Когда-то

      Когда-то в чарующих тёмных глазах юноши горел огонь, с высокими языками, сжигая самого себя. Свои детские годы проведённые в излюбленном дворе трепетно гладили неспокойное сердце, как чугунный утюг простыни. Здесь зима была самой тёплой, и лето самым жарким. Где-то, где старый подъезд не обзавёлся новыми дверьми, где побелка на стенах осыпалась при малейшем колебании, где фиолетовый шарф с шапкой набок слетают из-за бега по лестницам, с побелкой под ногами. Через несколько подъездов жил Леша, с неровном носом, белыми космами, с холодными руками. И стоя в слякоти весенней, с коробками и бабушкинскими пакетами, в окно родное глядит, прожигая в нем дыру, мечтая брань чужую услышать. Когда стекло его все такое же снежное осталось, никто снежок оттуда не прибирал, Нурлан беспомощность сполна ощутил, непотребность и горе. На вторую неделю он сам убрал остатки снега с карниза, стуча в окно раз в сотый. На сто первый ничего не поменялось. На сто второй… Сто третий стал последним. И вот он, Нурлан, стоит в потрёпанный кедах, в последний раз на двор таращится, в последний раз в окно стучит, в последний раз запахом детства дышит. На отклик матери оборачивается — та с печалью смотрит.        — Самой больно расставаться, Нур, — кладёт ладонь на плечо сына.        Тот в ответ молчит, не зная что ответить, не зная что и думать. Буквы в предложение не выстраиваются, и все что смог бы сделать — громко закричать, да вот молчит, маму настораживая, огорчая.        — С его отсутствием, ты будто все черно-белым видишь, — правду женщина говорит. — Вернётся он, Нур, может что случилось, а ты уже в отчаяние. Живи дальше.        Хочется, знает Нур, что хочется. Только трудно: в незнании жить, верить неясно во что, додумывать страшнее былого, жить без себя самого. Значит не хочется, все же.        Нурлан не знает. ***        В их новой, в разы лучше, квартире, Нурлан успел обзавестись новым видом из окна: на чужой, не свой двор, на серо-блеклый палисадник с правой стороны. Полюбить нынешнею квартиру давалось невозможно. Ни тебе речки, ни тебе другого окна. Вообще если смотреть назад, он даже радовался новым улицам, да и везде все было по-новому. Со школьными друзьями он продолжал общаться, когда даже окончил школу. С Ангелиной, как ни странно, они поступили в один университет, продолжая думать, что являются друзьями. С окончанием пар — расходились как в море корабли, не звоня, не прогуливаясь по блоку. Она не была Лешей, с которым Нурлан говорил, с которым смеялся, которым жил. Она была его старой одноклассницей, которая просто… была. И на этом спасибо.        Первый год пролетел слишком резко. Он не знал как, но держался на хорошем плаву, будто стараясь для свершения чего-то заветного, названия которому он так и не придумал. Ради Леши? Он не знал для чего. Фигура верного друга не крепчала с годами, расплываясь в сознании до миража. Ещё пару лет назад, он вспоминал пятнадцатилетнего Алексея как взрослого ребёнка, с тяжелыми родительскими разногласиями, со шрамом на руке из-за падения на лёд в возрасте девяти или восьми лет, с морщинами около глаз, с тяжёлым, очажным взглядом. Теперь же он вспоминал только его лицо, и холодные руки. И как бы ни пытался — не мог вспомнить всего. Не знал как. Всегда пытался. У Нурлана была единственная фотография, с глубокого детства, со смеющимися мальчишками на день рождения старшего. Это всё. Остался его чёрный шарф, который тот забыл у него перед своей внезапной пропажи. ***        Когда-то, вроде в прошлый четверг, Леша заделался в молчании, и на собственные мысли фыркал как бабка на лавке, кутаясь в прежний халат. Мать пятый день числилась пропавшей, и на звонки не отвечала. Один раз когда он услышал ее — было ранним утром, когда Алексей выжидал звонка трубки третьи сутки, чем значительно ухудшил себе сон. Екатерина на том проводе, обещала вернутся в среду, но вот уже четверг, часа два ночи, а ее нога и не ступала. В одинокой квартире самому Леше уже было страшно. Голые стены, холодный месячный чай в заварочном чайнике, пустой холодильник, отсутствие денег. На последние Алексей брал собственные из своих сбережений, расставаясь как с дитем. Он отделывался овощами с яйцами, исхудав на пару килограмм. Разумеется был ещё Нурик, врываясь в дом с теплом и рачками, с новым чаем, и с тёплым оттенком света, который уже не напоминал больничный. Любимый друг вытаскивал на улицу воздухом подышать, фильмы кассетные смотреть, прослушивать шипевшее радио. Леша был бы и рад, но само жилище не нравилось ему совсем. Здесь он был не в безопасности. Отойти не мог — вдруг зазвонит телефон, старый, блядский телефон. Но ноги сами приволокли к квартире друга, где тот радушно и мило его встречал.        — Ты знаешь, я совсем не понимаю твою маму, — Нурлан.        — Я тоже, она исчезает потихоньку, я не знаю почему, но добром это не кончится, — Леша нос неровный морщит.        — Да ну тебя! Пусть хоть деньги высылает, а там мы вместе прорвёмся! — Нур мизинец к лицу другу подставляет, и Лешка себя дитём чувствует. Но обхватывает в ответ.        — Прорвёмся. Улыбается широко, по-настоящему, как Нур любит. В лоб старшего клюёт, руки нежно поглаживая. В такие моменты и совсем все неважным кажется. Мать Нурлана с работы приходит, к столу мальчишек зовёт, поражаясь их крепкой дружбе как чёрный заваренный чай. Те смешинки в глазах прячут, но с женщиной смеются, яблочный пирог откусывая. Это был новый, предыдущий они залопали на удивление быстро, хоть и был гигантским. На часах позднее часа ночи, а уходить совсем не хочется: где витает солнечная забава, без больничного комнатного света. В руках чай не такой уж и горячий, живот набит в коим-то веке. В ту ночь они уснули на ковровом полу, подолгу болтая не о чем, в темноте на небо синие смотря, через широкое Нурланово окно. ***        И мир тогда сузился. Чёрный шарф в прихожей на крючке висел, когда Леша безвестно пропал. И как так белёсый не заметил пропажу? Он без шарфа ещё три дня ходил, и ни один не вспомнил. Черная ткань отговоркой служила —«Я пойду шарф отнесу, я ведь туда иду чтоб занести то, что забыли. Я не хожу туда потому что не могу усидеть на месте. У меня другие мотивы». Потом разбивал костяшки о проклятую стену подъезда, окно которого все такое же неподвижное. Шторы серые, плотные, завешаны. Нур помнил как ни один луч света не проникал сквозь них. И сколько вопросов рылось в голове: там ведь очень темно? Горит ли свет? Капает ли с крана вода? Закрыта ли дверь в комнату Леши? В холодильнике есть продукты, или на этот раз Леша не успел скупить овощи? И так бесконечно много, долго, безответно.        Нурлан плавал в незнании. Он не знал темно ли в квартире, он не знал горел ли свет, он не знал капает ли с крана вода, он не знал закрыта ли дверь в его комнату, он не знал есть ли в холодильнике блядские овощи. Не знал. Он ничего не знал. ***       И в новой квартире гуляет сквозняк, как гулял в старой, соприкасаясь с чем-то знакомым. На улице разгар весны, и неясно радоваться ли этому, когда зима уже не приносит былую радость, а весной он никогда не увлекался. Зимой он хотел делать снеговика, не понимая отчего у них с Лешей он никогда не выходил. Старший сказал что это оттого, что они ещё малы. Да вот им обоим по шестнадцать стукнуло, а снеговик так и не получился. Дурость да и только.        Нурлану повезло оказаться в душевном коллективе его новых одногруппников, с Ангелиной, и старыми одноклассниками в придачу. На лекции ходил не как на расстрел, слушая, записывая, живя будто дальше. На семнадцатилетние на Нурлана обрушилось смирение. В один день его не трепетал забытый фантомный черный шарф, фотография над рабочим столом не приносила физическую боль. Новые знакомые заставляли его улыбаться, забирая чувство вины перед Лешей, которому все улыбки были посвящены. Ангелина уже не такая раздражающая, и вроде как симпатичная. Только вот здесь на глазах чёрных слёзы наворачиваются. Если давняя дружба оставалось для него светом, то недолгие шалости упирались в горло ножом. Леша, пропавший Леша, дышать не давал, мучая Нурлана своим отсутствием, и присутствием одновременно. Любовь которую он хранил для друга, все так же бережно охранялась. И как бы Нурлан не хотел посвятить ее другому, она навсегда принадлежала Лёшке. Где синие глаза смотрят все также. Как Когда-то.       На девичьи намёки смотрел с призрениям и спокойствием, ругая своё сердце, чувство проклятой вины.        И Никто не хотел быть виноватым без вина.        И если мир закончился на пропавшем Леше, вспоминать он будет редко, живя дальше в незнании. Не зная как исправить, не зная как пережить. ***        Ох как сложно было с этим мирится. Как трудно закрывать глаза на хорошую сказку. Семнадцатилетние его прошло забавно-грустно. Отчего числился самым лучшим годом в сознательной жизни. Леша давил с меньшей частотой, уступая приятным моментам юношеской житейки. Старая квартира должна была сдаваться со следующего лета, и вроде как все налаживалось. ***        — А я ему говорю, что Катька не вариант, ну вот честно! Куда он смотрит? — негодует вроде как Ксения, или правильно Оксана… В ее руках тлеет тонкая сигарета «Vogue», которые тырит у мамы.        — Правда, правда, дай одну затяжку, — просит Геля.        — А вы что мальчики думаете? — Ксюша (или Оксана) бровями играет, забирая сигарету у подружки, докуривая двумя тягами, туша носком туфли.        — Как мы пришли к этому разговору? — спрашивает Сеня, второй хороший друг Нурлана по группе.        — Совет бы как дали, ну! — Ангелина.        — Ой да оставьте Петрова в покое, тоже мне, и что вы в нем нашли? — Сеня.        — Ну ты же парень, тебе не понять!        — Так схерали совет просишь?        — Та иди ты! Балбес.       Геля с Нурланом неловко губы кусают. Всем известно что Сене Ксюша нравится, а та на нервах ему играет, лишь бы внимание на неё обратили. Мало ей всю дорогу, видите ли! Нурлан же, должного внимания на Гелю не обращает, хотя та со школы дышит ему в затылок как пиявка. Ему со второй группы филфака Лиля нравилась: с белыми волосами и с синими глазами. У неё смешинки в глазах плещут, и челка смешная делает ее совсем девчонкой. Но Лиля характером блестела, отличая ее от всех знакомых ему девушек своей уверенностью и колким языком. То, что ему нравилась Лиля знал никто, кроме Сени, и тот хранил в себе эту тайну, как спартанец.        Красные мальборо кончались второй пачкой за месяц, означая что он зачастил пагубную привычку. Делать нечего: идёт вновь к знакомой продавщице. Очень тёплый май нагревал плечи под ветровкой, ветерок ерошил отросшие чёрные волосы. Воздухом дышится трепаче, лениво. По дороге камнями шаркает, ковыляя неровно, как словно ему опять восемь. Тогда мама его за ручку придерживала, чтоб не дай Бог свалился с высокого бордюра. Сейчас с мамой они гуляют редко, отчего расстроившийся до этого Нурлан, смирился с маминой участью работы, будто уже ничего не могло изменится. Да и надо ли? За свои семнадцать лет он понял две вещи. Первое: если не хочет — не заставляй; второе: не всегда первое работало. Можно предположить следом что являлось все бессмысленным, ведь если первая вещь со второй пересекалась напрямую, где ещё и распознать надо что из них что — легче не думать об этом вовсе. Но Нурлан думал, и третье правило гласило: смирись. Если два первых вгоняли его в незнания, то третье расставляло все по местам. Будто двух первых не существовало. Это было аксиомой, не теорией. Тут все без доказательств, просто так было и легче и понятней для него самого. Смирение тяжелый пункт из всех. Многие вещи тяжко давались, чтобы с ними смирятся. Даже если речь не про друга. Нурлану не нравилось так сильно курить, но смирение настигло его, даже когда незнание не пронеслось в его голове. С начала он знал почему курит, и мирится с этим не требовалось. Ксюша (или Оксана хер поймёшь), Сеня, Геля, Рус, Сава — не были хорошим смирением. Они были хорошим отвлечением, из-за своих шутливых мыслей не переходящих на личности, из-за несерьёзностей. Здесь не витал глубокий смысл, и не разгаданные загадки под ночным небом как было с Лешей; здесь было богохульство, неответственность, и много плохих решений. Да, Нурлан все ещё считал их своими товарищами, и неплохими товарищами. Ему интересно учится, общаться с ними, но это скорее из-за смирения. Синоним к слову отчаяние. Будь Леша рядом, они скорее поступили бы в один университет, обсуждали все заговорщически, будто скрытые ученые; искали бы нужных людей. Но Леши не было. Как и всего перечисленного. Нурлан и не искал. ***        Когда настало лето, Нурлан свихнулся с катушек. В его жизни появилось ещё более веселье, чем он себе представлял. Уверенность пробирала его с краев, и жить становилось проще. ***       Это был конец июня, когда на квартире Савы собралась вся их небольшая компания, с нарядными девчонками. Рус выглядел уже надравшимся до их встречи, почему молчал больше всех, пропадая на каждые пару минут в сон. Нурлану было неясно нехорошо. Отчего-то вырез Гели отталкивал пуще прежнего, красные губы (все же Ксюши) посылали зябкие мурашки. Он поглядел на свои длинные пальцы, теребя фаланги до красных пятен, слушая задним ухом балаболок Сеню и Саву. Последний присел рядом с хмурым одногруппником, делясь сигаретой из рук. Родные Мальборо курились не так остро, как новая шняга в горле. Он закашлялся с третей попытки нормально затянутся, смахивая слёзы, прося воды. Сава погладил друга по длинной спине, что-то вроде пальцем пригрозил не делать так глубоко, но тот его не слушал. Вставать Сава ему запретил, таращась зелёными глазами в его чёрные, чего-то ожидая.       — Вот оно, да, вот оно! — пугающе громко тянет Сава, посвистывая.        Нурлан чего-то явно не догоняет. И это раздражает. Спустя минуты три на тело обрушилась нега. Так, будто его голова ничего не весила и заместо неё был огромный мыльный пузырь. Он шумно выдохнул, замечая как все сидящие закончили курить адское месиво, уже больше походя на такую же жижу как сам Нурлан.        «Ебанный мой рот» — в голове вертелось. И вот оно вроде приятно, и чувствуешь себя грязно паршиво. Будто в чистую постель лёг после того как в лужу упал. А до этого бежал марафон. Странно. Было ли это незнание или смирение? Ведь по сути, это месиво пробует впервые, а ощущения что смирился со всеми вещами на всей планете. Что претендует на рак легких, что запускает себя и не пытается отвертеться, что потерял любимого друга и человека, воскресая и хороня его из раза в раз. И что делать прикажете?       Было все же смирением.        На третий такой раз, под уже знакомым эффектом, Нуралан ковыляет к девчонке с филфака — Лиле. Услышав от него признание в симпатии к Лиле, Геля опешила и вроде поссорилась с ним. То ли из-за косяка, то ли из-за реальной обиды. Но Нурлан плевать хотел на выходки одногруппницы и бывшей одноклассницы. Пошагал смело к подъезду девчонки, которую не раз провожал, без каких-либо настойчивых намеков. Летом вечером тепло, и голые руки хапают мирный воздух, напоминая дни на речки. Нурлан головой тряхнул, выбивая все мысли о друге. Каждый шаг давался легко, но в голове ураган. Само лето или июнь, ковырялись в стародавних воспоминаниях, перерывая не нужные ему сейчас. Лешу он коварно, отчаянно пытался не вспоминать, но не забывать. Да забудешь тут… Когда летом на траве в тени лежать прохладней чем в квартире сидеть, когда престная река на вкус как молоко с сахаром. Обгоревшие лица, а у Леши на носу пару веснушек, веселят похлеще дедовского анекдота, веселят даже молчаливо. Любые другие серо-синие глаза злят, веснушки на не том лице приносят раздражение. И как плыть по той же речке без кривого носа, и как в летний вечер без прохладной травы под пальцами? Никак. Отчего Нурлан уходит прочь: прочь от мыслей, прочь от Леши. Смирение.       Наконец от Незнания к Смирению.