопрос, который Юнги даже не успел обдумать.  Инспектор усмехается.  — Какая разница? — Он пожимает плечами. — Хороший или плохой — паразита этого не отмажет. Разве что срок поубавят.  Юнги чувствует, как внутри закипает ярость. Этот расклад его не устраивает. Вообще. Ройс не имеет права на адвоката, на снисхождение, на что-либо, кроме тюремной камеры. Он заслуживает сгнить там, как крыса.  — Ладно, — вздыхает Чимин, в его голосе слышится странная покорность. — Как будет, так и будет.  — Прокурор — зверь в юбке, — добавляет инспектор. — Так что свободы он точно не получит.  Юнги молча кивает. Ему все равно, кто этот прокурор. Главное, чтобы Ройс исчез. Навсегда.  Двери распахиваются, они входят в переполненный зал. Гул голосов, вспышки камер, шарканье ног — всё сливается в навязчивый гул. Но его внимание приковано только к одной фигуре. Ройс сидит за столом подсудимых в жёлтом тюремном комбинезоне, который странно контрастирует с его бледной кожей. Наручники поблёскивают под люминесцентными лампами. Юнги замечает, что на его лице никаких следов побоев, никаких признаков ломки. Гладкие руки, чистые ногти. Даже в тюрьме этот ублюдок умудряется доставать дозу. Ледяной взгляд Юнги встречается с насмешливыми глазами Ройса. Тот подмигивает, затем демонстративно закатывает язык за щеку, оттягивая кожу в похабной гримасе. Уголки его губ дрожат от сдерживаемого смеха. Он явно наслаждается моментом.  Юнги не моргнув, выдерживает этот взгляд. Его лицо — каменная маска, за которой скрывается буря. Он разворачивается и занимает место в первом ряду, случайно оказавшись рядом с пожилой женщиной. Её морщинистые пальцы сжимают промокший платок, плечи подрагивают от тихих всхлипов.  Юнги застывает, узнавая в ней мать Ройса. Те самые тонкие губы, которые он видел на фотографиях в той проклятой квартире. Те же морщины у глаз, только теперь прорезанные слезами. Он помнит, как Ройс орал на неё по телефону и швырял аппарат в стену. Помнит её пироги, которые она пекла сыну на день рождения. Ройс выбрасывал их через окно со смехом. Женщина поднимает на него заплаканные глаза. В них немой вопрос и глубокий, всепоглощающий стыд. Она знает, кем был её сын. И всё равно пришла.  Юнги резко отворачивается. Ему нечего ей сказать. Ни слова утешения, ни осуждения. Она и так сожжена горем. Они оба стали заложниками одного монстра, только по разные стороны баррикад.  Чимин сидит позади. Юнги чувствует его взгляд, горячий и тревожный, но не оборачивается. Сегодня не день для сочувствия. Сегодня — день возмездия.  Судья входит в зал. Все встают, гул толпы мгновенно стихает, оставляя лишь нервное шуршание одежды и сдавленные покашливания.  — Суд идёт! — раздаётся голос секретаря.  Судья Ким — мужчина лет пятидесяти с острыми скулами и строгим взглядом — занимает своё место. Его тёмный мундир идеально отглажен. По левую руку от него, за отдельным столом, прокурор Чон Соён поправляет папку с материалами дела. Её тёмно-синий костюм сливается с цветом судейских мундиров, но безупречно собранные волосы и острый взгляд выдают в ней хищницу, готовую к атаке.  Удар молотка. Глухой стук эхом разносится по деревянным панелям зала.  — Дело №1473 по обвинению Кан Ройса, — голос судьи звучит чётко, без эмоций. — Прокурор Чон, огласите обвинительное заключение.  Прокурор поднимается. Её каблуки чётко стучат по мрамору, когда она подходит к трибуне. Она открывает папку, но не смотрит в неё. Все формулировки знает наизусть. — Подсудимый обвиняется в системе преступлений, — строго говорит она. Распространение наркотических средств в особо крупном размере. А также употребление и хранение наркотических средств. В зале кто-то резко вздыхает. Мать Ройса сжимает платок.  — Проникновение в частную собственность с применением насилия, покушение на убийство с особой жестокостью, подделка документов, вымогательство и систематические угрозы.  Ройс сидит расслабленно, лишь слегка покачивая ногой. Кажется, он даже не слушает список своих преступлений. Но когда прокурор произносит «покушение на убийство», он усмехается и смотрит прямо на Юнги.  Прокурор не уходит от трибуны. Она добавляет, глядя прямо на судью:  — Ваша честь, на основании статей «250», «41» и «58» Уголовного кодекса, учитывая систематичность преступлений и их общественную опасность, государство требует пожизненного заключения без права на условно-досрочное освобождение. Подсудимый превратил жизни жертв в постоянный кошмар — теперь закон сделает то же самое с ним. Судья кивает, делая пометку в протоколе, затем говорит: — Подсудимый, встаньте.  Ройс медленно поднимается, наручники позванивают. Его взгляд скользит по залу. Сначала к рыдающей матери, которая сжимает в руках свой крестик на шее. Задерживается на Юнги, который смотрит прямо на судью. И, наконец, останавливается Чимине. Тот съёживается и опускает глаза, словно боясь, что он сможет добраться до него даже на расстоянии. — Ох уж эти дра-аматические паузы, — растягивает Ройс, облизывая пересохшие губы. — Пожизненное, говорите? А вы уверены, фрау прокурор, что Ваши статейки перевесят моих друзей в верхах? — Ваша честь, прошу занести в протокол попытку давления на суд: подсудимый открыто угрожает суду, ссылаясь на коррупционные связи, — парирует прокурор, не удостоив того взглядом. — Это не просто подтверждает необходимость изоляции. Это доказывает, что он считает себя выше закона. В этот момент адвокат Ройса резко встаёт, слегка ослабляя туго затянутый галстук. — Ваша есть! — возмущённо выкрикивает он. — Мой подзащитный жертва обстоятельств! Всё это — цепь трагических недоразумений! Он лихорадочно листает папку, выдёргивая справку. — Вот медицинское заключение! Пограничное расстройство личности, спровоцированное детской травмой! — Бросает документ на стол. — Разве можно сажать в клетку больного человека? Прокурор Кан даже не смотрит на бумаги. Её губы складываются в холодную улыбку. — Ваша честь, если уважаемый адвокат так любит медицинские термины, пусть объяснит суду, почему в трёх независимых экспертизах, проведённых за последние месяцы, подсудимый признан абсолютно вменяемым? Адвокат резко поднимает голову. Его рука непроизвольно дёргается к портфелю, но останавливается. Он прекрасно знает эти отчёты. Юнги сжимает кулаки. Пограничное расстройство личности? У Ройса? Он, конечно, больной ублюдок, но ничего такого у него быть не может. Эта справка липовая и, к счастью, прокурор это понимает. — Это... — адвокат облизывает пересохшие губы, — предыдущие заключения не учитывают... — Не учитывают что? — прокурор перебивает, поднимая бровь. — Его «детскую травму»? По данным соцслужб, господин Кан рос в любящей семье. Мать работала учителем, отец — ветеран полиции. Какая именно травма превратила его в монстра? Ройс внезапно оживляется: — Ой, а папочка-то как раз любил «воспитывать» ремнём, — он бросает взгляд на мать. — Особенно когда проигрывал на скачках, да, мамочка? Мать вскидывает руки к лицу. Тонкие пальцы дрожат у её губ. Слёзы катятся по морщинам, оставляя блестящие дорожки на выцветшей коже, но звука нет. Юнги видит это и вдруг понимает с ледяной ясностью: Ройсу не нужна победа. Ему нужны зрители для его извращённого спектакля. Этот зал суда, эти свидетели, даже судья — всего лишь куклы в его театре жестокости. — Ваша честь, — пресекает прокурор, — это не имеет отношения к делу. Подсудимый пытается манипулировать... Ройс перебивает её, вскакивая со стула: — Манипулировать? А разве не Вы спрашивали о моей «травме»? — Он поворачивается к суду, разводя руками, насколько позволяют наручники. — Вот она, вся моя «прекрасная семья»! Отец-садист, мать-свидетельница, и я — идеальный продукт их воспитания! Судья бьёт молотком: — Подсудимый! Вы получаете предупреждение! Но Ройс уже не слышит. Его глаза горят лихорадочным блеском, когда он обращается к матери: — Скажи им, мама! Скажи, как ты стояла за дверью и слушала мои крики! Как потом мазала мне спину и шептала: «Потерпи, сынок, он же твой отец». Материнские плечи содрогаются, а глаза становятся стеклянными, будто она смотрит в далёкое прошлое. — Ваша честь! — прокурор впервые повышает голос. — Это циничное представление только подтверждает... — Подтверждает что? — Ройс вдруг переходит на шёпот, расплываясь в улыбке. — Что монстры не рождаются? Что их создают? Тогда судите их. Моих дорогих родителей. Ведь это они сделали меня таким. Молоток судьи обрушивается на деревянную подставку с таким грохотом, что в зале вздрагивают даже охранники. — Довольно! Это зал правосудия, а не ток-шоу! — Он поворачивается к прокурору. — Прокурор Чон, Ваше ходатайство о психиатрической экспертизе отклонено. Основания недостаточны. Прокурор едва заметно кивает, её губы сжаты в тонкую ниточку. Она понимает: судья даёт ей урок за потерю контроля над процессом. — Господин Мин, — судья переводит взгляд, — пройдите к трибуне. Ройс откидывается на спинку стула с преувеличенной театральностью: — Ой, а главный герой выходит на сцену! — шепчет он так, чтобы слышал весь зал. Судья не удостаивает его даже взглядом, когда говорит: — Ещё одно слово без разрешения — и вы покинете заседание. Под конвоем и без права на дальнейшие выступления. Понятно? Наручники Ройса звенят, когда он демонстративно закидывает руки за голову, но молчит. Его улыбка не исчезает, но глаза становятся плоскими, как у речной рыбы на льду. Юнги поднимается. Его движения медленны и точны, будто он боится, что любая резкость разорвёт хрупкую плёнку порядка, едва восстановленную судьёй. Когда он проходит мимо скамьи подсудимых, Ройс выдыхает ему вслед: — Не бойся, котёнок... Я всё равно буду смотреть. Но теперь это уже не имеет значения. Ритуал правосудия восстановлен. Судья раскрывает папку, секретарь включает диктофон, а прокурор поправляет пиджак. — Этот человек, — голос Юнги сначала тихий, но крепнет с каждым словом, — разгромил мою квартиру, избил, домогался и насильно запихал в рот наркотики. Он называл это любовью. В зале кто-то резко вздыхает. Где-то падает ручка, её звон кажется невероятно громким. — Но любовь не оставляет синяков на горле. — Рука непроизвольно касается шеи, где давно зажили следы, но память осталась. — Не засовывает наркотики в рот, когда ты умоляешь остановиться. Не превращает твою жизнь в кошмар. Его взгляд на мгновение встречается с Ройсом. Тот сидит, развалившись на стуле, с кривой усмешкой, будто слушает занимательную историю. Но Юнги тут же отводит глаза, словно увидел не человека, а нечто омерзительное, недостойное даже мимолётного внимания. Пальцы слегка дрожат, сжимая край трибуны, оставляя на полированном дереве влажные отпечатки. — Я выжил, — он делает глубокий вдох, — благодаря Пак Чимину, который вовремя вернулся и нашёл в себе смелость вызвать полицию. Адвокат поднимается с места. — Ваша честь, — громко говорит он, — из полицейских отчётов известно, что между моим подзащитным и господином Мином была драка. Разве это исключает возможность, что господин Мин мог спровоцировать? Судья с непроницаемым лицом поднимает глаза от бумаг. Его взгляд переходит с адвоката на Юнги. — Господин Мин, что Вы скажете на это? Юнги стоит неподвижно, его челюсть слегка напрягается. Когда он отвечает, каждое слово чёткое и взвешенное: — Ройс первым напал на меня. Я защищался, как может защищаться любой человек, когда на него набрасываются в его же доме. Судья кивает и обращается к Ройсу: — Подсудимый, что Вы скажете в своё оправдание? — Это была не драка, а страстное воссоединение, — усмехается Ройс. — Котёнок, ты же помнишь, как дрожал в моих руках? В зале раздаётся возмущённый шёпот. Чимин резко вскакивает. Его лицо искажено от ярости. Впервые за весь процесс он выглядит готовым броситься в драку. Прокурор вскидывает руку, требуя порядка, но её голос тонет в гуле. Мать Ройса зажимает уши, как будто слова сына обжигают её. Журналисты лихорадочно строчат в блокнотах — скандал обеспечен.  Юнги остаётся неподвижным, в глазах горит холодный огонь. Он оборачивается на Ройса, его взгляд говорит то, что не нужно озвучивать:  «Давай, сука. Позорь меня. Унижай. Я уже пережил всё, что ты мог сделать. А ты... Ты всё равно будешь гнить в камере, и никто не придёт тебя навестить. Никто». Три удара молотка гулко разносятся по залу. — Тишина в зале! — голос судьи звучит, как удар хлыста. Довольный Ройс откидывается на спинку стула. Ухмылка на его лице говорит сама за себя. Он знает, что проиграл. Но перед тем как исчезнуть, он сделает всё, чтобы оставить шрамы.  Юнги заканчивает своё выступление простой фразой: — Я прошу только одного — чтобы он больше никогда не смог сделать это с кем-то ещё. Когда он возвращается на место, в его осанке читается незнакомая прежде лёгкость. Плечи, годами сгорбленные под тяжестью страха, теперь расправлены. Впервые за долгие годы он позволяет себе поверить, что кошмар действительно заканчивается. Судья кивает. — Благодарю, господин Мин, — в его голосе проскальзывает едва уловимое уважение. — Пак Чимин, пройдите к трибуне. Чимин резко вскидывает голову. Его широко раскрытые глаза на мгновение встречаются с ледяным взглядом Ройса. Он тут же отводит взгляд, глубоко вдыхает и поднимается. Его шаги сначала неуверенные, будто он идёт по тонкому льду. Но с каждым шагом его спина выпрямляется. У трибуны он замирает, оборачивается на Юнги. Тот едва заметно кивает. Жест почти невидимый, но для Чимина он словно луч света в темноте. Ройс широко ухмыляется, шепча ему вслед: — Давай, крыса. Мне даже интересно послушать твою ложь. Чимин сжимает края трибуны так, что его пальцы белеют. В горле пересыхает, язык прилипает к нёбу. Он знает, что должен солгать. Потому что правда — это не только Ройс. Это и он сам. Его руки взломали замок. Его ноги переступили порог. Он слышал, как треснула дверная рама, и всё равно вошёл внутрь. В тот момент он мог остановиться, должен был остановиться. Но не сделал этого. Губы Чимина дрожат. Он ненавидит себя за этот страх, за слепое подчинение, за то, что позволил себе стать орудием в чужих руках. Но когда он оборачивается, его взгляд снова находит Юнги. Тот сидит, слегка ссутулившись, но его глаза не осуждают. В них лишь усталое понимание. Юнги давно простил то, чего Чимин не может простить себе.  — Господин Пак, — возвращает его в реальность голос судьи, — мы ждём. Чимин делает глубокий вдох.  — Я видел… как Ройс душил Юнги, — тихо произносит он. — Юнги просил его остановиться. Умолял. А я… Он снова в той квартире. Видит, как Ройс прижимает Юнги к полу, как его пальцы впиваются в шею. Видит, как Юнги хрипит, пытаясь вырваться. А сам стоит в дверях, парализованный страхом. — Я... я испугался тогда. Убежал, — голос срывается, но он заставляет себя говорить дальше. — Но потом... потом я вернулся. И вызвал полицию. Он сознательно опускает детали. Не говорит о том, как его собственные руки взламывали дверь. Как он держал в кармане пакет с наркотиками, дрожа от страха перед Ройсом. Как чуть не стал соучастником. Эта полуправда жжёт его изнутри, но полная правда кажется ещё страшнее. Ройс внезапно оживляется. Он наклоняется вперёд с широкой ухмылкой. — А что ты делал там, а? — его голос, полный ядовитого веселья, режет тишину зала. — Почему вообще пришёл, крысёнок? Чимин бледнеет так, что становятся видны голубые прожилки на висках. Его зрачки расширяются, превращая глаза в чёрные бездны. Он похож на кролика, застывшего перед удавом. Прокурор Чон резко поднимается со своего места. — Ваша честь! Подсудимый откровенно пытается запугать свидетеля! Это неприемлемо! Судья сжимает молоток, его костяшки белеют. В зале повисает напряжённая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Чимина. — Господин Кан, — судья произносит каждое слово с ледяной чёткостью, — это последнее предупреждение. Следующая подобная выходка — и вы будете слушать продолжение заседания из камеры временного содержания. Ройс откидывается на спинку стула с преувеличенной небрежностью. Его ухмылка живое воплощение торжествующего зла. Он медленно облизывает губы, наслаждаясь моментом, и шепчет так, чтобы слышал только Чимин: — Трусливая... маленькая... крыска... Чимин резко выпрямляется. Его голос, неожиданно твёрдый, разрывает напряжённую тишину: — Я пришёл потому, что боялся за Юнги! — Его кулаки сжимаются. — А ты... ты просто трус, который умеет мучить только тех, кто слабее! В зале раздаётся коллективный вдох. Даже Ройс на секунду теряет дар речи, его ухмылка застывает, превращаясь в гримасу. Судья бьёт молотком: — Довольно! Господин Пак, продолжайте ваши показания. И помните, что Вы под присягой. Адвокат поднимается с неестественной медлительностью. Его галстук перекошен, а на висках блестит испарина. Он поворачивается к Чимину, его голос звучит почти сожалеюще: — Господин Пак, почему Вы скрываете, что в тот вечер пришли вместе с моим подзащитным? Прокурор Чон резко вскидывает голову, её карандаш ломается пополам с тихим щелчком. Юнги застывает, его глаза расширяются. Внутри у него стойкое ощущение, что из-под ног уходит земля. — Я... — шепчет Чимин. Адвокат мягко продолжает, будто подбрасывает дрова в костёр: — Ведь согласно записям видеокамеры Вы вошли в подъезд одновременно с господином Каном. В «17:15». — Он кладёт на стол распечатку. — Разве не так? Ройс вдруг оживает. Его пальцы начинают отбивать ритм по столу, как отсчёт последних секунд перед казнью. Глаза горят лихорадочным блеском. — Я... я был с ним, — Чимин поднимает голову. — Он заставил меня... Но когда увидел, что он делает с Юнги, я понял, что должен остановить его. Даже если мне придётся заплатить за это. Судья глубоко вздыхает и поправляет мантию. Его голос звучит устало: — Господин Пак... Вы понимаете, что только что признались в соучастии? Юнги внезапно вскакивает. — Нет! Он... — Молчать! — судья бьёт молотком. Чимин стоит, опустив голову. Его тень на стене кажется невероятно маленькой. Но когда он снова поднимает глаза, в них в больше нет страха. Только ледяная решимость. — Я готов отвечать за свои поступки, — говорит он тихо. — Но он... — кивок в сторону Ройса, — должен ответить за свои. — Крысёнок вырос, — произносит Ройс с фальшивым восхищением. — Теперь он кусается. Прокурор Чон медленно подходит к трибуне. — Ваша честь, — её голос звучит неожиданно мягко, — учитывая добровольное признание свидетеля и его решающую помощь следствию, я официально ходатайствую о рассмотрении его дела отдельно, с учётом всех смягчающих обстоятельств. Судья кивает. — Господин Пак, — обращается он к Чимину, — можете вернуться на место. Чимин спускается с трибуны и плетётся на своё место. Он сознательно выбирает путь подальше от скамьи, где сидит Юнги. Их взгляды не встречаются, но напряжение между ними висит плотной пеленой. Он знает, что сказав правду, поступил правильно. Даже если теперь ему самому предстоит пройти через чистилище суда. Даже если его руки не чисты. Главное, что Ройс больше не сможет никому причинить боль. Эта мысль согревает его, как глоток горячего кофе в мороз. Судья поднимается со своего места. — Суд удаляется для вынесения приговора, — его голос эхом отражается от высоких потолков. — Перерыв на пятнадцать минут. Когда молоток ударяет по деревянной подставке, звук кажется Чимину одновременно окончательным и освобождающим. В глубине души он понимает, каким бы ни был приговор, его собственный внутренний суд уже вынес справедливое решение. Как только тяжёлые двери зала суда закрываются за последними служащими, Юнги стремительно пересекает коридор. Он хватает Чимина за рукав и резко прижимает к холодной стене, скрытой в тени колонн. — Ты, что творишь? — шипит он. — Зачем сказал правду?! Чимин не сопротивляется. Его спина вдавливается в шершавую поверхность стены, но взгляд остаётся спокойным. — Потому что устал, — тихо произносит он. — Я устал бояться и врать. Юнги трясёт его так, что его голова стукается о стену. — Ты подумал о последствиях?! У тебя будет судимость! Будешь жить с этим клеймом всю... — Лучше клеймо, чем его цепи! — Чимин вдруг вырывается, голубые глаза вспыхивают. — Ты видел, как он смотрел на нас? Как будто мы вечно будем его рабами! В коридоре раздаются шаги. Они замирают, прижавшись к стене. Юнги чувствует, как под пальцами бешено стучит сердце Чимина. — Он сядет, — Чимин выдыхает, когда шаги затихают. — Навсегда. А мы наконец-то свободны. Разве это не стоит любых последствий? Юнги отстраняется, проводит рукой по лицу. Он злится, чертовски сильно. На Чимина с его дурацким благородством. На суд с его театральными ритуалами. На себя за то, что не смог уберечь этого идиота от этого хаоса. — Чёрт! — Его кулак со всей силы врезается в стену, оставляя кровавые следы на бежевой поверхности. — Чёрт возьми, Чимин... Юнги зажмуривается. Перед глазами всплывают кадры, как в плохо снятом триллере: бесконечные допросы в душных кабинетах, кипы документов с красными пометками «наркотики», следователи с безликими лицами, копающиеся в прошлом Чимина. Он буквально чувствует запах этого кошмара. Но когда открывает глаза, все эти видения разбиваются о Чимина. Тот стоит перед ним, запрокинув голову, и солнечный луч, пробивающийся через высокое окно, зажигает в его голубых глазах что-то невероятно твёрдое. Как лёд, который не берёт даже лом. — Ты идиот, — выдыхает Юнги. — А был облачком, — парирует Чимин, дразняще подражая его интонации. Юнги закатывает глаза. — Заоблачный идиот! — Он хватает его за плечи, но не трясёт, а просто держит. — Ты понимаешь, что теперь... Чимин вдруг наклоняется вперёд, сокращая дистанцию. Их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается. — Понимаю, — шепчет он. — И мне всё равно. Он делает глубокий вдох, как бы демонтируя. Юнги невольно повторяет за ним, ощущая, как воздух обжигает лёгкие подобно спирту. Но становится немного спокойнее. В коридоре хлопает дверь. Пора возвращаться. Юнги отстраняется, сжимая кулаки. — Ладно, облачко, — бормочет он, поворачиваясь к залу суда. — Только смотри не испарись по дороге. Они возвращаются в зал суда. Воздух здесь кажется густым от напряжения. Чимин незаметно цепляется за рукав Юнги, его пальцы дрожат, но не отпускают ткань. Юнги чувствует это, но не отстраняется. Судья входит стремительно, его чёрная мантия развевается за спиной, как крылья хищной птицы. В руках папка с красной полосой по краю, цвет которой напоминает засохшую кровь. Ройс уже сидит на своём месте, но теперь его поза изменилась. Он больше не разваливается на стуле, а сидит прямо, как струна. Пальцы барабанят по столу в нервном ритме, наручники позванивают при каждом движении. Судья занимает своё место. В зале воцаряется тишина. — Всем встать! — голос секретаря звучит неестественно громко. Юнги поднимается медленно, чувствуя, как Чимин цепляется за его рукав чуть сильнее. Их плечи почти соприкасаются. Судья разворачивает документ. — По делу №1473, — его голос звучит мерно, без эмоций, — подсудимый Кан Ройс признаётся виновным по всем пунктам обвинения. Ройс застывает. Его ухмылка медленно сползает с лица, как маска. — Учитывая особую жестокость преступлений, отсутствие раскаяния и попытки давления на суд... В этот момент луч солнца пробивается через высокое окно и падает прямо на Ройса, освещая его бледное лицо. Он щурится, как вампир, впервые увидевший дневной свет. — Суд приговаривает Вас к тридцати пяти годам лишения свободы без права на условно-досрочное освобождение. Судья обводит взглядом затихший зал и останавливается на Ройсе. — Вам есть что сказать пред тем, как приговор вступит в силу? Ройс медленно поднимается. Его холодный взгляд приковывается к Юнги. Губы растягиваются в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Жди меня. Охранники берут его под руки. Ройс не сопротивляется. Лишь в дверном проеме он оборачивается. Его взгляд скользит по матери. На секунду в глазах появляется что-то человеческое, почти детское. Затем дверь захлопывается с глухим, окончательным стуком. Удар молотка раздаётся как выстрел. — Заседание закрыто. Зал взрывается шумом. Мать Ройса начинает рыдать. Журналисты вскакивают и стремительно выбегают прочь в безумной гонке за сенсацией. Адвокат Ройса судорожно сгребает бумаги в портфель, избегая взглядов Юнги стоит живой статуей и смотрит на скамью подсудимых, чувствуя, как холодная волна пробегает по позвоночнику. Он не сомневался, что последние слова Ройса будут адресованы ему. Но теперь он может вздохнуть свободно. Тридцать пять лет. Эти слова крутятся в голове, как цифры на барабане лотерейного автомата. Не срок, а целая жизнь. С этого момента Ройс становится просто призраком из прошлого. Неприятным, но уже не опасным. Всего лишь тенью, которая бледнеет с каждым новым рассветом.