remember me

Передвигаться на инвалидной коляске унизительно, но в случае Хосока — необходимо. Металлические ручки холодны под его пальцами, а каждое движение колёс по больничной плитке отдаётся громким стуком, будто напоминая о временной беспомощности. Он уже спрашивал у врача, когда снова сможет ходить. Ответ был неутешительным: через месяц-полтора. Слишком долго. Слишком многое может произойти за это время, особенно когда твои планы на будущее не терпят промедления.  После визита адвоката они смогли выдохнуть с облегчением. Тот разжевал им всю ситуацию, словно объясняя детям, как устроен мир. Оказывается, улик против Хосока нет вообще: ни орудия убийства, ни видеозаписей с камер, которые отключили ещё до его прихода в казино. Даже явных свидетелей. За это стоило поблагодарить его людей, которые прибрались до приезда полиции. А за камеры — Ван Хонга, который перед смертью сделал что-то полезное. С такими обстоятельствами никакого суда не будет. Дело, скорее всего, закроют из-за недостатка доказательств.  — Мы приехали, — говорит Намджун, останавливая коляску перед палатой.  Пару дней назад Дона перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату, но постельный режим не сняли. Поэтому Хосок решил сам навестить его. Он толкает здоровой ногой дверь, и Намджун ввозит его внутрь.  Палата залита мягким светом послеполуденного солнца, пробивающегося сквозь полупрозрачные шторы. Дон полулежит на высокой кровати, его глаза округляются от удивления при виде гостей. Вид у него вполне здоровый. Никакой смертельной бледности, ссадин или синяков на лице. Он будто прямо сейчас может вскочить и пробежать сотню кругов вокруг больницы. Хосок в сравнении с ним выглядит, как раздавленная букашка.  — Господин? — Дон приподнимается на локте, брови взлетают вверх.  — Давно не слышал этого обращения от тебя, — усмехается Хосок. — Это не господин, а капризный двадцативосьмилетний ребёнок, — ворчит Намджун, скрестив руки на груди. — Сказал: «Вези меня к Дону», и всё. Дон посмеивается, а Хосок сохраняет невозмутимость, хотя уголки губ невольно скользят вверх. Он рад слышать этот смех, видеть живого товарища и друга. Пусть Намджун дразнит его сколько угодно. Сейчас это не имеет значения. Главное, что жизнь, пусть и с трудом, начинает потихоньку налаживаться.  — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Хосок, его взгляд скользит по Дону, оценивая каждую деталь.  — Как новорождённый, — отвечает тот, разводя руками. — Только без криков и пелёнок.  Намджун фыркает, а Хосок качает головой, но в его глазах читается облегчение. Если шутить может, значит, точно всё в порядке. — Ты сам как? — парирует Дон, слегка понизив голос. — Нормально. От сухости его ответа между ними вспыхивает небольшая искра напряжения. Они оба помнят тот день — запах пороха, липкую теплоту крови на руках, хруст костей под кулаками. И понимают, что за этой ширмой из шуток и мнимого благополучия скрываются чувства, которые не высказать словами.  Но делиться ими — сейчас или когда-либо — они не станут.  Этот негласный договор между ними крепче стали. Эти эмоции, как открытые раны, к которым больно прикасаться. Лучше заковать их в броню молчания, спрятать под слоем иронии и показного равнодушия. Ведь они напоминают кошмар, который хочется забыть и никогда не вспоминать.  Только так можно вернуться из Ада обратно.  — Не унываем, товарищи-пациенты, — Намджун хлопает в ладоши, возвращая их в реальность. В его голосе нарочитая бодрость, но глаза осторожно скользят между ними, улавливая остатки напряжения. — А то и на меня апатия нападёт.  — Ты прав, — усмехается Дон. Внезапная тишина. Хосок смотрит в окно, где неторопливо проплывают облака. Сегодня без дождя, даже непривычно как-то. — Я хотел сказать... что сегодня вечером вылетаю в Корею, — он говорит ровно, но в голосе слышится вина. — Извини, что... — Эй, — резко обрывает Дон, делая жест рукой, будто отмахиваясь от ненужных извинений. — Мне недавно вернули телефон. Там столько пропущенных от Джина и Чонгука, так что тебе давно пора вернуться домой. — С тобой останется Юджун, — добавляет Намджун. — Как только выпишут, вернёшься домой с ним. Дон кивает. В его молчании — понимание. Это не прощание навсегда, всего лишь временное расставание перед возобновлением работы. Перед тем, как снова окунуться в привычный хаос.  — Я всё равно хотел взять отпуск, — говорит он с лёгкой усмешкой. Все трое смеются. Этот смех хрипловатый, немного усталый, но настоящий — наполняет палату, растворяя остатки напряжения.

***

Вечером все приготовления к вылету завершены. Из-за гипса Хосоку пришлось надеть спортивные штаны на размер больше и лёгкий лонгслив. Его новый «больничный шик» вызывал у Намджуна едва сдерживаемую усмешку. К счастью, адвокат за эти дни смог выбить разрешение на вылет, избавив их от необходимости искать окольные пути. Попытка погрузки коляски в самолёт превратилась в настоящее цирковое представление. Намджун, вспотевший и красный как рак, с трудом маневрирует неуклюжей конструкцией по узкому проходу, в то время как Хосок, восседавший в коляске как король на троне, невозмутимо командует: — Левее... нет, правее... Ой, кажется, ты только что снёс столик стюардессы. Когда они, наконец, вваливаются в салон, Намджун, тяжело дыша, цедит сквозь зубы: — Бизнес-класс пуст, как твои обещания заняться спортом. Хосок с трудом пересаживается в кресло, но с удовольствием разглядывая запыхавшегося друга. — Я сбросил килограмм десять, пока лежал в больнице, — парирует он. — Так что тут проблема явно не во мне. Помолчав немного, решает добавить с фальшивым великодушием: — Но за твои старания я куплю тебе выпить. Один стаканчик. — Один?! — возмущается Намджун. Но в его глазах уже облегчение. Им всё-таки удалось сесть в самолёт, и теперь ничто не мешает отправиться домой. Поправив подушку за спиной, он решает спросить: — Может, стоило позвонить Чонгуку перед вылетом? — Чтобы он катил меня? — фыркает Хосок, представляя, как его младший брат в панике носится по аэропорту с коляской. — Да. И не пойми меня неправильно, — Намджун делает драматическую паузу, потирая поясницу, — но два месяца назад я играл в гольф и потянул спину. Так долго мучился потом... — Бедолага. Хосок откидывается в кресло, стараясь найти хоть какое-то удобное положение для своей загипсованной ноги, которая упрямо торчит в проходе, как немой укор. Но выражение его лица при этом спокойное, почти царственное. Будто он не калека, а важная персона, снизошедшая до путешествия простыми авиалиниями. Как только самолёт набирает высоту, Намджун тут же кренится на бок, уютно устроившись в своём кресле. — Меня не будить, — бормочет он, уже наполовину отключившись. Хосок же остаётся наедине со своими мыслями. Сквозь иллюминатор видны лишь бескрайние облака, подсвеченные лунным светом. В груди странная смесь радости и тревоги, словно кто-то взболтал коктейль из эмоций. Он закрывает глаза, представляя лица брата и любимого, и невольно морщится. «Как я посмотрю им в глаза?» — этот вопрос крутится в голове, навязчивый, как назойливая мелодия. Особенно Чонгуку. Особенно после всего, что произошло. Он сжимает кулаки, понимая, что по прибытию на него обрушатся вопросы, беспокойные взгляды, тихие «почему» и «как». Самолёт мягко покачивает в воздушных потоках, а Хосок чувствует, как его собственные мысли бьются о стенки сознания, будто пойманные в ловушку. Он глубоко вздыхает и ловит себя на мысли, что впервые за долгое время... боится. Не пуль, не ножей, не предательства. Даже не себя. А именно этого — возвращения домой. Но выбора у него нет. И когда самолёт пробивает очередное облако, Хосок решает: пусть будет, что будет. В конце концов, он всегда умел импровизировать.

***

Тэхён и Чонгук снова в больнице, но на этот раз по разным причинам. Одному предстоит снять швы со щеки. Другому — забрать результаты анализов перед долгожданной консультацией у невролога.  В отличие от прошлого раза, Тэхён не испытывает страха перед белыми стенами и халатами. В последние дни его переполняет безграничная радость. Он чувствует себя защищённым, окружённым заботой и любовью. Даже больница теперь кажется просто местом, где можно получить помощь, а не тюрьмой, из которой хочется сбежать.  — Встретимся здесь, — говорит Чонгук, указывая на скамейку в холле. Тэхён с улыбкой кладёт ему руки на плечи и нежно целует в щёку. — Я освобожусь раньше, так что буду ждать тебя у кабинета хирурга.  — Что ж с тобой поделаешь, — с улыбкой отвечает тот. Они расходятся, обменявшись тёплыми взглядами. Тэхён направляется к лаборатории, ловко лавируя между кабинетами. После сдачи крови ему сказали, что результаты будут готовы сегодня. К его удивлению, очереди нет. Он дважды стучит в дверь и заходит. Стерильный кабинет встречает его лёгкой прохладой и запахом медицинских препаратов. За столом сидит женщина в белом халате. Она поднимает взгляд, слегка опуская очки, и смотрит на него с вопросом. — Здравствуйте, я за анализами.  — Ваше имя?  — Ким Тэхён. Женщина подходит к небольшому шкафчику, где аккуратно лежат папки. Она быстро пролистывает несколько листов, после чего вынимает из файла несколько бланков и отдаёт ему. — Вот ваши результаты.  Тэхён берёт их, но уходить не торопится. В груди вдруг кольнуло лёгкое беспокойство.  — Извините, — неуверенно произносит он. — Можете сказать, всё ли в порядке?  Женщина с глубоким вздохом забирает анализы и пробегает по ним глазами, затем снова отдаёт. — Да, все показатели в норме.  — Спасибо!  Тэхён выходит, чувствуя, как в груди разливается лёгкое тепло. Одной проблемой меньше. Теперь остаётся только дождаться завтрашней консультации — последний шаг перед ответами. Он нервничает, конечно. После результатов МРТ он провёл не одну ночь, лихорадочно листая медицинские статьи в интернете, пока Чонгук не забрал у него ноутбук, мягко упрекая: «Ты только пугаешь себя».  Он направляется к лестнице, чтобы подняться на второй этаж и дождаться любимого. Но едва делает шаг, как сталкивается с кем-то плечом. Тэхён рефлекторно хватает незнакомку за руки, чтобы та не упала.  — Простите, я не...  Голос застревает в горле, когда они встречаются взглядами. Перед ним — его мать. Без привычного безупречного макияжа, с опухшими глазами и бледной, почти прозрачной кожей. Она выглядит так, будто не спала неделю. Тэхён резко отшатывается, как от огня. Мать замирает, губы слегка дрожат.  — Тэхён... — её голос звучит хрипло, будто она долго плакала.  Он не отвечает. Вместо этого его взгляд скользит по её рукам, которые били его. Воспоминание всплывает само: её холодные пальцы, впивающиеся в его раны, её голос, шепчущий «Ты сумасшедший».  — Ты... — она делает шаг вперёд, но Тэхён тут же отступает.  — Не подходи.  Его голос звучит ровно, но жёстко. Он больше не тот сломанный мальчик, который рыдал в ванной, умоляя о помощи. Мать закусывает губу, её пальцы сжимают сумку так сильно, что кожа белеет. Она выглядит изнурённой, несчастной. Тэхёну не жаль её. Ни капли. Он уже разворачивается, чтобы уйти, когда её голос, хриплый и надтреснутый, останавливает его:  — Твой отец… он…  Тэхён замирает. Челюсть сжимается так сильно, что боль отдаёт в виски. Он медленно поворачивается, в глазах ледяная пустота.  — Надеюсь, ты хочешь сказать, что он мёртв?  Потому что он лично очень хотел бы это услышать. Да, это неправильно. Они его родители. Но ненависть к ним давно перевесила все нравственные принципы.  Мать вздрагивает, её пальцы судорожно сжимают ручку сумки.  — Я бы… тоже этого хотела, — она произносит это так тихо, что слова едва долетают до него. — Но он… остался жив.  Тэхён резко выдыхает через нос, уголок его рта дёргается в чём-то, что должно быть улыбкой.  — Что, его машина сбила? — бросает он с горькой иронией. — Говори, что хотела, и расходимся.  Она поднимает на него опухшие глаза. В них нет прежнего холодного раздражения, только усталость и что-то, что должно быть страхом. — Он в больнице. Тэхён застывает. В груди что-то сжимается, но не жалость. Нет. Это что-то другое. — После… после того как ты ушёл, — она продолжает, голос дрожит. — Он…  — Он что? — Тэхён перебивает её, шагая ближе. — Он выпил. Слишком много. За рулём…  Тэхён медленно кивает, сжимая анализы так сильно, что бумага мнётся. В голове с болезненной чёткостью складывается картинка: отец, пьяный, за рулём, авария. Ирония судьбы. Это почти зеркальное отражение того дня, когда он сам чуть не погиб. Висок начинает пульсировать от нахлынувших воспоминаний. — И? — он поднимает бровь. — Ты говоришь мне это, чтобы… что? Чтобы я пришёл к нему? Плакал у его койки? Простил?  Мать качает головой. Слёзы медленно катятся по её щекам, оставляя блестящие дорожки на осунувшемся лице. В глазах читается что-то между страхом и раскаянием. Но Тэхёну всё равно. — Нет. Я... я просто хотела, чтобы ты взглянул на него. Тэхён ощущает, как в груди закипает злость. Его губы растягиваются в безрадостной ухмылке. — Когда его фотография будет с траурной лентой, тогда взгляну. Мать вздрагивает, как от удара. — Он же твой отец... — она говорит так, будто только что сама для себя открыла эту новость. — Как ты можешь такое говорить? Тэхён начинает смеяться. Резко, нервно, почти истерично. После всего, что эти люди сделали с ним... Он не помнит, какими были их отношения в прошлом, но это не важно. Ясно и так, что они были такими же. Если не хуже. Он чувствует это каждой клеточкой своего тела, каждым шрамом, который ноет при виде этих людей. — Отец? — Он произносит это слово с такой ядовитой интонацией, что мать невольно отступает на шаг. — А ты уверена? Мать резко вскидывает потрясённый взгляд на него. Тэхён наклоняется ближе, чтобы смотреть прямо в эти бессовестные, лживые глаза. — Может, я приёмный? — он наклоняет голову вбок, как любопытный ребёнок. — Пожалуйста, скажи, что это так. — Ты... ты наш сын, — её голос дрожит. — Очень жаль. — Тэхён выпрямляется, но не отводит взгляда. — А знаешь... мне вот интересно. Почему? Мать растерянно смотрит на него, не понимая, что он имеет в виду. — Почему? — тише повторяет он. — Почему вы так поступили со мной? Я чем-то заслужил? Может, в прошлом вам что-то сделал? — Ты... ты уже задавал этот вопрос, — мать отворачивается, её взгляд скользит по стене, словно ищет выход. Тэхён чувствует, как в груди закипает что-то тёмное и липкое. Его дыхание становится чуть чаще. — Ну, так ответь на него ещё раз. Тишина. Мать судорожно вздыхает, обнимая себя за плечи. Когда она, наконец, поднимает глаза, в них читается что-то новое, более сложное, чем злость или страх. — Давай... давай выйдем на свежий воздух, — она произносит это почти шёпотом. Тэхён замирает. Впервые за этот разговор он видит её по-настоящему. Сломленную, уставшую, жалкую. И это зрелище почему-то злит его ещё больше. Но он всё же идёт за ней к выходу. Этот вопрос давно гложет его, и сам он ответа не найдёт. Даже если она не скажет правды, это будет их последний разговор. Навсегда. Они выходят в больничный двор. Мать опускается на скамью, её плечи тут же сгибаются под невидимой тяжестью, будто на спину ей положили мешок с камнями. Её пальцы нервно теребят край юбки, оставляя на дорогой ткани мятую складку. Тэхён стоит перед ней, скрестив руки на груди. Его тень полностью накрывает ссутулившуюся фигуру матери, закрывая от солнца. Он ждёт. Молчит. Впервые за долгие годы даёт ей шанс сказать что-то важное. Но в его глазах нет прощения. Только холодное любопытство, словно он наблюдает за лабораторным экспериментом. — Отец ненавидит тебя из-за меня, — тихо произносит она. — Потому что много лет назад... я влюбилась в него. Но это было не взаимно. Богом любил другую женщину. Тэхён ощущает, как в груди что-то сжимается. Пальцы непроизвольно впиваются в собственные плечи. — И ты их разлучила, — он произносит это не как вопрос, а как констатацию факта. Без удивления. — Они не были в отношениях, когда я... забеременела тобой. — Мать отводит взгляд, её губы искривляются в подобие улыбки. — Просто ходили, улыбались друг другу... Чёрт, он ради неё был готов на всё. Тэхён видит, как по лицу матери пробегает тень старой, невысказанной злобы. Она до сих пор ненавидит ту женщину — спустя столько лет. — Если он так любил другую, — резко говорит он, — то ты тут, каким местом? Мать вздрагивает. Её дыхание становится прерывистым. — На одной из студенческих вечеринок... Богом выпил слишком много и... — И тут появился я, — Тэхён резко перебивает её. — Без подробностей. Он чувствует, как к горлу поднимается ком. Его собственное существование — результат пьяной ошибки, нежеланный плод насилия или случайности. Это объясняет так много. Его детство. Ненависть отца. Холодность матери. — Да. — Мать опускает голову. — Ты стал моим козырем, чтобы заполучить Богома себе. Его родители... они не позволили бы ему отказаться от ребёнка. Тэхён вдруг начинает понимать. Он — орудие в её руках, средство манипуляции. Ни больше, ни меньше. — Богом был вне себя от злости, — продолжает она, её голос становится всё тише. — После свадьбы он начал пить. Уходить на несколько дней. Не прикасался ко мне... даже не разговаривал. Мать замолкает. Ветер шевелит её растрёпанные волосы. Когда она снова поднимает глаза, в них читается что-то похожее на раскаяние. — Твоё появление сломало его жизнь, поэтому он с самого детства ломал твою. Тэхён застывает. В груди разливается странное, ледяное спокойствие. Всё становится на свои места. Он — всего лишь пешка в их больной игре, нежеланный ребёнок, на котором вымещают обиды. — Значит, я просто ошибка, которую вы оба ненавидите. Мать открывает рот, чтобы что-то сказать, но Тэхён уже поворачивается к больнице. В его глазах больше нет ни гнева, ни боли — только пустота. — Тэхён, подожди... — её голос дрожит. Но он не останавливается. Его шаги твёрды и уверенны, каждый шаг словно отрезает последние нити, связывающие его с прошлым. Он идёт к единственному человеку, который любит его. Не за что-то, не из-за чего-то, а вопреки всему. Что до прошлого... Оно останется здесь, на этой скамье, вместе с женщиной, которая так и не смогла стать ему матерью. На втором этаже Чонгук уже выходит из кабинета, его щека украшена фиолетовой полосой. Он машинально ощупывает болезненное место кончиками пальцев, одновременно озираясь по сторонам в поисках Тэхёна. А говорил, что раньше освободится. Спускаясь по лестнице, Чонгук замечает знакомую фигуру. Тэхён поднимается навстречу, его обычно выразительные глаза сейчас пусты и безжизненны, будто выцветшие драгоценные камни. Но в тот момент, когда их взгляды встречаются, в этих глазах происходит преображение — пустота мгновенно заполняется тёплым, радостным блеском. Тэхён буквально взлетает по оставшимся ступеням и бросается в объятия Чонгука с такой силой, что тот на мгновение теряет равновесие. Его руки сжимают так крепко, словно боятся, что тот исчезнет. Чонгук, слегка удивлённый, тут же отвечает на объятие, с нежностью поглаживая его по волосам. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Чонгук, чувствуя, как Тэхён вздрагивает в его объятиях. Ответом становится лишь крепче сжатые руки. Он не настаивает, просто продолжает обнимать, давая понять, что бы ни случилось, они справятся вместе. — Я люблю тебя, — шепчет Тэхён. Чонгук чувствует, как что-то тёплое и невесомое разливается у него внутри. Он прижимает Тэхёна крепче, целуя его в висок — нежно, почти благоговейно.  — Я люблю сильнее. Они стоят так, в своём маленьком мире, где нет места прошлым обидам и боли. Где есть только они двое и это мгновение — совершенное и хрупкое, как первый снег. Тэхён наконец ослабляет объятие, но не отпускает Чонгука полностью. Его глаза сияют тёплым светом. — Пойдём домой? Чонгук улыбается, берёт его за руку, переплетая пальцы. — Домой.